Čertice

Et factus est in corde meo quasi ignis exaestuans

claususque in ossibus meis;

et defeci, ferre non sustinens.

Jeremias 20:9

      Пальцы предательски дрожали. Пани сжала кулаки, впилась коротко остриженными ногтями в мягкую кожу перчатки, но дрожь лишь усилилась — будто тело насмехалось над волей. Адреналин, ещё недавно горевший в жилах яростным пламенем, отхлынул, оставив после себя пустоту и странную, липкую слабость.       И звук.       Несмолкающий сухой хруст.       «Совсем сбрендила. За оскорбление — пальцы… и, кажется, ногу… Не лечила — калечила…»       В бедро ей ткнулся мордой огромный желтоглазый пёс. Со сдавленным вздохом она резко разжала кулаки и опустила ладонь на могучую шею зверя. Пани присела на корточки перед псом, уткнулась лицом в жёсткую шерсть и неразборчиво пробормотала:       — А вдруг он не придёт, Самсон? Вечереет… Времени в обрез.       Пёс лишь лизнул её руку, не вникая в людские расчёты. Ещё один вздох — и пани резко поднялась, жестом отправляя пса на место. Остальная свора сторожила за дверью — щеколды здесь не водилось, да и места в комнате было слишком мало.       Одно движение — и на стол из холщовой сумы, прежде небрежно забытой на стуле, вывалились: свёрток с засушенными травами, щепа, почти чистые тряпицы, склянки с мазями и отварами. Она проверила кисляк в кувшине (полон!) и принялась сортировать стебли и корни, думая, что лучше подойдёт для лечения, если Чёрт соизволит появиться.       До этого дня не нашлось ни души, кому можно было бы доверить налёт на обоз королевского камергера — да ещё без гроша аванса. Смех, да и только! Разбойники любят серебро, а не чужую месть. Из вариантов оставалось пойти одной — но то ж самоубийство чистой воды. И вместо этого капризная Фортуна смилостивилась, подсунула ей последнюю, безумную карту.       Его Светлость пан Гинек из Кунштата и Евишовиц. Сухой Чёрт.       Богемская притча во языцех — его прозвище пани слышала в каждой деревне по дороге сюда, вперемешку с похабными байками и суеверным страхом. В корчмах о казни говорили как о деле решённом, спорили лишь, выдержит ли виселица и сколько дней он протянет, прежде чем захрипит. Имя его произносили так, будто оно уже было вычеркнуто из списка живых.       А он был тут.       Пьяный.       Живой.       Злой.       Фортуна любила такие шутки.       Из глубин памяти, будто из-под толщи пепла, всплыл голос отца — усталый, грустный: «Бедный Гинек… Славный был малый. А теперь — Холоубек, грабежи, насильство… Его взбалмошный брат отродясь такой, но этот…»       «Был».       Это слово не вязалось ни с виселицей, ни с тем, кем теперь пугали детей. Того юного героя войны, долговязого, неуместного, которого пани видела на приёме в прошлой жизни, мир уже похоронил — вместе с его честью и неловкой горячностью.       Повешенные не стареют. Они остаются такими, какими их запомнили.       Но этот — старел.       И жил.       И, кажется, стоял сейчас по ту сторону двери.       

***

      Чёрт ввалился в проём, с силой захлопнул дверь и привалился к ней спиной, давя всей тяжестью. Гнилая древесина жалобно затрещала, но выстояла — как и он сам, хоть тошнота и подкатывала к горлу с каждым хриплым вздохом. Годы брали своё: старые раны от доброго меча давно зарубцевались, а вот новые — мелкие, унизительные — ныли пуще прежних.       Воздух в каморке был спёртый, пропитанный затхлостью плесени и трухой соломы — и едва уловимым, но въедливым шлейфом хвои. Гинек втянул его ноздрями и сдавленно охнул: контраст с вонью таверны резанул по живому. Колено ныло, простреленное бедро горело огнём — спасибо Кубенке, курве пьяной, меткой только когда не надо. Хотя если бы не он с Жижкой и Индро под Хоршаном, сейчас вороны клевали бы глазницы Чёрта, а его тщедушное тело болталось бы в петле под сенью векового дуба.       Лучина освещала комнатку шагов семь длиной. Продавленная кровать с соломой, прогнившей от пота и греха прежних постояльцев; стол на трёх ножках, чья четвертая давно сдалась под натиском чьего-то пьяного гнева; сундук, покорёженный неумелыми попытками взлома — вот и всё убранство. Ни намёка на уют — голые доски, пропахшие плесенью да отчаянием. Под стать хозяйке.       У закоптелой двери, слившись с тенями, лежал огромный желтоглазый пёс. Его прищуренный взгляд неотрывно следил за каждым движением Чёрта, взвешивая угрозу. Двое других, помельче, дремали у лестницы — живая цепь, отрезавшая путь к отступлению. Чёрт отметил их ещё на подходе, но псы лишь оскалились — не удостоили рычанием, не сочли достойным противником.       В сгущающемся полумраке взгляд Гинека наткнулся на фигуру у крошечного окна — прямую, не согнувшуюся ни от тесноты, ни от его появления. Не как лекарка с тракта — как пани, которой с детства вбивали выправку в спину.       Чёрт скривился.       Значит, не привиделось тогда, внизу.       Он стиснул зубы, попытался выпрямиться в полный рост — и упёрся макушкой в притолоку.       — Ну что, железная пани? — голос хриплый, без надрыва. — Явился, как обещал. Где твои сказки про…       Горькая слюна с привкусом желчи склеила горло. Чёрт скривился и вздрогнул: холодный пот струился за шиворот, смешиваясь с грязью.       — На кровать, — ровно перебила она, не оборачиваясь; голос без эмоций, словно пономарь читал заупокойную. — И уймите глотку, пан Кунштата и Евишовиц. Ваши вопли оглушили полкорчмы — пожалейте вторую половину.       На секунду повисла тишина. Гинек замер на вдохе. Челюсть свело. Это имя он давно не слышал вслух — разве что в приговорах.       «Откуда?..»       В корчмах его звали иначе. Короче. Грубее. Удобнее для плевка. Он не помнил, чтобы представлялся.       «…или она знала и без этого?»       — «Паном» меня сейчас не купишь, — выдохнул он. — Расшаркивайся перед кем иным.       Глаза понемногу привыкали к полутьме, и Сухой Черт воспользовался этим, сверля взглядом спину незнакомке. Не похотливо, нет, даже не с былой злостью — выискивал слабое место, щель в броне, хоть что-то, чем можно перевернуть игру.       Немного погодя он двинулся, ковыляя, нарочно громко шаркая здоровой ногой и заваливаясь в сторону. Уловил запахи: кисляк, пыльная ветошь, травы — окопник, подорожник, полынь, ромашка, донник… и сера (он вздрогнул, осознав).       «Яд? Или правда ждала? Когда успела?»       Проходя мимо незнакомки, он резко повернулся корпусом и толкнул её локтем в плечо — жёсткий, костистый тычок, заставивший сделать полшага в сторону. Проверка. В ответ — едва уловимый скрип зубов.       — Ой, простите, пани, нога, вишь, не слушается… — процедил с фальшивой слащавостью. — Да и места тут — как в псарне.       Пёс у двери загудел, приподнял мощную морду.       Незнакомка едва заметно махнула рукой — зверь замер. Не дожидаясь ответа, Чёрт рухнул на продавленное ложе. Солома захрустела, доски скрипнули.       — Хех! Ещё сто лет корчма будет смаковать, как Сухого Чёрта девчонка на лопатки положила. Вот уж слава так слава! — он осклабился, и в ухмылке было больше злости, чем веселья. — Ну что ж, не каждому выпадает честь разделить ложе с такой… железной красоткой. Короли платят за это звонкой монетой, а мне — даром. Грех отказываться.       Гинек шлёпнул здоровой ладонью по продавленной соломе рядом с собой, жестом скорее вызывающим, чем приглашающим.       — Жаль вот, рука… — он кивнул на искалеченную кисть и с преувеличенной изящностью опустил её на стол. — Изувечена. А то б я тебе такое устроил…       Взгляд, мутный от боли, скользнул по её фигуре.       — Ты не сумлевайся, — голос стал тише, интимнее, опаснее. — Чем удивить… знаю. Даже с одной рукой. Не лишай меня чести, пани. Всё равно молва добавит то, чего не было.       Смешок перешёл в протяжный стон, когда он попытался повернуться, чтобы лучше её видеть. И только когда стон затих, растворившись в скрипе кровати, она медленно повернула голову. Холодные зелёные проруби глаз встретились с его взглядом — и не дрогнули. Затем пани оторвалась от подоконника, шаркнула шаткий стул, повернула его к кровати и беззвучно опустилась. Наклонилась к его руке — волосы щекотнули разгорячённую кожу, она нервным движением убрала прядь за ухо. Закусила кончик перчатки, стянула, бросила на стол. То же — со второй. Псы за дверью зашевелились, услышав знакомый звук. Желтоглазый зверь лениво прикрыл глаза.       В полумраке её пальцы скользнули по его перебитым фалангам с неестественной уверенностью. Руки маленькие, совсем девичьи и ни в какое сравнение не шли с его собственными. Эти — аккуратные, мягкие, пусть и подпорченные мозолями и шрамами. Контраст с их железной силищей был чудовищен, когда они вдруг впились в его перебитую кисть. Каждое прикосновение, точное и безжалостное, отзывалось болью. И тут он понял: холод ее пальцев притуплял агонию — вот почему он до сих пор не завыл.       — Курва! Ты же не… — начал он, не успев закусить тряпицу.       Она дернула.       Хруст!       Звук был сухим. Отчётливым. Беспощадно громким для такой маленькой комнаты. Она ломала, чтобы вправить. Тело свело судорогой, из груди вырвался сдавленный звериный рык. Ноги дёрнулись, сбив солому. Пёс у двери вскочил — и тут же замер по незримому приказу. Слёзы, жгучие, невольные, проступили на глазах. Он попытался дёрнуть руку, но хватка только усилилась.       — Не дёргайся! — ее голос врезался в его мольбы, резкий и ледяной, как удар кинжалом. — Иначе сломаю по-настоящему!       Она придавила руку всем весом к столу. Второй рывок — ещё один жуткий щелчок. Безымянный наконец-то встал на место. Слюна и вино капнули на грязную бригантину.       — Готов? Остался мизинец, — прозвучало над ним, будто из другого мира.       В её тоне — ни злорадства, ни сожаления, только констатация факта. Пани перехватила кисть, готовясь к последнему рывку. Её глаза, когда он поднял на неё взгляд, полный немой животной ненависти, были всё теми же зелёными прорубями — бездонными, лишёнными сомнений.       — Ты… чертова сука, — прошипел он.       — От Чёрта слышу, — со слабой улыбкой покачала головой пани. — Один человек учил меня: кости не лгут. — Голос дрогнул, в нём мелькнула незнакомая нота — не сарказм, но что-то древнее и неумолимое. — Либо терпишь с достоинством, либо подыхаешь, как пёс.       Только Чёрт начал думать, что уже где-то это слышал, как её пальцы сжались. Последний рывок — короткий, резкий.       Щелк!       Он уже не кричал. Воздух вырвался из его легких со свистящим звуком. Тело обмякло. Голова упала на солому, лицо покрылось липким холодным потом. Мышцы на скулах нервно подрагивали от чудовищного напряжения. Черт лежал, задыхаясь, ощущая, как «правильная», тупая боль наконец замещает прежнюю агонию. Мизинец был на месте.       Когда она потянулась за бинтами, плащ взметнулся, обнажив на миг пояс. Не меч-бастард привлёк внимание (ножны были заурядны), а рукоять: там, где у большинства клинков обмотка, чернела сталь с выгравированными звёздами.       Три.       Как на гербе.       Чёрт замер. Такие делали только в Черна-Горе — отец ещё в детстве Гинека сетовал, что их куёт гений кузнечного дела, слепой старик, помнящий узор пальцами, и его одарённый подмастерье, которых никак не удавалось переманить. Бессребреники.       «Неужто из Черногорских? Или подобрала где? Такие в грязи не валяются… И девиз… Курва, нет…»       Без промедления, её прижали две щепки к вправленным пальцам, ловко обернули грубую ткань вокруг ладони и запястья, затягивая узлы с такой силой, что Черт невольно закряхтел и забыл, о чем думал.       — Держись, — бросила она, накладывая шину.       Боль наконец-то стала терпимой. Финальный узел — тугой, безжалостный. Тишину нарушало лишь его хриплое дыхание и скрип соломы под её сапогом, когда она встала и отошла. Вытерла руки о тряпицу, смахнула со лба прядь. Лицо уже не казалось каменным, как прежде, что-то изменилось: тени под глазами казались глубже, а выражение было чуть мягче.       — Теперь колено, — её голос прозвучал ровно.       Незнакомка не смотрела на него, собирая травы со стола в тряпицу, чтобы потом отдать их Черту.       Немного помолчав, она добавила:       — Бедро тоже покажи. По походке видно, будто подстрелил кто: много не навоюешь с таким. Стягивай портки. Не намерена я до утра с тобой возиться, пора дело обсудить. Чёрт открыл глаза. Сквозь пелену боли, слёз и хмельного угара перед ним была не «железная сука» — смертельно уставший солдат, такой же, как он сам, только с женским лицом. Лишь сейчас он разглядел, как с неё спала эта нечеловеческая собранность, будто доспехи после долгой битвы. Ядовитое замечание рассыпалось в прах. Гинек уставился в потолок, покрытый плесенью, как старыми боевыми шрамами.       — Курва твою мать… Дай… дай сперва глотнуть… Потом уж колено… А там и до твоих сказок про обозы доберёмся…       Его здоровая рука потянулась к кувшину — движение вялое, лишённое прежнего вызова. Боль и унижение сделали своё. Мысль «обернуть ситуацию» теперь казалась смешной, как попытка унести воду в решете. Он опрокинул остатки кисляка, плеснул на тряпицу, провёл по лицу — грязному, обрюзгшему, чужому. Потом неуклюже потянулся к поясу, к узлу шнурков на правом шоссе.       