Я вернусь к тебе птицей

Рассвет встречает криком чаек, и в первые несколько мгновений после пробуждений Владимир не чувствует горечи. Потом разум напоминает о себе, и утреннее умиротворение растворяется в ядовитом чувстве тревоги. Владимир издаёт негромкий стон, переворачивается на другой бок, пытаясь уйти обратно в сонную негу, но сознание уже начало прокручивать тревожные мысли. – Надо вставать, – произносит самому себе вслух, зная, что внутренний приказ придаст сил. Владивосток поднимается на кровати, потягивается, делает несколько энергичных взмахов. Зарядка – первое средство от всех трагедий. В здоровом теле здоровый дух и здоровая психика. по крайней мере, так говорит Михаил. Приходится натянуть вчерашнюю рубашку – ничего не попишешь, знал ведь, что до Японии плыть сутки – и попытаться пятерней пригладить волосы. Интересно, где на этом крейсере гальюн. В Союзе почти не экспериментируют: располагают уборные по бокам от форштевня, чтобы набегающие на нос корабля волны смывали всё дерьмо обратно в море. В Китае логика та же, и в других странах: Владимиру всегда было интересно посмотреть на чужие корабли изнутри. Море – его страсть. Владимир заправляет постель, застегивает на все пуговицы рубашку, оборачивается к двери и тут же замирает. На стуле возле выхода висит чёрная шёлковая рубашка. Кто-то заходил, пока он спал? Кто-то заходил, поправлял вещи на столе, чтобы они лежали по идеально ровной линии, вешал на спинку стула рубашку – и он не проснулся? Резко накатывает тошнота – нужно перекусить, вчерашний ужин был больше похож на испытание, и Владимир почти ничего не съел. Даже когда по разрешению Токио ему принесли европейские столовые приборы. Кто-то заходил в его комнату. Кто-то заходил в его комнату. Видит Бог, он не хотел ставить сторожок, но придётся озаботиться. Хотя бы железной банкой на ручке двери. А лучше – чем-то ещё надёжнее, что разбудит его и весь дом впридачу. Владимир продолжает кипеть, когда резко распахивает дверь, и тут же ошарашенно замирает. Вчерашний матрос склоняется в поклоне и жестом зовёт за собой. Сколько он ждал здесь? Часов в каюте нет, но судя по неяркому солнцу, вряд ли перевалило за восемь. Владивосток всегда просыпается рано. Матрос провожает его до носа корабля и заботливо, прямо при нем, достаёт новый зубной набор и чистое полотенце. Владивосток неуверенно наклоняет голову в ответ, изображая что-то схожее с японскими поклонами. Чужая культура, холодная, выверенная и далекая настолько, что Владимир чувствует себя челноком в разгар бури. Когда он выходит, матрос продолжает своё безмолвное ожидание. Застывший неподвижно с неестественно прямой спиной, он кажется восковым, и Владимира едва не передергивает. Снова возвращается мысль. кто-то был в его комнате, пока он спал. ужасно. Капитанский салон встречает чистотой и пустотой. Владимир не понимает, зачем его привели сюда, но не возражает. Садится в одно из кресел, не зная, чем ещё себя занять, начинает рассматривать пейзажи на стенах. – Доброе утро, Кадзума-кун, – Токио появляется неслышно, его ладонь ненадолго касается плеча, будто бы показывая: я рядом, и тут же соскальзывает вниз. Спокойное лицо ничего не выражает, – боюсь, сегодня я не смогу составить вам компанию на завтраке. Где ваша тетрадь? Вчера он был в костюме. Сегодня – в непривычном взгляду темно-синем военном мундире с двумя золотыми цветами на воротнике. – Для записи новых слов? Могу принести сейчас, – Владимир вскакивает и тут же опускается обратно в кресло, подчиняясь короткому укоризненному взгляду. – Не нужно, – Токио стучит по столу костяшками пальцев и, когда дверь открывается, отдаёт негромкий приказ на японском, – всё сейчас принесут, но будет лучше, если вы будете носить тетрадь с собой. Владивосток молча кивает, не поднимая взгляд выше быстро черчащих новый десяток изображений рук. Токио красиво рисует, этого не отнять. – Как вы себя чувствуете? – вопрос звучит, прорезая заучивание новых слов внезапным участием, – вы выглядели обеспокоенным. – Всё в порядке, – Владимир качает головой, продолжая рассматривать тетрадь, — просто... происходящее. Понимаете? Нужно время привыкнуть. Токио понимает – Токио вообще на удивление понимающий, когда дело касается чужого дис/комфорта. – Я надеюсь, получилось угадать с размером? – звучит очень вежливо, мягким мазком любопытства гостеприимного хозяина, но Владимира всё равно накрывает жгучая волна смущения. Бедность – не порок, а вот глупость... – Вы совсем ничего не взяли с собой. – Простите, – за доставленное беспокойство. Что бы на его месте сделал Москва? Точно не извинялся – отравил жизнь пленителя, чтобы он сам пожалел о сделанном выборе? Попытался отвоевать свободу? А если на кону вопрос не только войны на восточном фронте, но и угрозы с запада? Михаил Юрьевич потому и столица: не боится рисковать будущим. Своим и всей страны. – Вначале я посчитал ваш поступок tsuitoky – акт духовного сопротивления, но в таком случае самурай не должен принимать заботу пленителя, – Токио смотрит на него внимательно и серьезно, – сильный духом должен оставаться спокойным, какая судьба ни встречала бы его. В вас этого нет, Кадзума-кун, вы мечетесь, рвётесь, но не можете порвать цепи. Но вам это простительно, вы ещё слишком юны. Время закаляет сталь – и