Čertice

Venit superbia, veniet et contumelia;

apud humiles autem sapientia.

      Застоявшийся воздух «Чёртова места» лип к коже, словно испарина ко лбу умирающего от лихорадки. Каждый вздох царапал горло — не столько гарью очага, сколько густым смрадом от нищеты и грязи. Сладковато-тошнотворный дух гниющих объедков под столами смешивался с едкими нотами чеснока и лука из кухонного угла, едва перебивая вонь немытых, сальных тел да конского навоза, притащенного с соседствующей конюшни на подошвах грубых сапог. Этого смрада было не избежать — он въедался в одежду, кожу, в самые мысли, давя на пьяные головы пуще всякого похмелья.       «Чёртово место» было пристанищем отбросов. Здесь, в закопченных стенах, воры с пустыми кошелями перекидывались в кости с беглыми убийцами; нищие соседствовали со шлюхами, а беглые солдаты — с браконьерами, продавшими совесть за горсть грошей. Им некуда было идти. Их нигде не ждали. Здесь они были своими среди вони и отчаяния.       Вот почему стая Сухого Чёрта облюбовала это место. Здесь их бесшабашность не резала глаз — она тонула в общем хаосе.       Сегодня стая окопалась почти у самого выхода, где вонь была чуть слабее. Ранек, с лицом, багровым от злости, яростно швырял на стол бабки.       — Курва! Ты жульничаешь! — вырвалось у него с надрывом, когда последняя медяшка перекочевала в кошель угрюмого типа напротив.       — Попробуй докажи, — оскалился тот, швыряя выигрыш в грязный мешочек.       Янош, прислонившийся боком к закопченной стене, провел по усам краем ладони и хрипло бросил на гремучей смеси венгерского с чешским:       — Эй, Ранек, та тобi Фортуна сьогоднi в дупу ду, як вихор у крылья млына! Може, краше красть, а не костки метать? Бо портки спустишь, як ты вчора!       А Кубенка, лениво прихлебывавший теплую сливовицу, фыркнул:       — Так он уже спускал сегодня — пару раз!       Грохот смеха взметнулся над столом, заглушая лепет Ранека. Тем временем Комар, не обращая внимания на развернувшуюся под боком драму, шарил взглядом по едва освещаемому сальными свечами помещению в поисках новой жертвы на вечер, пока наконец не впился затуманенным взором в жену корчмаря. Он решил испытать удачу — поднялся из-за стола и, пошатываясь, поплелся к женщине.              — Эх, Божена, — засипел он по-польски, ухватившись за мясистое бедро. — Чего ты, як пчела? Кинь гной сей. Пойдемо… воздухом подихать? На сеновале… мякенько буде!       Божене не нужен был переводчик. Флегматично отмахнувшись, как от назойливой мухи, женщина гулко шлепнула мокрой тряпкой по столу и не дала ему договорить, отвечая грубым, но понятным языком:       — Пей пиво, пока не вымела твою рожу вон! — И, качая бедрами, удалилась к очагу.       Комар, облизнув пересохшие губы («Замужние — слаще!»), засобирался обратно к своему месту… и вдруг замер. Его заплывшие от хмеля глаза расширились, затем тут же приняли хитрый прищур. Толчок острым локтем в ребра — и вот уже Чёрт, угрюмо склонившийся над столом и ковырявший ножом засохшую грязь, вынужден поднять вопросительный взор.       Комар, указывая пальцем, вдруг выдал на ломаном чешском с польским акцентом:       — Глянь… Вон, в кутку, де темно… Сидит хто? Лицар заблуканий? Чи… баба в залізі? Та ні… Де таке бачили?..       Чёрта тошнило от выходок Комара, на которые он обычно снисходительно закрывал глаза — что взять с польского дурака? Гинек вздернул кружку тепляка, после чего буркнул грубо:       — Курва! Чего ты брешешь, пес польский? Коли там правда баба в латах, тогда я — Вацлав!       Помолчав, Комар ткнул сальным пальцем в сумрак и настойчиво повторил:       — Ну й убранне!.. О, ж холера! То правда баба!       