Пальцы, исполосованные шрамами, скользили по сальной коже, путались в узле. Он кряхтел, ругался сквозь зубы, пытаясь подцепить кончик ногтем. Больная рука, беспомощная, чужая, лежала на столе.       — Чёртова петля… — выдохнул он.       Пот стекал по вискам уже не только от боли, но и от стыда. Она наблюдала молча. Неподвижно. Ее взгляд скользнул по его корчащимся пальцам, потом — к ее псу у двери. Желтоглазый зверь зевнул, обнажая клыки.       — Прости, но время не ждёт, Сухой Чёрт, — наконец произнесла она, поднимаясь. Подошла вплотную, и её тень накрыла его, словно саван. Без тени сомнения или предупреждения — одним резким, отточенным движением — она дёрнула шнурок на здоровом бедре.       Узел разошёлся сам собой. Шосс сполз вниз, обнажив грязное бледное колено.       — Достаточно? Или и второй развязать? — спросила она, и в голосе едва уловимо дрогнул ледяной отблеск сарказма.       Не дожидаясь ответа, она потянула за оставшийся шнурок и стянула шосс, оставляя Чёрта в одних брэ, наклоняясь к повреждённому колену. Теперь он сидел, вернее, полулежал, с голыми по колено ногами, на которых кроме едва заметных светлых волосков различались застарелые шрамы и небольшая россыпь веснушек возле бедер. Всё произошло не по его плану, и он чувствовал себя ещё более униженным перед этой… ведьмой. Пёс у двери заворчал.       — Так-то лучше, — констатировала пани, будто ничего особенного и не произошло.       Подушечки её пальцев скользнули по опухшей коже вокруг колена, выискивая очаг боли. Холод её прикосновений странным образом смешивался с жаром стыда, пылавшим на его щеках. Понемногу углубляя движения, незнакомка милосердно давила без прежней силы.       — Просто сильный ушиб, не критично, — буднично заключила она, после чего переключилась на правое бедро, задирая брэ. — Ещё внизу заметила, что ты хромаешь, как старая кляча. Коли все так удачно сложилось, ты мне нужен здоровым. Кто тебя так?       — Кубенка, чтоб ему пусто было. С арбалета, с девяти локтей, чуть не насквозь.       Понимающе кивнув, пани скользнула пальцами по стегну, проверяя, не осталось ли осколков, грязи, гноя; наложила тугую повязку и на бедро, и на колено, затем швырнула ему заготовленный свёрток с травами:       — Припарки. Дважды в день. Одевайся. И… береги ноги: если будет синеть кожа ниже перевязки, тут же режь.       Здоровой рукой Гинек подтянул правый шосс, завязал шнурок зубами, пальцами скрутив петлю. Левый натянул кое-как.       — Давно этим промышляешь? — хрипло спросил он, чтобы заглушить тишину. — Небось многие души продали, чтобы быть покалеченными такой пани.       — Год. Зашивала пьяниц да лечила солдат по корчмам. — Она не добавила: «И чуть не зарезала купца, узнавшего меня. Но дрогнула рука — лишь стащила кошель».       Пани не дала опомниться: отодвинула всё со стола, опустилась на стул, достала из складок плаща лист грубого пергамента — карту, часть которой перекрывала печать Бергова, похожая на жирного сургучного клеща.       — Напомню: на рассвете, на старой Скальской дороге. Здесь. — Палец ткнул в перекрёсток. — Три повозки с возничими под охраной шести человек. Груз — куттенбергские клинки.       Её взгляд скользнул по его перевязанной руке.       — И монеты без клейма. Лучшей возможности подгадить благородным панам и одновременно обогатиться не сыскать.       Чёрт попытался сфокусироваться. Карта плыла. Боль пульсировала в такт сердцу.       — Печать… ты уверена? Бергов для таких дел печати как шлюх меняет. Откуда ты вообще знаешь? Кто ты такая? Появилась из ниоткуда, как проклятье на наши головы.       — Выгрызла информацию сквозь боль и унижение. Это ответит на твой вопрос? — с долей смирения улыбнулась она. — Зови меня Иоанной. Большего тебе знать не надобно.       — Шесть шавок… Трое возничих, наверняка вооружённых. Всего девять. — Он делал вид, что вчитывается в карту. — А нас сколько?… Я, Кубенка, Ранек, Янош, Комар. И ты с псами, железная пани?       Она внимательно следила за ним.       — Тебя там не будет, Чёрт, — коротко покачала головой Иоанна.       Тело, только расслабившееся от вина и предвкушения добычи, вновь напряглось. На скулах выступили острые желваки. Он знал, что с такими ранами ему там не место. Он и сам не собирался ехать. Но хотел сказать это первым.       — Что? — голос прозвучал тихо, с такой злобой, что пёс насторожился.       — Тебя там не будет. Одно неверное движение — и рана на бедре разойдётся. Не намерена тащить на дело калеку, что и в седле удержаться не сможет.       Чёрта это застало врасплох. Короткий сухой смешок.       — Ого-го! Неужели пани жалеет старого раубриттера? Боишься, что умру не от твоей руки?       Иоанна отвела взгляд. Молчала с полминуты.       — Мне никогда не нужна была твоя смерть, Чёрт. Только Сигизмунда и верного ему панства, — проговорила едва слышно. — Уж точно не твоя.       И замолчала, покусывая внутреннюю сторону щеки, теребя заусенцы на пальцах.       Слова застряли у Гинека в горле, обожженном вином и собственным бессилием перед этой спонтанной искренностью. Просто уставился на нее, пытаясь разглядеть в потухшем взгляде насмешку, ложь, хоть что-то знакомое и понятное. И не находил.       «Неужели правда жалеет? Не похоже на обычную бабью слюнявость… Что за игру она затеяла?» — он силился обернуть эту непонятную мягкость в свою пользу, но на ум не приходило ничего стоящего.       Что-то в груди Гинека, давно онемевшее, забытое, дрогнуло и болезненно сжалось. Он не смог найти этому названия и раздраженно поморщился. Ядовитая ухмылка сползла с его лица, оставив лишь усталую маску, на которую наложилась тень непонятной ему самому тоски. Черт молчал. Дольше, чем следовало.       Он втянул воздух глубже — и сера, которую учуял ещё у порога, врезалась в ноздри. Из помертвелой памяти всплыл детский голос: «Если мазать серными мазями — помогает!»       Смех вокруг. Стыд, горевший тогда сильнее, чем рана сейчас.       Гинек моргнул и посмотрел на пани внимательнее.       «Не может быть…»       Пальцы на перевязанной руке непроизвольно сжались.       «Йоханка?»       — Курва… — выдохнул он, и это было не ругательство — сдавленное изумление.       Скрипучий голос выдернул Иоанну из оцепенения, заставив коротко мотнуть головой, словно прогоняя призраков прошлого.       — Охрана — рыцари или наёмники? Латы? Кольчуги? Щиты? Твой опыт в таком поболе моего будет.       Чёрт прикрыл глаза, перебирая в памяти:       — Скорее наёмники. Кольчуги под коттами добротные, бацинеты или шапели на головах. Щиты круглые. Полных лат не будет — шумно, тяжело, чинить дорого, внимание лишнее привлекает. — Помолчал. — И возничих не считай за скот. У каждого тесак при бедре, у иных и цеп боевой. В обозе не развернёшься, а это в самый раз — и рубануть, и в рыло дать, не слезая с телеги.       — Кольчуга… — Иоанна протянула слово, словно пробуя его на вкус. — Хороша от стрелы и меча. Но против огня? — взгляд полыхнул холодным, почти пугающим воодушевлением. — Кольца раскаляются быстро. Гамбезон под ними вспыхивает. Кони чуют смрад и дым — и теряют голову.       Чёрт присвистнул. Идея была дерзкой, жестокой и ужасно привлекательной для его нынешнего положения: сиди в кустах и смотри, как горит враг.       — Зажигательные смеси?       — Да. Густое, липкое. Горит жарко и долго. В составе «горное масло».       — Масло? — рыжеватая бровь поползла вверх.       — Из тех бочек, что купцы тащат из Галиции в Прагу. Водой такое не зальёшь.        Тихий понимающий хмык.       — Курва… если не врёшь, сама преисподняя так не разит серой, как эта дорога завтра вонять будет.       — Стрелами поджигать будем, — продолжила она. — Я припасла паклю. Намотаем на наконечники, обмакнём в смесь и подожжём от углей в горшке-жаровне. Дунешь — и готово пламя.       — Откуда такие познания? — сузил глаза Черт.       — Книги, эксперименты и… вообще не твоего ума дело, — отрезала Иоанна. — Вариантов два. Первый: вылить смесь на дорогу перед головной повозкой — создать огненный барьер и посеять панику. Твой лучший лучник перестреляет тех, кто попытается прорваться, остальных прирежут на месте. Второй: бить горшками прицельно. По коням под передками, по возничим, — она ткнула пальцем в карту, глядя Чёрту прямо в глаза, — или по стражникам, у кого меньше брони на ногах и руках. Кольчуга не везде прилегает плотно. Достаточно попасть на гамбезон или шоссы — шерсть отлично горит…       В голосе не было и тени сомнения, но внутри у пани ёкнуло. Собственные попытки стрелять из лука вспоминались со стыдом: стрелы ложились в добрый десяток локтей от мишени, а однажды едва не проткнула любимого сокола отца. С тех пор лук и арбалет вызывали лишь жгучее чувство позора. Огонь… огонь был другим. Его не нужно направлять — достаточно поднести, и сам найдет дорогу. Для него требуется только смелость — или отчаяние. А этого у нее было в избытке. В ту ночь, когда поместье Чёрна-Гора превратилось в гигантский погребальный костер, она научилась уважать пламя. Не по доброй воле — по необходимости. Огонь стал ее ответом.       — Но нужен меткий лучник. Кто у вас может попасть горчичным зерном в глаз мухе?       На ум Черту сразу пришел Ранек. Молчаливый, мрачный, с руками-тисками и хищным взглядом. Стрелял редко — когда не был занят побегами от корчменных мужиков, жаждущих взыскать его долги, — но метко.       — Ранек, — буркнул Черт, — попадет. Если не в глаз мухе, так в рыло стражнику — точно. Но горшки… тяжелые они, хрен угадаешь, как полетят.       — Значит, барьер надёжнее. Завалим дорогу огнём, кони встанут на дыбы — и стреляй себе в хаосе.       — Земля половину выпьет, — возразил Чёрт, проводя языком по зубам. — Если просто вылить.       Взметнулся взгляд — и повисла тишина. Короткая, но тяжелая: она прокручивала его слова, примеряла к карте, к своим планам.       — Тогда?       Указательный палец его здоровой руки застыл над картой — и вдруг застучал, ритмично, обломанным ногтем выбивая дробь. Короткую, нервную.       — Хворост. Ветки сухие. Или дерево поваленное. Смесь на них — и поджигай. Тогда огонь будет, а не мокрое пятно.       — Добро. Полоса огня.       Черт уже почти видел это: крики, дым, запах паленого, беспорядочная стрельба его ребят, звон клинков… Но взгляд упал на крошечное окно, за которым сгущалась лесная темень. И мысль, резкая, как удар кнута, пронзила хмельной угар.       — Дым. Дым от такого костра за два лана видать. Стража из ближних деревень недалече… сбегутся, как вороны на падаль. Мы с добром далеко не уйдем.       Иоанна замерла. Лицо стало каменным.       — Дым… — эхом отозвалась она. Пальцы бессознательно сжали край плаща. — Да. Увидят.       Пауза. Пани смотрела в карту, но видели ли её глаза эти перекрестки?       — Значит… нужно мгновенно. Барьер — для паники. Не ждать, пока кто-то загорится. Быстро сделать дело — и уйти. В лес, глубже, не по дорогам. Риск… огромный.       Взгляд, поднятый на Черта, был чист и холоден. Страха в нем не было, только расчет.       — Но взять охраняемый обоз малыми силами без твоей помощи — только так. Иначе… я пойду одна. Ждать не могу.       Черт молча вглядывался в карту.       — В лес… — повторил наконец и медленно покачал головой. — С добром далеко не уйти.       Палец ткнул в точку на пергаменте.       — Старый лагерь у ручья. В двух четвертях пути. Там железо и монеты схороним. День переждем — потом заберем.       — Добро.       — И ещё.       Гинек оторвал взгляд от пергамента:       — Если кто в лес рванёт — пущай твои псы гонят обратно на дорогу. Впотьмах люди собак страшатся пуще стрел.       Чуть повела головой в сторону двери, за которой застыли тени.       — Справятся.       Только после этого Черт откинулся на кровати и криво усмехнулся.       — Риск… — прохрипел он. — Мы не в церковь идем, Иоанна, придется попробовать. Лес большой. Дым? Пусть бегут на дым и найдут угли.       Черт, чувствуя, что обсуждать больше нечего, схватил со стола карту, сунул за пазуху вместе со свёртком трав и упёрся здоровой ладонью в ложе, пытаясь подняться. Колено дрогнуло, в бедре застреляло. Выругавшись, ухватился за стол. Постоял, тяжело дыша. Здоровой рукой неловко подтянул приспущенный шосс, затянул узел зубами — зло, быстро, будто ткань была виновна в его слабости.       Иоанна не двинулась с места, наблюдая.       Только когда он, кряхтя и ругаясь, оттолкнулся от стола и сделал первый шаг к двери, волоча больную ногу и прижимая перевязанную руку к животу, пани подошла и подставила плечо. Не поддержка — костыль. Он впился пальцами в её предплечье, ощутив под тканью сухую стальную жилу. Их тела соприкоснулись на миг — его пьяный жар, её ледяная твёрдость. И, не благодаря, он доковылял к выходу.

