your old pointe shoes

🩰

Всё вернулось на свои места. Всё тот же кабинет и та же сцена, те же люди, тот же танцмейстер Пак Сонхун. Будто ничего не произошло. Сону нравилось в людях то, что они не интересуются им и его жизнью. Казалось, что они просто дают ему волю действий, возможность быть в одиночестве. Однако, это также выглядело так, словно его вовсе не существовало, как пустое место. Будто упади замертво в эту же секунду, все просто пройдут мимо, если ещё не наступят. Ким не знал, как к этому относиться. Общество его напрягало и всё время хотелось от него отдохнуть или вообще избавиться. Понимать, что если ты всё же внезапно покинешь этот мир и никто не будет горевать, было даже успокаивающе. И всё же, оставаться здесь, когда ты знаешь, что ты значим, что есть ради кого — то, что заставляет жить. Всего один человек и умереть раньше него покажется эгоистичным. Один человек, который не должен застать парня с остывающей кровью. Потому что жить дальше, зная, что любимый мёртв — хуже самой смерти. Репетиции соло-выступлений к конкурсу смешиваются с обыденностью. Практически каждый месяц руководство обязывает участвовать в домашних и выездных концертах. "Учавствовать" значит служить фоном для профессиональных танцоров, в том числе, и для танцмейстера Пака, который продолжает выступать, совмещая это с преподаванием. В этот раз это поездка в Пусан, а к показу планируется «Дон Кихот». Киму нравился он, но только в том случае, если сам смог занять роль Китри. В этой постановке ему было бы всё равно, какую из важных партий брать, главное, чтобы важная, если бы роль Базиля не пренадлежала танцмейстеру. Когда Сону среди стадо совершал одинаковые движения: топтался на месте, делая вид, что происходящее вызывает интерес и махал руками, Пак сиял без него. Ким солгал, если б сказал, что не завидует тридцатилетней танцовщице, занявшей роль Китри. То, как они касаются друг друга, улыбаются и идеально смотрятся в постановке, раздражало Сону, а больше всего.... Черт, обязателен ли в конце этой сцены поцелуй? Парня бесило всё: ребята из кардебалета, в котором он состоял, та красивая балерина, сама постановка. Его щека изнутри была истерзана зубами, которые продолжали её грызть, даже, когда чувствовался металический вкус крови. Но, нет, всё-таки не всё раздражало... Даже не смотря на неприятную постановку, где мужчина всячески касается женщины, а она его (хорошо, что лишь по работе) танцмейстер Пак был прекрасен, как всегда. Его движения, мимика, лицо, тело заставляли залипать Кима во время репетиций. Он ловил себя на мысли, что то — самое страшное для артиста — сидеть в зале во время показа, он мог сам захотеть, чтобы вновь смотреть на Сонхуна. Чтобы ничто не отвлекало. Да, Сону ощущает себя влюблённым, так еще, кажется, ревнивым дураком. Он признавался танцмейстеру в своих чувствах, но это совершенно не говорит о том, что он может предъявлять ему претензии. Сонхун, ведь, не ответил, значит они друг другу всё ещё просто никто или ученик и преподаватель, знающие друг друга чуть ли не всю кимову жизнь. Однако, Ким хотел бы поцеловать танцмейстера у всех на виду, как в постановке, но, чтобы...по-настоящему. У парня всегда как-то находится причина ошибаться. Сейчас она выглядит, как счастливый Базиль, бросающий гитару. Он отвлекается на свою возлюбленную, пришедшую на площадь с подругами. А мог бы в реальной жизни Сонхун бывать в роли Базиля, слепо следующего зову сердца? Мог бы и он вот так влюбиться, чтобы бороться за любимого человека? Ким не знает. Он не знает, что вообще чувствует Пак к другим людям, что чувствует к Киму. Это ощущалось так, словно ты кричишь в чёрную дыру, а она тебе не отвечает, даже эхом. Он, как-то сказал: «...