Чёрт молча выхватил кружку из рук Комара, опрокинул залпом и поднялся. Движение вышло резким, и тут же в простреленном бедре проснулась тупая, ноющая боль — проклятый Кубенка со своей пьяной дурью... Подавив желание зашипеть и выдать пару ласковых стрелку, он, слегка припадая на ногу и пошатываясь от пива и сливовицы, заковылял к углу. Его взгляд скользил по темной фигуре: растрепанные волны каштановых волос, скрытое капюшоном лицо… Ничего. Ни острых клыков, ни огненных глаз. Не ведьма. Лишь из-под потертого плаща тускло поблескивал брассар. Под столом лежал, не шевелясь, огромный пес, положив морду на лапы. Его желтый глаз, прищуренный, внимательно следил за Чёртом. Двое меньших псов у выхода тоже замерли, словно изваяния, — явно ее.       Девушка не дрогнула. Только пальцы сжали кружку крепче да капюшон съехал на глаза. Она допила кислое пиво медленным, вызывающе спокойным глотком. Пес не шевельнулся. Таверна замерла.       Гинек встал перед ней, широко расставив ноги — шут гороховый, играющий в грозу. Говорил он грубо, с приторной слащавостью:       — Ну что, девка? Слыхал, бабам нравятся плохие? Бросила куколки, решила присесть… на что погорячей?       Взрыв хохота прокатился от его стола. Где-то фыркнули. Остальные затаили дыхание, внимательно ловя каждый жест. Не было ничего хорошего в том, что Чёрт приставал к девчонке, — все знали, чем это кончится.       Она молчала, поджав губы. Даже не шелохнулась. Пес у ее ног чуть приподнял веко, открыв холодный желтый зрачок, устремленный прямо в лицо Чёрту. Это молчание, густое, как деготь, обволокло его. Безразличие жгло пуще плевка, и он готов был за это отплатить.       — Эй, железная сука! — сорвался он, теряя прежнюю приторность и обнажая сталь в голосе. — Бабье место — у печи да под мужиком! Скинь эту жесть, покажи рожу — может, развлечешь пару…       Она подняла взгляд.       Глубокие круглые зеленые глаза, как проруби в зимней Сазаве, встретились с его пьяными. Ни страха, ни гнева — лишь ледяное презрение и… насмешка? Уголок ее губ дрогнул — не улыбка, а гримаса брезгливости, будто перед ней не человек, а дохлая крыса. Этого хватило.       — КУРВА! ТЫ МЕНЯ… СОВСЕМ НЕ ВИДИШЬ?! — заорал он.       Плевок шлепнулся в сантиметре от ее сапога, оставив мокрую звезду на пыльном полу. Он рванул вперед — пьяная ярость сделала движение размашистым, предсказуемым. Кулачище взметнулся, чтобы стереть это ледяное выражение с ее лица.       Стул под ней едва слышно скрипнул.       Она не отпрыгнула. Она исчезла. На миг. Скользнула влево как змея. Чёрт, пробив кулаком пустоту, по инерции рухнул грудью на стол. Дерево треснуло под его весом. Пустая кружка, подпрыгнув, звякнула о пол. Инстинктивно Гинек уперся левой ладонью в край столешницы, пытаясь оттолкнуться. Пальцы скользнули по липкой поверхности — и в этот миг…       *Ш-ш-шх!* — мгновенный шелест кожи по складкам плаща.       *ХРУСТ!* — звук сухой, отчетливый, как сломанная поздней осенью под весом тела ветка.       Дикий, нечеловеческий вопль разорвал тишину:       — А-А-А-АРГХ! КУРВА-А-А! МОИ ПАЛЬЦЫ!       Она ударила. Эфесом кинжала — коротко, сверху вниз, словно забивала клин. Прямо по фалангам растопыренных пальцев. Мизинец и безымянный торчали теперь под неестественным углом.       Чёрт отшатнулся, судорожно прижимая искалеченную руку к груди. Ярость в его глазах сменилась животным ужасом. Он открыл рот для нового вопля, сделал неуклюжий шаг к ней, занося правую руку.       Она была уже рядом. Быстрый, низкий удар подъемом сапога — не в колено, а чуть ниже, в боковую связку.       *ЩЕЛК!