***

      Чёрт усмехнулся, толкнул дверь. Холодный ночной воздух, хлынувший из открытого в конце коридора окна, ударил в лицо. Он шагнул в темноту… и замер, притворившись, что поправляет свёрток. Дверь осталась приоткрытой на щель. Два пса мерно дремали в углу, не обращая на него внимания. Тишина. Потом — глухой удар кулаком по столу, сдавленный яростный выдох, похожий на рычание. И снова тишина — густая, вязкая.       — Курва… Бурианова кровь… — пробормотал Чёрт и захлопнул дверь с грохотом.       Иоанна не двинулась.       Стыд накрыл её — стыд от ярости, от слабости, от внезапной жалости к наёмнику, от того, что этот… этот человек из прошлого видел её на грани.       Она глядела на огни вдалеке. Три года вне стен Черна Горы. Три года, за которые она научилась убивать, лгать, ненавидеть; за которые поняла: отец был не прав. «Kosti nelžou»?       Они лгали, когда говорили о чести в мире, где подлость правит бал. Лгали, когда обещали, что сила духа победит предательство и огонь.       Рука опустилась к поясу. Пальцы нащупали в омоньерке крохотный холщовый мешочек, неуклюже выудили серебряную печатку с гербом — три звезды Черна Горы. Последнее, что спасла из огня. Иоанна сжала ее в кулаке, и рельефное острие горы впилось в ладонь до крови, принося ясную, чистую боль.       Пани захлопнула одной рукой ставни. Погасила лучину. В темноте было легче. Спустилась на пол, спиной к стене, рядом с огромным желтоглазым псом, и сунула лицо в его жесткую шерсть. Не плакала. Не могла. Слезы высохли в ту ночь, когда она увидела дым над родной долиной. Осталась только пустота и ледяная решимость. В темноте пальцы Иоанны бессознательно терли печатку, как четки.       — Кости не лгут… — прошептала она, но это звучало уже не как девиз. Как приговор.       Кости отца и братьев сломали палачи.       Кости матери сгорели.       А её кости ещё пригодятся.       

***

      В ночную тишь Черт скользнул, будто тень от дымящейся лучины. Проковылял мимо сторожевых псов — те лишь ухом повели, уже привыкшие к его запаху, и с трудом, медленно, но сошел с лестницы.       В шаге от последней ступени остановился, привалившись плечом к стене. Из темноты было хорошо видно всё. Корчма погрузилась в пьяное забытье: кто-то храпел, уткнувшись в стол, кто-то бормотал сквозь сон.       Изведшийся за своего атамана и оттого напившийся в сопли Кубенка мерно похрапывал, уткнувшись лицом в стол. У очага, широко расставив ноги, сидел Ранек и напряженно вощил смотанную с огромного лука тетиву, водя жирным сукном вверх-вниз. На его сосредоточенном лбу насунулись глубокие морщины, а рот изогнулся серпом. Налучник лежал подле, на лавке, и тут же, рядом, угадывались очертания забытых потертых костей. Ранек даже не смотрел в сторону дальнего стола, где кучковались двое, — но по тому, как чуть дрогнуло его ухо, Черт понял: слушает.       За прошедший час уверенность Комара сникла. Больше не хвастался, не скалился, не травил байки про баб. Сидел, вцепившись в кружку, и считал лучины в светце — как раз четвертая догорала. Янош молчал рядом, но по тому, как подрагивали его усы, видно было — тоже на взводе.       Вдруг Комар дернулся, открыл рот — и ляпнул:       — Слухай, а може ей по просту… цуж, не того трэба? Може вона чекала, щеб по-правдзіве, а Чорт… ён вже стары, єму тылько… — ляпнул Комар.       Венгр поперхнулся пивом. Ранек хмыкнул в усы.       — Чому смієшся? — насторожился Янош.       Ранек молча кивнул в темноту.       Комар обернулся.       Из мрака выступила фигура — хромая, с перевязанной рукой. Встала за спиной, молча, вплотную, как палач за приговорённым.       — Ты чего замолчал? — просипело над ухом. — Общий смысл твоей тарабарщины я уловил. Давай, расскажи, чего мне ещё надо. Может, научишь, как пани ублажать? А то я, старый, уже и забыл, с какого боку к бабе подходить.       Комар выдохнул так, будто его самого только что с петли сняли.       — Курва… Чорт… — выдавил он севшим голосом.       Чёрт хмыкнул, тяжело опустился на лавку. Ранек дёрнул уголком рта — не то улыбка, не то тик.       Кубенка поднял голову. Мутный взгляд замер на перевязанной руке.       — Это она?       — Она, — спокойно ответил Чёрт. — И если ты решишь, что это повод для шутки, сочту достойным получить по роже.       — Дай гляну, — потянулся Кубенка к перевязке, но Чёрт перехватил его руку.       — Глянешь, когда я скажу. Сядь.       Сел. Но взгляда с перевязанной руки не сводил.       Остальные подтянулись ближе. Комар теребил край пояса, Янош стоял в стороне, скрестив руки на груди. Ранек у очага проводил тряпицей по тетиве — и, казалось, слушал вполуха, но Чёрт знал: он не пропускает ни слова.       Гинек устроился удобнее — колено тут же напомнило о себе. Переждал вспышку боли и коротко, без деталей, объяснил, чем им предстоит заняться на рассвете. Говорил сухо, по-деловому, словно о привычной вылазке, а не о шаге, который мог снова закончиться верёвкой.       Только под конец добавил:       — Ведёт пани. Я остаюсь.       Тишина легла на стол тяжёлым полотном.       — Попровадзи? — Комар перегнулся через стол. — Мы є знамы… скільки? Пару годин?       Кубенка криво усмехнулся:       — И то — не мы, а ты один. Мы её вообще в глаза не видели.       Янош молчал, но бровь поползла вверх. Он перевёл взгляд с Чёрта на лестницу.       — А ты? — спросил Кубенка, глядя на атамана в упор. — Ты-то её хоть знаешь?       Чёрт выдержал паузу.       — Знаю достаточно.       — Это сколько? — не отступал Кубенка. В его голосе прорезалась та настырность, с которой он обычно торговался за лишний кувшин сливовицы.       — Столько, что я до сих пор жив, — ответил Черт ровно. — И с рукой, которая сможет держать меч.       