мне не всё равно», но так ли это на самом деле или он просто чувствует вину, или ответственность за танцоров из кардебалета, которым руководит. Улыбка Сону спадает, а тело движется бесчувственно, словно само по себе, без подачи сигналов мозга. — Ким Сону? И как он успевает танцевать на своей позиции и следить за бэк-танцорами, никто не знает, но мужчина серьёзно и внимательно относится ко всему. Все, танцевавшие уже четвёртый час подряд, без продыху, замирают, раздражённо глядя на парня. Он безэмоционально проходится взглядом по всем и возвращает его к танцмейстеру. — Как собираешься передавать чувства зрителю, если сам не проникся? Пак знает Кима, как сверхстарательного парня, который выкладывается на полную, даже в незначительных ролях. Но сейчас, кажется, его что-то беспокоило, следовательно, понимание этого беспокоило и самого Сонхуна. Сону, словно, думал не о балете, а это совершенно на него не похоже. Ким не понял, как так резко стал тем, кому делают замечание при всех; как стал центром столь нежелательного внимания. Он лишь стоял молча, не собираясь что-то говорить, да и не зная, какие слова подобрать. Он-то проникся чувствами, но совершенно не теми, которые требовал от него танцмейстер. Сонхун ещё с мгновение ждал ответа. Он не стал ещё больше ругать парня, а после просто велел заново включить запись аккомпанемента первой картины первого акта, чтобы прогнать всё с начала. — Ещё раз без ошибок, а дальше у кого-то всё на сегодня, — обращается он к своим ученикам, — а кто-то идёт на индивидуальное занятие. Снова эти бесячие вздохи, снова эти осуждающие взгляды, снова недовольство в воздухе, но больше волнует снова первая картина и первый акт, в котором снова...поцелуй.

🩰

Сону будто вдохнул новую жизнь, когда общая репетиция закончилась и, когда один танцор — Пак Чимин — завершил своё индивидуальное занятие, пока Ким за кулисами ожидал своего, оттачивая главные движения. Для конкурса выбор пал на соло-вариацию из балета «Пахита». Сонхун не возражал, зная какими способностями и, тем более, упертостью обладал Ким. Это довольно сложная партия, требующая большого количества прыжков и лёгкости в движениях, чем потенциально Ким мог справиться. Чимин, тяжело дыша и допивая последние капли жизненно необходимой воды из бутылки, направляется к закулисному выходу со сцены, когда он с танцмейстером обсудили проделанную работу. — Он выступит с "Корсаром"? — интересуется Ким, выходя на сцену и оглядываясь на уже закрытую Чимином дверь. Он лишь изредка бросал взгляды на однофамильца танцмейстера, когда сам был с наушниками в ушах и выступлением Николая Цискаридзе на экране телефона, разбираясь в движениях и повторяя их. — Да,  — спокойно отвечал Сонхун, продолжая стоять с блокнотом для заметок, записывая то, что подметил во время занятия с Чимином, — Он давно этого хотел. С самого первого дня здесь твердил о «Корсаре». — Не знал.., — тихо произносит Ким. Сонхун отвлекается от записей, чтобы взглянуть на Сону, который выглядит довольно задумчивым после своих же слов. Пак понимает, почему. Ким не был эмпатом. Он даже не знал всех танцоров из кордебалета по именам, не говоря уже о фамилиях, а тут какой-то факт из жизни — цель всех лет обучения. — Тебе поставили довольно позднее время для репетиции, — напоминает Пак, привлекая к себе внимание младшего, — Давай не будем его терять. Сону вздыхает, зачесывая рукой волосы назад и двигаясь ближе к танцмейстеру. — Да..., — проговорил Ким, выставляя перед Паком свой телефон и перематывая на определённый таймкод, — вот эти поступательно-вращательные движения.., — хмурит брови, — могу сделать четыре или пять, но, чтобы закончить круг... не выходит чисто. — Продемонстрируй, — коротко отвечает Пак. Парень включает свою запись аккомпанимента соло-вариации «Пахита», оставляя свой телефон с наушниками на колонке, а сам уходит за кулисы. Как только, он начинает поступательно-вращательные движения всё становится ясно. Оказывается, Ким просто всё время забывает напрягать все мыщцы. В этом нет ничего сложного, нужна лишь внимательность, которой почему-то Сону сегодня обделён. — Ещё раз, — коротко говорит Пак, надеясь на то, что в этот раз Сону сам заметит свой недочёт. Не замечает... Снова и снова, Ким повторяет одни и те же движения под одну и ту же музыку, заканчивая всё, ироничным для сей ситуации, поклоном.   — Ты устал? —  спрашивает Пак, когда музыка вновь перестаёт играть. Сбивчивое дыхание не позволяет младшему сразу ответить на вопрос, но он бы и не сказал, что устал. Делает глубокий вздох, раскрывая лёгкие. — Нет.., — едва слышно произносит младший, заглушая тихину своим шумным дыханием. — Тогда в чем дело, Ким Сону? Парень лишь вопросительно поднимает свой взгляд на серьёзно требовательное лицо старшего. Младший просил направить его и указать на недочёт, который мешает чисто прогонять танец, но никак не думал, что будут задавать вопрос ему. — Ты снова невнимательный. Это значит, что либо ты устал, либо тебя что-то беспокоит. Сону не думал, что это заметно. Выкладывался, как всегда, на полную. Как ему казалось. Значит, только казалось, ведь со стороны виднее. Парень отводит взгляд, в сторону своих лежачих на стуле бутылки и полотенца. Он просто решает, молча, пойти туда, за кулисы, чтобы в этот же момент попытаться будто сменить тему разговора. Старший непонимающе идёт вслед за ним, чтобы услышать ответ, но слышит лишь: — Вам нравится балет «Дон Кихот»? — Ким Сону, ответь на воп.. — Так вот, — перебивает младший, всё ещё стоя спиной к танцмейстеру, чтобы он, не дай бог, прочёл его эмоции, — что, если б я сыграл роль Китри? Повисает тишина, давящая на лёгкие Кима. Он продолжает стоять у стула со своими вещами, не касаясь их, но буравя глазами, и чувствуя такой же взгляд, но только на своем затылке. — Ты бы справился.., — звучит гулко в повисшей тишине. Единственное, что летает в воздухе, отражаясь от стен зала эхом. Не было ответа, который ожидал Сону. Он лишь желал, чтобы он последовал за вопросом. Но такой вызвал у него смущенную улыбку, которую он старательно прячет собой. Появилась такая, будто слова, произнесённые Паком, вмещали в себя смысл шире, чем просто одобрение. — Уже очень поздно и обещали дождь, — вдруг спокойно говорит Сонхун, судя по голосу, удаляясь куда-то на сцену, — Я отвезу тебя домой. Парень склонился над стулом, складывая в свой спортивный мешок бутылку и полотенце, а затем вышел на сцену за другими вещами, лежавшими на колонке. Сонхун вернулся к записям, пока Ким собирался домой. — Ты забываешь напрягать все мышцы, — говорит Пак, не отрываясь от блокнота, — и...не передаешь чувства, — после с мгновение, оглядывает, уже стоящего рядом с ним, парня, но, вздохнув, решает это оставить на следующее занятие, — Ладно, Ким Сону, на сегодня всё.

🩰

Духота оседает на улицах, не давая свободно дышать. Небо обволакивают серые облака, готовые вот-вот прорваться, как гнилая водосточная труба. Невинные сгустки пара и превосходное творение Ференца Листа превратились в ненавистное, в глазах Сону, напоминание о том, через что ему пришлось пройти, чтобы сейчас, будучи в возрасте семнадцати лет, продолжать держаться за то, что пытаются нагло отобрать, сталкивая с занятого места и внушая, что это ему не нужно. Сону ненавидит серые облака. Чёрная Астон Мартин разрезает сухой воздух, проезжаясь шинами по раскалённому асфальту. Кажется, что всё вокруг, кроме неё, замерло в безмолвной духоте. Глядя на часы, можно было бы ожидать прохладу, но она видимо не собирается возвращаться, пока не заплачет небо. Благо система климат-контроля спасает. — Это ведь были вы? — спрашивает Ким, глядя в тусклое ночное небо сквозь своё отражение в стекле. Каждый раз, посещая занятия по музыкальной грамоте, Сону впитал в себя этот страх — ненависти и препятствий на пути к мечтам и желаниям, которые он не сможет преодолеть, вместе с пьесой, беспрерывно бегающей по клавишам фортепиано. Она служила наказанием, когда ученики делали что-то не так. Случалось этого практически постоянно. Дети должны были заучивать её, словно молитву и идеально исполнять. Не получалось? Допускал малейшую ошибку? Ребёнка останавливали, дабы он начинал заново, причитая при этом: «Если настолько бездарны, вам лучше уйти и не позориться». Проходя мимо кабинета музыкальной грамоты, люди только и слышали, что игру пьесы «Серые облака» Ференца Листа. Это было для Сону тем, что происходит на подсознательном уровне. Ведь если с человеком повторять одно и тоже действие на протяжении нескольких лет, разве