в вас я вижу потенциал. Владивосток молчит – на этот раз не потому, что не знает, как возобновить разговор, а желая вслушаться в слова Токио. Понять: правда ли они говорят о нем, о Владивостоке, или всё же это Кадзума-кун – похожий на него внешне, но совсем другой по характеру пленник. самурай. – Вам принесут европейские приборы, но постарайтесь всё же привыкнуть к палочкам, – Токио бросает взгляд на часы и поднимается с места, – вас не будут беспокоить до четырех. Можете свободно распорядиться этим временем. Владивосток благодарит на японском, и перед тем, как уйти, Токио – Сумида-сама, приходит в голову отрывок вечернего разговора – несильно склоняется в поклоне. Приходится повторить. С его уходом не получается расслабиться: Владимир откидывается в кресле, наконец теряя стержень, и тут же выпрямляется снова, когда ему приносят завтрак: белый рис, рыба, зелень, небольшая керамическая пила с густым чёрным соусом – вчера Токио обмакивал в него рыбу, прежде чем отправить в рот. Палочки ложатся в руки совершенно непривычно, рис падает – Владивостоку едва ли удаётся донести до губ несколько крошек, как бы он ни пытался спрессовать его. Мог бы перейти на вилку, но гордость не позволяет: что он, не справится, что ли? Чем он хуже японских детей? Кажется, что ничем, и всё равно в мучениях проходит почти час. Остывший рис не приносит никакого удовольствия, и Владимир откладывает приборы. Уже поднимается с места, думая, как найти камбуз, когда вспоминает, что перед концом трапезы Токио накрыл все пиалы крышками. Педантичность или право хозяина? Снова проявление этикета? Владимир не знает, но всё равно возвращает поднос в первозданное состояние. Нужно будет зайти в библиотеку, поискать издания для детей, вооружиться словарем или попросить о помощи Токио. Наоки. Сумида-сама – повторяет про себя мелодично звучащее имя, выходя на верхнюю палубу. Вокруг раскинулось море: живое, бескрайнее, привычное взгляду. На палубе сидит чайка. Глупая, так и не поняла, что этот корабль не вернётся в родной порт. Птица – не человек, птица найдёт новые угодья и, в общем-то, будет совершенно счастлива. Без долга. Без холодного света красных глаз. Без нависшей тени и острой боли от выверенно сильного удара в живот. Владивосток пытается улыбнуться. Не нужно думать о Москве. У него и без того много проблем, с которыми ещё нужно справиться. Новые слова, доброта Токио, необходимость шпионить. Как, если он только начинает учить язык. Никто ведь не станет обсуждать планы на знакомом для него немецком. Привалившись спиной к корпусу, Владимир открывает тетрадь. Местоимения. Глаголы. Слова благодарности. Вертит их на языке, привыкая к непривычному звучанию коротких отрывистых выдохов. Рассматривает водную гладь. Вновь повторяет. Токио находит его сам. Подходит как всегда бесшумно, но Владимир замечает его приближение ещё с другого конца крейсера. Легко быть внимательным, когда что-то учишь: взгляд сам собой цепляется за любые изменения в окружении. Токио замирает на пару мгновений, с вежливым любопытством рассматривая расслабленную позу Владимира, затем плавно и легко опускается на колени в двух шагах от него. Спина прямая, руки сложены на коленях. Ещё несколько мгновений тишины – Владимир рассматривает Токио без прежнего смущения. Здесь, в самом сердце пропитанного морской солью воздуха, на прогретой палубе, он чувствует себя свободным. – Вы усердно занимаетесь, – голос Токио звучит мягко, но отстраненно, будто его мысли далеко отсюда, – мне передали, что вам всё ещё трудно обращаться с палочками. Владивосток пожимает плечами. Глупо отрицать очевидное. – Не беспокойтесь, – Токио наконец смотрит прямо на него – черные глаза кажутся бездонными и затягивающими. Владивосток ловит себя на мысли, что не может отвести взгляд, пока чужие губы не изгибаются в улыбке и Токио не моргает, стирая гипнотический контакт, — я буду с вами, Кадзума-кун. И у вас обязательно всё получится. Владивосток благодарно кивает, и выдерживает паузу, внутренне собираясь, потом осторожно просит: – Вы можете называть меня Владимиром? Хотя бы в разговоре между нами. Токио снова удерживает свой гипнотический контакт глаз, и Владимивосток отвечает на него, опасаясь, что иначе это будет воспринято признаком слабости и неготовностью отстаивать свои интересы. Он готов. Точно готов. На все сто процентов. За эти восемьдесят лет он привык к имени и просто боится потерять его. – Вчера я был слишком ошеломлен. Сегодня, – все-таки отводит взгляд в сторону, осматривая спокойное море вокруг, – понимаю, что не хочу терять своё имя. Терять себя. – Ты говоришь об имени, подаренном тем, кто без колебаний обменял твою свободу на мирный договор, – Токио вдруг коброй подаётся навстречу, дыхание обжигает ухо, – нет, Кадзума-кун, – кладёт ладонь поверх загнанно забившегося сердца, – ты больше не в руках Москвы – в моих. И я не хочу повторять обласканное чужими губами имя. – Пожалуйста, – повторяет негромко, не пытаясь отстраниться — да и некуда, он прижат спиной к обшивке корабля. – Нет, – Токио ещё долго смотрит на него, едва ощутимым теплом обжигая губы, пока наконец всё же не отстраняется и не принимает снова свою неподвижную позу на коленях, – лучше вернёмся к изучению языка. Это принесёт больше пользы, чем продолжение спора.