Комар шумно выдохнул, спорить не стал. Язык у него без костей, но когда Черт так говорит — лучше прикусить.       Зато Кубенка не отвел взгляда.       — В Кутне нам тоже казалось, что всё чисто, — пробормотал он. — А потом нас встретили там, где никто не должен был знать. Помнишь? Или пани последнюю память отшибла?       Слово повисло в воздухе — Кутна. Каждый помнил. Засада. Удар в спину. Кандалы. Месяц, пока Черт гнил в камере, ожидая казни. И тот беспорядочный, стыдный разбег, в котором каждый спасал себя.       Чёрт взглянул на него — устало, без злости, и Кубенка поумерил тон.       — В Кутне мы вляпались, потому что кто-то говорил слишком много. Здесь говорит только она. И говорит дело. А счёт у неё к Бергову — больше нашего после Кутны. Хватит вопросов.       — Бергову? — Кубенка прищурился. — Откуда знаешь?       — Знаю.       Коротко. Веско. Кубенка цокнул языком, но отстал.       Комар крутился на месте, как на иголках, и наконец не выдержал:       — Баба? — спросил он с таким видом, будто это слово все объясняло. — Нас — и дзевка попровадзи? Не пуйде под бабу!       Кубенка поморщился:              — Не «баба», а пани с мечом и псами. И с переломанной рукой Чёрта в списке заслуг, между прочим. Сядь и не позорься.       Комар заерзал, но сел. И добавил себе под нос: «По просту баба… Цуж, курва…»       Янош хмыкнул — без насмешки, задумчиво.       — Баба з мечем, — протянул негромко на ломаном чешском. — Часи йдуть… раніше баби хоч пироги пекли, а тепер вон — командують мужиками. Дівка з мечом — то є… йо, як воно…       Он покосился на лестницу.       — Иштенем… Але якщо вона зуміла його за годину так підлатати, що він до нас доповз, — кивнул на Чёрта, — я, мабуть, за нею піду. Хоч в пекло.        Комар дёрнулся было возразить, но под взглядом Яноша заткнулся. Вид у него остался обиженный, спорить он не рискнул.       — Ты не едешь, — подытожил Кубенка.       — Не еду. С такими бедром, коленом и рукой я вам не подмога, а обуза.       Без всякой бравады — просто констатировал факт. Наступила та тягостная тишина, когда сказать что-то надо, а подходящих слов нет. Кубенка вдруг поднял глаза от стола, встретился взглядом с Чертом и, подумав с секунду, проворчал:       — Жижка просил не высовываться. Йост — тоже. После Кутны нам бы тише воды быть…       — В Кутне мы ждали. — Голос Гинека сел до шёпота. — Ждали, что всё образуется. Что нас не тронут. — На губах зазмеилась усмешка, без тени веселья. — На этот раз ждать не будем.       Ранек поднял голову.       — Ветер. К утру может смениться. Дым разнесётся по округе.       — Потому удар — быстрый. Огонь для паники, не для зрелища. Ранек — учтёшь ветер, выберешь место, чтобы видеть дорогу и лес. Появятся лишние — предупредишь. Мы не держим позицию. Мы берём и уходим.       — Разделимся — ослабнем, — заметил Кубенка.       — Если пойдем гуртом — накроют гуртом, — спокойно ответил Чёрт. — Врозь — труднее схватить всех сразу.       Комар покосился на Яноша, потом на Чёрта и, мучительно подбирая слова, выдавил:       — А якщо… цуж… она дась маха? — поляк перешел на понятное всем «она». — Якщо не там попровадзи? Або стреляць каже, коли треба уцекаць?       Янош перевёл коротко для Чёрта:       — Запитує, якщо помилиться.       Чёрт посмотрел на Комара устало:       — Если ошибётся — вы бежать будете сами. Вы умеете. В Кутне научились.       Возразить было нечего.       Кубенка помолчал. Он не был глуп и понимал, что Чёрт не стал бы ставить на случайную карту все, что у них осталось.       — Ты остаёшься, — повторил он без нажима.       — Остаюсь. Кто-то должен быть здесь, если всё пойдёт не так.       Янош первым оттолкнулся от стены:       — Йо, якщо йдемо, то краще йти без зайвих слів. А то до ранку проговоримо — і передумаємо.       Ранек убрал тряпицу, проверил тетиву коротким щелчком.       Кубенка тяжело вздохнул:       — Ладно. Разбудил — значит, дело есть.       Комар поколебался, потом встал, хлопнул Чёрта по плечу — раз, другой, проверяя, настоящий ли.       — Чорт живий, — заявил он с чувством. — Чорт живий — значить, все добре. А баба… ну баба. Переживемо.       Янош, проведя пальцами по древку топора на поясе, напоследок обернулся:       — Йосту і Жижке це не сподобається, — без тревоги, скорее для порядка.       Чёрт дёрнул щекой:              — Плевать я хотел на перемирие с венгерским шутом. Жижка не узнает, если не будем трепаться. А если узнает… скажем, что это подарок. На серебро и сталь он не обидится.       Обвёл их взглядом — спокойным, внимательным.       — Когда третьи петухи пропоют — выдвигаетесь. Без геройства. Без лишнего шума. Берём своё и исчезаем.       В этих словах было не больше пафоса, чем в команде «затянуть подпругу», — но стая услышала главное: решение принято.       Никто больше не возражал. Зашевелились, будто очнувшись от одного на всех сна. Комар уже насвистывал что-то, хитро щурясь, — значит, всё будет добре.       Чёрт поднялся. Колено отозвалось, но он только скривился и, придерживаясь за стену, доковылял до двери.       Ночной воздух ударил в лицо холодом и сыростью. Где-то в темноте скрипнула вывеска, лаяли собаки, перекликались пьяные голоса. Ветер тянул из леса запах хвои, из трубы лениво полз дым.       Прислонившись плечом к косяку, Гинек вздохнул. Взгляд его простирался далеко, туда, где на рассвете случится засада. Тревога грызла душу.       Внезапно он усмехнулся и пробормотал едва слышно, с какой-то странной нежностью:       — Вот же чертовка…       Втянул воздух глубже.       Дым, смола… и всё та же сера.       Стоило прикрыть глаза — и с пугающей ясностью возникла парадная зала.       