не очевидно, что это останется на подкорке разума с ним на всю жизнь? — Что? — отвечает вопросом Пак, окидывая Кима быстрым взглядом. — Вы были тем, из-за кого он больше не преподает музграмоту? Это было понятно лишь, потому что исчез он сразу после того инцидента. Сону раньше не предавал этому значения и старался не вспоминать вообще, но эти серые облака будто хотели обратного. — Как ты узнал? — спокойно бросает Пак, стараясь не отвлекаться от дороги. — Да бросьте, это очевидно, — слегка хмурится Ким. Они продолжали ехать в молчании, слушая, как по машине начинают барабанить капли дождя. Быстрыми дорожками они плывут по глянцевому покрытию и прозрачным стёклам, оставляя за собой маленькие ручейки. Дворники упёрто скользят по лобовому стеклу, стараясь стереть всю влагу. Умиротворяющую тишину прерывает раздражающая вибрация телефона, от которой  будто всё вокруг начинает неприятно вибрировать. Ким пытается игнорировать, продолжая смотреть на тучи, но выходит плохо. — Может ответите? — не выдерживает Сону, не поворачивая голову. — Это твой, — невозмутимо отвечает Пак. Ким, нехотя, косится на свой телефон, беспокойно лежащий на подлокотнике между сидениями. Свечение от фонарика продолжает беспрерывно мигать вместе с время от времени прерывающейся вибрацией. На экране корейскими буквами белым по черному выведено «Госпожа Ким». С мгновение, Сону медлит, прежде, чем всё-таки взять трубку. — М? — лениво тянет Ким, слушая информацию, которая его явно не интересует, — Как обычно. Я бы больше удивился, если бы было наоборот, — отключается, тяжело вздыхая и возвращая телефон на подлокотник, а своё внимание к чертовым облакам. Машина сворачивает с трассы на безлюдную улицу к комплексу домов, переминая разбросанные камни. Улица купается в дождевой воде и жёлтом тепле свечения множества фонарей. Асфальтированная дорога не украшена множеством трещин, а по обочинам у тротуаров рассажены разномастные цветы, среди которых больше зелёных кустарников. — Кто звонил? — Мама. — Во сколько твои родители будут дома? Сону хмыкает, забавляясь правильно заданному вопросу: — Не сегодня.., — и немного подумав, — может завтра вечером... Они останутся на работе, пока не закончат работать над каким-то важным проектом. — Это разве не нарушение прав работников? — проговаривает Пак, мысленно поражаясь совершенному спокойствию Сону. — Как генеральный и креативный директор они должны подавать пример, — вяло тянет младший, — Тем более, сказали, работают с каким-то сверхбогатым спонсором, собираясь расширить компанию. А чем быстрее они выполнят план, тем больше прибыли, — снова тяжелый вздох, — они помешаны на деньгах. — Ким Сону, нельзя так отзываться о родителях! — строго упрекает Сонхун, переводя взгляд на Кима, когда паркуется у его дома. Ким лишь безэмоционально смотрит в ответ, наблюдая в глазах напротив щепотку беспокойства. — О них можно, — хватается на свои вещи, поворачиваясь к выходу, — Я пойду... Но не выходит, а стопорится, держась за ручку мгновенно вспотевший ладошкой и что-то обдумывая. Сону ненавидит своих родителей за то, что позволяли ему всё, кроме того, чего он действительно желал. Однако находится в большом доме, когда все работники уходят, без них не мог. — Пойдёмте со мной? — звучащее, как просьба. — Не думаешь, что это опасно оставаться со взрослым мужчиной наедине? — Мы уже оставались только вдвоем...и не раз. Даже сейчас...мы вдвоём. — Это другое... — Так... что? — игнорирует аргументы старшего Ким, — Я не могу... оставаться один.., — есть много причин, но озвучит он кратко и самое главное, — я боюсь. (бессоница, ломота во время дождя во всем теле, кошмары и, банально, одиночество. Последнее звучит забавно, учитывая, что он в нём практически живет) Ответа не следует, а лишь звук открывающейся двери, впускающей дождевой воздух в салон, а следом и — захлопывающейся. Ким так и сидит, боковым зрением замечая, как Сонхун под зонтом обходит капот Астон Мартин, настигая сторону младшего. Всё так же безмолвно он открывает дверь, опираясь о неё, а свободную руку протягивает Сону. — Пойдём.