*       Мышца дернулась, и нога подкосилась. Недавнее ранение в бедро (чертов Кубенка с его пьяной стрельбой из арбалета!) тоже внесло лепту: стегно зашлось судорогой, отчего Сухой Чёрт рухнул на колени, захлебываясь стоном, как недобитый зверь. Грязь пола смешалась со слюной и потом на его лице. Впервые его так… грязно сломали. Гинек всю жизнь дрался нечестно: в подворотнях, на войне — без разницы. Сам бил так тысячу раз… а тут…       Она стояла над ним, даже не запыхавшись. Кинжал уже был в ножнах. Капюшон сдвинулся, открывая молодое, смертельно усталое лицо. Зеленые равнодушные глаза смотрели не на него, а на его стаю, замершую в оцепенении.       Сухой Чёрт все еще держал перебитую руку возле груди, когда пытался опереться на здоровую. Не вышло. Сжав зубы от раздирающей его боли и злобы, он сплюнул в сторону, чувствуя, как волна тошноты, смешанной со стыдом, поднимается к горлу. Злые зеленые глаза заискрились от невыплеснутой ярости и оценивающе вперились в такие же — зеленые, полные стальной решимости. Гинек больше не видел в них презрения — только обрывки скачущих мыслей в жгучей смеси любопытства… и холодного расчета.       — Сухой Чёрт, значит… — задумчиво протянула она, присев на корточки так, что их глаза оказались на одном уровне; концы волнистых волос на секунду коснулись щеки Гинека, мягко щекоча. — Слышала, тебя в последний момент выкрали с эшафота, а знаменитая Чёртова стая разбежалась, как зайцы, от своры берговских собак. Не ты один попал в ловушку панов-лизоблюдов.       Волосы, пахнущие еловой хвоей и приглушенными травами — забытые, дурманящие ароматы, — легко взметнулись вверх, когда она выпрямилась, не оставив шанса на реванш. Контраст с вонью таверны и его собственной немочью был разителен. Когда-то и он знал запах чистого тела и дорогих масел… До войны. До грабежей. До тюрьмы и чертова пана Тросок.       От упоминания Бергова и его своры мускул на его скуле дернулся, как струна, а вена на лбу вздулась и запульсировала, отдавая тупым, гулким ударом в виски. Незнакомке хватило — нашла больное место.       Сбоку замельтешила стая: Кубенка двинулся вперед и обнажил меч, острие которого зависло на расстоянии перста от яремной вены ретивой незнакомки; Янош оценивал псов (один возле этой чертовки, двое других перекрыли выход, выжидают — умные звери), цинично прищурившись; Комар, прежде шебутной, вжался в край стола, сжимая до белизны в костяшках нож; Ранек попытался шагнуть к раненому и тут же замер. Огромный желтоглазый пес встал поперек его пути, двое меньших у двери, вздыбив шерсть, приготовились к прыжку на Кубенку. Гортанное рычание разрезало воздух, клыки обнажились до кровавых десен. Команды нападать так и не последовало. Только тишина, натянутая, как тетива лука ловчего.       Напряжение звенело в спертом воздухе, густом от вони немытых тел и страха. Зеваки, прикрываясь кружками и воротниками, наблюдали исподлобья — мудрые трусы, знавшие цену горячему нраву Сухого Чёрта и безжалостности его стаи. У стены, тыча грубой тростью в пол, слепой солдат что-то шептал своему поводырю — мальчишке с перекошенным от страха лицом. Тот, не сводя глаз с драки, сглотнул: «Дядь, тут в двух словах не объяснить — сам глянь!»       Даже Божена, видавшая за свою жизнь не одну поножовщину и закаленная годами работы в этом аду, застыла у очага, сжимая кочергу — не для защиты, а будто ища опоры. Ее муж, Войтек, вжался в стену так, что столетняя грязь со стен отпечаталась на его потной рубахе, словно клеймо трусости. Он мысленно давал обет: если сегодня обойдется без трупов — с первыми петухами бросит эту треклятую корчму и вернется к овцам. Мысль казалась слишком сладкой: хоть с ними и хлопот не оберешься — то сдохнут, то волки уволокут, зато не приходится по утрам отскребать запекшуюся кровь с пола да выслушивать, как вдовы проклинают твое имя. Овцы не требуют «последнюю стопку» перед тем, как полезть на нож, и не оставляют в залог отрубленные пальцы.       — Курва, отставить! — процедил сквозь стиснутые зубы Чёрт, не отводя взгляда от зеленых бездн.       Кубенка опустил клинок и тяжело вздохнул.       Чёрт продолжил:       — Железная ведьма оказалась с коготками. Люблю таких… Особенно когда их когти направлены на выродка Бергова. Я ведь правильно понимаю? — Спазм от нарочито сладкого тона сжал горло, но голос не дрогнул.       Уголок ее искусанных губ дрогнул в едва уловимом подобии улыбки. Но в глазах не читалось насмешки, только признание стойкости Чёрта и его невероятного умения превратить в фарс любой, даже серьезный разговор.       — Я тебе не по зубам, старик, — небрежно огрызнулась она. — Мы только что выяснили это. Но хвалю за проницательность, так что дам последний шанс.       — Шанс? — Пасть Сухого Чёрта растянулась в волчьем оскале, обнажая желтый клык. — Больше смахивает на долговую яму. Какое тебе сраное дело до моих язв, Зеленоглазая? Намерена дело предложить? Аль… — Он намеренно замолчал и скользнул взглядом по ее бедрам с преувеличенной похотливостью, потом — по псам: — …Аль шлюшьи замашки проявить? Разок разведешь ножки — авось кости и срастутся, квиты будем! Можешь и стаю в теплое местечко пристроить…       Гортанный хрип смеха вырвался у него, переходя в болезненный кашель. Стая вторила его веселью, послышалось даже «так и надо с девками». Глаза его, расчетливые, анализирующие, продолжали ее сверлить: «На Бергова нацелились, шляхетна пани? Вижу. „Шанс“ мне суешь в рожу? Чую. Значит, могу пригодиться. Ну что ж, Зеленоглазая… погуляем!»       Иссохшие от боли и долгого разговора губы накрыл тонкий кончик мясистого языка. Гинек облизал их, провел по зубам, как зверь, приготовившийся сожрать добычу.       — Костьми лягу, но с этим сукиным сыном поквитаюсь. Коли дело предлагаешь, шлюшьего тепла будет маловато. — Здоровая ладонь вытянулась в просящем жесте, а губы расплылись в едкой усмешке. — Ты же за этим сюда приперлась — сделать его смерть «своей»?       — Все возможно, Сухой Чёрт. Особенно когда у нас… общий враг.       Незнакомка резко наклонилась. Их носы остановились в полпяди друг от друга, и в ноздри Гинека тут же вонзился знакомый запах хвои, горькой полыни (он в первый раз и не разобрал!) и кислого хмеля с едва уловимыми шлейфами: пыль проселочных дорог, конский пот, мокрая шерсть и… что-то металлическое, как сталь после дождя. Чёрт замер. Не то чтобы задумался о новой колкости — его пьяный, но цепкий взгляд изучал ее лицо: тени под глазами от усталости, тонкий, едва заметный шрам над бровью; это было лицо вчерашнего ребенка, только-только столкнувшегося с жестокими реалиями жизни. Рот его уже открылся для очередной едкой фразы, но ее шепот, горячий и резкий, опередил и раздался прямо у уха, пока ее пальцы отбрасывали рыжую прядь с его влажного виска.       — Завтра. Рассвет. Старая Скальская дорога, у дуба, который скрутила буря. Обоз. Три повозки. Шесть наемников — берговских шавок. Груз — не сено. Клинки. Кутногорская сталь, добротная. И монеты. Без клейма — дань панства Сигизмунду, и от нашего общего друга в том числе. Сам убедишься: Бергова печать — на сургуче.       