Дом Кунштатов и Подебрад сиял огнями так, что резало глаза. Пламя факелов дрожало на полированных щитах на стенах, отражалось в клёпках бригантин, в золотой нити праздничных котт. Вино текло рекой, пахло жареным мясом, дымом и мокрой шерстью плащей, принесённых с осеннего холода… Голоса перекатывались под сводами, смешиваясь со звоном кубков и ленивыми переборами лютни.       Праздновали крупную победу.       Гинек стоял у стены среди молодых дворян, которым пока оставалось только слушать, смотреть и пить за чужую славу. Он прижимался спиной к прохладной каменной кладке, ища опору, — и чувствовал себя выше всех и одновременно меньше всех.       Новая бригантина сидела на нём чужой кожей. От неё ещё пахло кузницей — и ещё одним долгом, который рано или поздно придётся платить. Он уже постиг: слава — не звонкая монета, и долги даже смерть не прощает.       В одиннадцать лет он стоял у отцовской могилы и смотрел, как комья мёрзлой земли бьют по крышке гроба. Индро сказал тогда: «Теперь ты старший». Индро был старше на десять лет, но говорил так, будто скидывал ношу.       В пятнадцать они переписывали жалованье на материнское приданое — последнее, что могли выкроить, чтобы она не пошла по миру. Мать плакала. Индро молчал. А Гинек считал гроши и думал, что когда-нибудь всё кончится. Когда-нибудь будет слава, деньги, своя бригантина, не пахнущая долгом.       Не кончилось.       Он поднял глаза на зал. Золото, серебро, смех — здесь собралась та ветвь Кунштатов, что не знала нужды. Та, что роднилась с королями, носила шёлк и смотрела на остальных моравских родичей свысока. Гинек знал их лица — по имени, по титулам, по тому, как они цедили «здрав будь» сквозь зубы, не останавливаясь, не оборачиваясь, уже забывая, с кем поздоровались.       И думал: «Ничего. Я ещё покажу им».       Гинек неловко переступил с ноги на ногу.       Руки то сцеплял за спиной, то опускал — не знал, куда их деть. Пальцы тянулись к кубку на подоконнике, стискивали ножку, грелись о вино, отпускали. Снова и снова.       Ему было восемнадцать.       Безбородый, долговязый, неловкий, с рыжими волосами, остриженными кое-как ножом, и лицом, изрытым угрями. Уже не мальчик, ещё не муж — один из тех, кого война либо быстро заставляет повзрослеть, либо убивает.       Кубок был уже третий. Или четвёртый.              Он пил быстрее, чем следовало, — слишком много глаз сегодня смотрели в его сторону.       Час назад сам маркграф Прокоп похлопал его по плечу и сказал пару обычных слов, ничего особенного. Но Гинеку хватило: сердце билось так, будто он выиграл турнир.       Славу он уже получил.       А вот как её носить — не знал.       Он вновь бросил взгляд через зал. Чуть поодаль стоял его брат.       Индржих.       Высокий, широкоплечий, с намечающейся бородой, с глазами, в которых было куда меньше восторга и куда больше понимания того, как устроен мир. Он пил медленно, лениво слушал старших панов и иногда криво усмехался, скользя взглядом к Гинеку — с чем-то вроде насмешливого терпения.       Зал гудел, переливался, дышал. Здесь были те, чьи имена передавали друг другу шёпотом в лагерях — с уважением, со страхом. Те, кто брал крепости, водил отряды, решал исходы битв. Гинек рассматривал их, как мальчишка — игрушечных рыцарей на ярмарке.       И среди них — он.       Буриан из Черна-Горы.       Гинек видел его в бою. Не со стороны — рядом. Видел, как этот огромный, похожий на медведя человек раз за разом поднимал меч, когда любой другой уже лёг бы. Как прикрывал своих, как вытаскивал раненых, как перед штурмом целовал нательный крест и говорил одно и то же: «Кости не лгут». Для него это был не девиз — молитва.       Тогда Гинек подумал: «Вот он, настоящий пан. Не тот, кто родился с золотой ложкой во рту, а тот, кто сам себе выковал имя».       И сейчас этот человек был где-то здесь, пил то же вино, дышал тем же воздухом. Гинек оглядывался, выискивая его, — и боялся найти. Что делать, если столкнутся лицом к лицу? Кланяться? Молчать? Провалиться сквозь землю?       Он не знал.       А потом увидел его — в дальнем углу, почти у самого выхода, где меньше народу и больше тени. Буриан не пил, не ел, не слушал разговоров — он склонился над молодым парнем, привалившимся к стене. Лицо у того было белое, губы сжаты — приложило где-то, а терпит, виду не подает.       Буриан говорил что-то тихо, наклонившись к самому уху, потом осторожно, почти по-отцовски, отогнул край котты, глянул на перевязку, кивнул. Похлопал парня по плечу — легко, ободряюще — и выпрямился, оглядывая зал уже другим, цепким взглядом.       У Гинека внутри всё перевернулось.       Сначала о своих, потом о себе. Всегда так.       Тут толпа качнулась, расступилась — и Буриан пошёл прямо к нему.       Остановился в двух шагах — и вдруг, к ужасу Гинека, склонил голову в коротком уважительном поклоне.       — Здравствуй, Гинек. — Густой, низкий голос. Не по титулу, а как говорят со своим — с младшим, но уже равным. — Славная была вылазка. Если б не ты — не стоять бы мне здесь.       Гинек потерял дар речи. Только и смог повторить поклон — вышел, наверное, слишком глубоким, неловким.       — З-здрав будьте, пан Буриан, — выдавил он и почувствовал, как уши запылали с новой силой. — Я… мне… честь была…       Он замолчал, потому что слова кончились, а Буриан посмотрел на него с тёплой, усталой улыбкой, повернулся и махнул кому-то в толпе.       Из-за спин гостей, цепляясь друг за друга, выбрались двое кудрявых мальчишек с серьёзными лицами. Следом, держась за подол какой-то женщины, семенила девочка лет пяти или шести. Женщина — нянька или дальняя родственница — коротко кивнула Буриану и тут же растворилась в толпе.       Мальчишки подбежали первыми, уставились на Гинека с обожанием, будто перед ними стоял сам святой Вацлав.       