🩰

— Вы голодны? — интересуется Ким, когда они ступают в прихожую дома. Здесь царит довольно приятная атмосфера комфорта. Тёплый свет, только зажжённый Сону. Запах недавно прошедшей уборки. Белые полы, словно со сцены большого зала, отражающие всё множество лампочек с потолка и люстры. Мебель, которая виднееся с прихожей других комнат залита цветом айвери. Стены взмывают ввысь, ограничиваясь зеркальными потолками, и окрашены в оттенок гейнсборо, добавляя больше хмурости в сегодняшнюю ночь. Гнетущая тишина, усиливающая каждый шорох и легкое дыхание парней, отгоняла уют, как казалось Киму. Он просто не мог находиться в большом доме совершенно один. Не то, чтобы он смотрел много ужастиков или тру-крайма, а само чувство одиночества усиливалось, заставляя его думать обо всём гораздо больше, чем обычно. Тут и приходит бессоница, ломота в конечностях и, порой, головные боли с тошнотой. Ким снял верхюю одежду, вешая её на крючок, а после небрежно стянул ногами ботинки. Закончив с собой, Сону выпрямился, взглянув на всё ещё стоящего на пороге танцмейстера. — Раздевайтесь, — проговорил Ким, не задумываясь, как это звучит со стороны, но через мгновение, — то есть снимайте одежду...верхнюю, — зачем-то добавил, усугубляя неловкость сказанного. Пак был, как всегда, невозмутим, он лишь посмотрел на парня нечитаемым взглядом, а после всё-таки снял с себя верхнюю одежду и стянул ботинки. — Так, голодны? — повторяет вопрос Сону, когда они уже доходят до порога кухни. — Я не..., — но попытку отказаться от предложенного позденного ужина прерывает совсем несогласный с хозяином желудок, на что младший лишь усмехается. — Не противтесь своим желаниям, танцмейстер Пак, — комметрирует, проходя в глубь комнаты. На кухонном столе быстро появляется большое количество еды, наставленной лёгкими привычными движениями рук Кима. — Еда только приготовлена, — подмечает танцмейсер, когда уже усаживается за стол. — Это, тётушки стараются перед приходом всех домой. Старший лишь понимающе кивает, пробуя первую ложку супа на вкус. Аппетит приходит во время еды, а когда еда вкусная, то — мгновенно. Сонхун только думал, что не хочет есть. После зова из глубин пищевода считал, что слегка. Но засомневался, когда на столе не осталось никакой еды. Съел даже всё кимчи. — Так, что вы "не"? " Я не... знаю, как тебе сказать, что я съем всю еду, которую ты мне предложишь"? — смеётся Ким, умиляясь лицу Пака, дожевывающего последний листик капусты, — тётушки обрадуются, когда увидят, сколько я съел один. Нет, Сону-то поел и даже наелся, но из всего приготовленного — только пятую часть. Он смотрел на сытого Сонхуна, который, видимо, думал, что сказать. — Кто первый в душ? — резко, как обычно, меняет тему младший, собирая посуду в гору и складывая в посудомойку, — Я никогда не боролся за очередь в душ... Давайте решим на кнб? — на полном серьёзе спрашивает Ким, разворачиваясь к Сонхуну. — Иди первым. — Так будет скучно. Младший подходит к танцмейсеру, чтобы встать рядом, нависая над ним. Он поднимает руку, сжимая её в слабый кулак, мол: "го?", что вызывает у старшего усталый смешок. Он поднимает свой кулак в знак некого согласия. — Первые