Девочка подошла медленнее. Остановилась, задрала голову, посмотрела на отца — и тот наклонился, подхватил её одной рукой и усадил на сгиб локтя. Как птенца в гнезде орла.       — Мои бесенята. Томаш, Кристоф… и егоза Йоханка. Упросили посмотреть на героя.       Не отводя восторженного взгляда, мальчики синхронно поклонились. Девочка заерзала, вцепилась в ворот отцовской котты, подалась вперёд — и тонким, слегка запинающимся голосом проговорила:       — З-здрав будь, пан… пан Гинек… — сбилась, прикусила губу, покосилась на отца — тот чуть заметно кивнул — и закончила победно:       — Из Кунштата и Евишовиц!       И улыбнулась — широко, светло, будто сделала великое дело. Гинек не выдержал — улыбнулся в ответ.       Ободрённая, она снова заерзала, потянулась к нему — и маленькая тёплая ладонь легла ему на голову. Погладила. По волосам, по рыжине, которую он сам ненавидел.       — Вы такой… — запнулась, подбирая слово, и щёки вспыхнули. — Вы такой видный, пан Гинек… Тятеньку спасли! Я так его просила…       Замолчала, вглядываясь в его лицо. Гинек замер — впервые ему не хотелось, чтобы от него отвели взгляд.       — У вас лицо… — наморщила лоб. — Это от юношеского жара, да?       Гинек почувствовал, как уши и щёки начинают гореть.              — Тятенька книжку привёз из похода, — затараторила она. — «Канон врачебной науки» называется. Тятя мне читал! Там про всякое написано, и про жар тоже. Если мазать серными мазями — помогает!       Она смотрела с гордостью, будто сама эту книжку написала.       — Вы не думайте, это не навсегда, — добавила доверительно, понизив голос. — Это пройдёт. А лицо у вас… жаль портить такое красивое лицо юношеским жаром.       Сзади рассмеялись в голос.              Индржих.       — Серные мази, — повторил брат, и в голосе его плескалось то, от чего у Гинека холодела спина. — Вы слышали? Серные мази — для видного лица!       Следом — ещё кто-то. Тёплый товарищеский смех. Потом — протяжный, с явным удовольствием, будто кто-то давно ждал повода. Потом ещё и ещё.       Смех накатывал волной, перекатывался под сводами, множился, дробился — каждый смеялся по-своему, и каждый смех был про разное, но вместе они звучали как один огромный, многоголосый гогот, от которого у Гинека заложило уши.       Он стоял и чувствовал, как всё горит уже не просто жаром — огнём. Всё, что он ощутил сегодня, — похвала Прокопа, уважение Буриана, чувство, что он наконец-то свой, — всё осыпалось пеплом.       «Они смеются не над ней. Надо мной».       Йоханка, кажется, только сейчас поняла, перестала улыбаться и спрятала лицо у отца.       Буриан нахмурился. Обвёл взглядом смеющихся — и каждый, на кого он посмотрел, притих.       — Ребёнок сказал глупость. — Проговорил он ровно, без злости, но с той тяжестью, от которой у взрослых мужиков поджимались плечи. — А вы ржёте, как жеребцы на ярмарке. Стыдно должно быть, панове.       Индро гадко усмехнулся и отвернулся первым.       Смех стих.       Буриан перевёл взгляд на Гинека. В глазах — ни жалости, только усталое понимание.       — Не бери в голову, сынку. Она от доброго сердца. А они… — мотнул головой в сторону зала, — они всегда будут ржать. На то и паны.       Короткий прощальный кивок — и он развернулся, пошёл к выходу, унося дочь. Мальчишки замялись на мгновение. Томаш бросил на Гинека последний взгляд. В нём было всё то же обожание, с которым они с братом смотрели на него минуту назад, но теперь к нему примешалось что-то ещё. Что-то странное, недетское.       Кристоф, не умея так же хорошо прятать лицо, просто нахмурился — и кивнул Гинеку, будто прощался с павшим товарищем.       А потом они нырнули в толпу вслед за отцом.       Йоханка — Гинек видел — выглядывала из-за плеча Буриана. Смотрела. Будто проверяла, сильно ли обидела.       Тогда Гинек молился только об одном: чтобы его сейчас никто не трогал. Чтобы дали просто стоять. Чтобы не надо было ни на кого смотреть.       Слова уже впитались в кожу, въелись под ногти, затвердели под рёбрами холодным студнем. «Серные мази». «Видное лицо». Он чувствовал их на себе, как чужие липкие пальцы. Не догадывался, что однажды это лицо станет другим.       «Не смотрите на меня. Не смейте смотреть».       Он не знал, сколько прошло времени. Может, миг. Может, вечность.       А потом кто-то тронул его за локоть.       Он дёрнулся, огляделся — и увидел пустое крыльцо.       Крыльцо. Ночь. Холодный воздух, от которого саднит горло. Пахнет сыростью, дымом из корчёмной трубы — и серой.       Чёрт не сразу понял, где он. Дверной косяк был деревянным, не каменным. Вместо факелов — редкие огоньки вдалеке. Вместо гула зала — тишина.       Пальцы здоровой руки потянулись к лицу. К щеке, где кожа была рябой, изрытой старыми следами юношеского жара. Потёр со злостью.       Никуда не делись. Пятнадцать лет прошло — а они тут. Как напоминание.       Тогда это казалось трагедией. Смешки терзали гордость, как псы. Кто же знал, что судьба над ним ещё посмеётся?       Гинек поймал себя на мысли о Буриане. О том, как искал его взглядом на каждом сборище, на каждом военном совете. Как они вместе бились, пока юный пан не стал превращаться в Чёрта. Пока не озлобился до конца, давая волю тьме, не находившей выхода раньше.       А потом Буриан сгорел. С семьёй, с поместьем, с памятью. Поговаривали — за измену, но Чёрт не верил пересудам. Только иногда, в редкие моменты одиночества, чувствовал, как внутри что-то оборвалось и повисло, словно тетива лука.       Чёрт убрал руку от лица. Странное тепло смешивалось с тревогой. Посмотрел на лестницу.       — Ничего. Поживём — увидим, чьи кости не лгут.       Где-то пропел первый петух.       Чёрт оттолкнулся от косяка и, хромая, растворился во тьме ночи.