ножницы, — напоминает парень, внимательно смотря в глаза Сонхуна, — Раз, два, три... По канону: ножницы и ножницы. Снова, но уже безмолвно, качают кулаками три раза... Вновь ножницы и... бумага. — Всё равно идешь первый, — будто возмущается Пак со спокойным лицом и тоном голоса. — Зато решилось не скучным образом, — хотя, как сказать, "не скучным"... Слишком быстро и просто, — хотите три раунда? — Нет, иди, — резко отвечает Пак. — Как хотите, — пожимает плечами младший, отходя от танцмейсера, а после вовсе покидая помещение. Он пошёл в свою комнату, взяв все необходимые вещи и направился в душ. К удивлению для самого себя, Ким пробыл в ванной комнате не больше двадцати минут. Видимо, нахождение в доме ещё одного человека, претендующего на душ, оказало влияние на его совесть. Выйдя из пропахшего мятой помещения, младший увидел в гостинной на деване Сонхуна, который сразу встал, когда услышал звук открывающейся двери. Тот почему не пошёл дальше, а встал, смотря на Кима моргщими глазами. — Что? Удивлены, что я не в бондаже? Не каждый день вы видите меня в домашней одежде. Проблема младшего было то, что, как он привык ходить дома в пижаме, совершенно не так, как обычно люди носят ночные рубашки. Она была полностью растегнута. — Да, не каждый.., — отвечает танцмейсер, направляясь в сторону ванной комнаты. — Вам нужна сменная одежда? — спрашивает Ким, когда сам уже идёт в гардеробную за другой пижамой и достает её, — Вот, — вернуться обратно к старшему, вытягивая перед ним, — Она папина. Должна подойти.., — Сону непонимающе глядит, когда старший всё ещё не берёт из его рук вещи, — Не беспокойтесь она новая и ему не понравилась. Он её не носит и.., — тычет ближе к лицу, заставляя взять в руки пижаму, — полотенце в тумбачке. Берите бордовое. Оно тоже новое. Сонхун пробыл в душе более получаса. Киму, казалось, что уже нужно взламывать дверь, звонить в скорую, полицию, ФБР или ещё какие-нибудь инстанции. Конечно, он не стал бы, но такие мысли в голове пробегали, как те же тараканы, которые порой мешают ему жить. Сону успел уже раз сто зевнуть, раз десять поскролить ленты соцсетей, подготовить спальное место для Сонхуна, пока тот всё продолжал принимать душ. — А вы долго.., — сразу же проговорил младший, когда Пак вышел из ванной комнаты, стараясь проморгаться слипающимися глазами, — Как с вами можно жить, если вы так долго принимаете душ? Но признаться, Сонхун выглядит ещё более (хотя куда "более"?) привлекательно, когда выходит из душного помещения с распаренной кожей, влажными разлахмоченными волосами, пахнущий, как сам Сону — мятой, но смешанный с запахом тела танцмейстера. Этот аромат сразу вывалился из помещения, как только дверь отперлась, разносясь ещё на пару метров вокруг. — Я живу один. — Повезло, — лишь заключает Ким, — вот в этой комнате вы будете спать, — указывает на помещение для гостей, находящееся прямо между ванной и комнатой самого Сону, — я за стенкой. — Тебе так будет лучше? — Да..., думаю, должно быть, — неуверенно отвечает младший, слабо веря в свои слова. — Тогда.., — медлит Пак, уже направляясь в сторону места своего ночлега, — спокойной ночи, Ким Сону? — Да, спокойной ночи, танцмейстер Пак.

🩰

Сон, как бы не старался Сону, не хотел пробираться в его голову. Он будто намеренно обходил его стороной. В доме была полнейшая тишина, давящая на ушные перепонки. Даже при нахождении за стенкой ещё одного человека, ничего не изменилось. В том то и дело, что он за стенкой. За окном всё так же плыли серые облака, плачущие навзрыд. Может они проливают столько слез, потому что не заслужили ненависти к себе от Сону. Вероятно. Но парень не намерен извиняться. Ещё с получаса повертевшись в постели и минут десять глядя в окно, уже без надежды на сон, Сону решает выйти из комнаты. В коридоре он может слышать мирное сопение старшего, который даже не прикрывал дверь, оставив довольно большой зазор. Ким уже отсюда видит, что тот мужчина и спит прекрасно и, довольно, мило. Он лежит на боку. Ноги его скрыты одеялом, одна рука нависает над полом, прижатая у основания телом, другая — спряталась под подушку, будто поддерживая голову. Сону проходит внутрь, машинально прикрывая за собой дверь. Его хоть и умиляет поза сна старшего, но всё же беспокоит тот факт, что Пак отлежит руки. Ким почему-то у самого входа оставляет свои домашние тапочки, осторожно шагая дальше на полупальцах. И так же бесшумно присаживается у самой кровати на пол. Ладони младшего, как к хрупкому изделию, касаются руки Сонхуна, навесающей над полом, чтобы медленно, едва дыша, уложить её на постель рядом с самим телом. Следом на очереди вторая рука, которая находится под подушкой и головой. Сону, тихонько вздохув, продолжает свои действия, пытаясь оттянуть уже другую руку. Это получается, но с трудом. Кажется, что Пак вот-вот проснётся, но этого так и не происходит. Он всё так же продолжает мирно сопеть, лёжа на боку. Сону не решается сразу уходить. Зачем, если выпал такой шанс позалипать на танцмейстера вблизи? Будто экспонат в Третьяковской галерее. Павел бы точно приобрёл такой, если он был бы картиной и существовал больше, чем пару столетий назад. А Ким сейчас готов заплатить все свои деньги, дабы смотреть на него всю жизнь, но никогда никому не показывать. Да, парень был бы эгоистом и жадиной, но счастливым. Словно завороженный зрелищем, Ким поднимает свою руку, чтобы едва касаясь кончиками пальцев начать выводить чётко выраженные черты лица. Рука парит над носом, линией челюсти, губами. Реснички Пака начинают подрагивать, как будто тот видит какой-то беспокойный сон. Киму, казалось, что перед ним реалистичный экспонат, но это действие заставляет вспомнить, что он живой, настоящий и лежащий перед ним в уязвимом состоянии... Дрожащая рука тянется к краям ресниц, проводя вдоль ряда одного глаза. Волосинки под кожей такие мягкие и едва ощутимые, но, как брови, густые и чётко выраженные, как родинки. Боже... Родинки. Сону так давно мечтал их коснуться.. хотя бы одной... хотя бы раз... Сколько их? Они выпуклые или не ощутимые под косаниями? Парень, закусывая губу, чтобы не дышать слишком громко, начинает призрачно тыкать по каждой... Одна... Вторая... Третья... Их четыре... Да, это информация без которой.... А, нет, Сону и без этого плохо спит. И всё же это казалось важным. Он чуть сильнее касается танцмейстера, подмечая, что они не выпуклые, а такие же совершенно гладкие, как сама его бледная кожа, отчего не замечает пробуждения Сонхуна. Тот продолжает лежать, выжидая, даже, когда Сону, не отстраняя руки, замирает. Точно...реальный, живой перед ним. Сердце бешенно скачет внутри, каждый раз шумно ударясь о рёбра, дыхание ускоряется, повисает густое напряжение, подкрепляемое давящей тишиной. Секунды? Минуты? Сколько прошло времени? Их не волнует. Какие мысли сейчас крутятся в головах друг друга — это всё, чтот сейчас имеет значение. Непонятно для самого Сону, на его щеке чувствуется весьма ощутимое тепло чужого прикосновения. Рука Пака теперь покрывает её, поглаживая большим пальцем мягкую кожу. — Я люблю Вас, танцмейстер Пак, — шепчет Сону, рассекая густоту напряжения повторением признания и спеша в этот раз разъяснить быстрее, чем ему откажут, находясь неприлично близко к чужому лицу, — я раньше не говорил, почему... и раньше говорил, что просто нравитесь, но, нет, я люблю, — нервно сглатывает, боясь шелохнуться, чтобы рука не исчезла с его щеки, если это поможет, — Вы позволили мне сиять. Вы были тем, кто смотрел на меня, когда я сиял... Я вовсе не понимаю, почему должен объяснять свою любовь вам... Это тяжело. Я озвучил лишь одну из причин, но все они значимы и их не сосчитать. Я просто люблю... Нет, это не подросткое... я не ребёнок... не ваш младший брат, племянник или тем более сын... я проникся чувствами...я хочу быть вашим Китри, — говорил он на одном дыхании, когда слова сами лились из его рта, пока его не перебили довольно вкрадчивым ответом... похожим на то, что делают Базиль и Китри в конце сцены, но только... по-настоящему... Мягко, нежно, неуверено, трепетно, слегка косаясь губами друг друга. Призрачное, словно что-то нереальное, но долгое, словно уверяющее, что является... ...настоящим.