Казалось, нет на свете вещи, способной выбить Сухого Чёрта из седла. И зря: его глаза дернулись к закопченному потолку, будто ища там подвох или хохочущего Бога, решившего так глупо подшутить, а потом прилипли к ее лицу. Его бровь, изрубленная глубоким шрамом, медленно поползла вверх. Через силу произнес он наконец хриплым голосом:       — Клинки? Монеты? Бергова печать?.. Не ври, курва…       Она выпрямилась одним плавным, сильным движением — как молодая кошка после долгого сна. Плечи ее дрогнули — как будто она едва заметно пожала плечами.       — Хочешь подробностей — последняя дверь наверху. Там и поговорим. Без шавок твоих. Может, даже подлатаю, если будешь очень хорошо себя вести.       Вот и весь ответ.       Ее поворот был резок. Плащ взметнулся, на миг открыв потертые сапоги и рукоять кинжала, соседствующего с мечом-бастардом на ремне у бедра. Она пошла к лестнице — не спеша, без колебаний, будто знала каждую скрипучую половицу. Следом за ней, словно свита, царапая пол когтями, двинулись три пса. Тени сгустились вокруг, поглощая их силуэты. Лишь блеск брассара мелькнул в темноте лестничного пролета. Внизу повисло тяжелое молчание. Стая замерла, как псы на привязи. Кубенка сжал рукоять меча, Янош усмехнулся в усы, Ранек глотнул воздух. Чёрт остался один на коленях в грязи, с болью в руке, яростью в груди и жгучим, проклятым вопросом в глазах: «А что, если не врет?..»       Наконец, придя в себя под звуки гогота и пересудов, Чёрт издал хриплый, но яростный рык:       — Чего уставились, уроды?! Никогда драк прежде не видели?!       Он с силой ухватился здоровой рукой за край стоящего рядом стола. Костяшки исполосованной шрамами кисти побелели, суставы издали жалобный хруст и подвели в самый ответственный момент: после рывка вверх последовал пронзительный стон, и пальцы сорвались со скользкой деревянной поверхности. Гинек грохнулся обратно на колени, попутно плечом ударившись о ножку стола, и ядовито зашипел.       Зеваки были в восторге. Это злило Сухого Чёрта, но явно меньше факта унижения от женщины.       Янош фыркнул, пряча усмешку в кружке:       — Хе, Чорт, де твоя звична лють? Чи бена на бабу тратить?       Гинек плюнул в его сторону, не попав.       — Заткнись, Янош! Или… а-аргх!.. — Новая волна боли скрутила его. — Или покажу, как языком пол подметать!       Пришлось повторить унизительную попытку, помогая себе локтем больной руки. Второй рывок — с хрустом в подбитом колене, со спазмом в подстреленном бедре, — и вот он уже стоял, шатаясь, как осина на ветру. На пепельно-сером лице виднелись тонкие ручейки пота. Глаза горели. Чёрт был в бешенстве.       — Лестница… — прошипел он себе под нос, глядя на темный пролет. — Как крепостная стена. Курва, никогда бы не подумал, что будет так тяжело взять чертову крепостную стену.       Он ковылял к ступеням, держась за стену ладонью и волоча больную ногу. Первая ступень — испытание. Он подавил вой, рвущийся из глотки, крепко ухватившись за скользкие перила.       — КУРВА-А-А-А! — эхом разнеслось под потолком.       Гинек рухнул. Таверна замерла. Через секунду последовал хохот, уже никем не сдерживаемый. Даже Войтек, осмелев, фыркнул в бороду, пока протирал грязной мокрой тряпкой очередную кружку. Нужно было спасать ситуацию — и Ранек с Кубенкой рванулись помочь.       — НЕ ТРОЖЬТЕ! — злобно огрызнулся Чёрт, отшвырнув их руки.       И пополз вверх на полусогнутых ногах, как раненый зверь, прижав перебитую руку к груди, а второй перебирая ступени. Проклятия лились рекой, перемежаясь редкими, явно сдерживаемыми стонами. Каждая ступень — позор. Но Гинек упорно лез. Потому что клинки. Потому что месть Бергову. Потому что она там, наверху, и он ей покажет…       Темный коридор второго этажа был настолько узок, что двое сторожевых псов, расположившихся по обе стороны от двери, практически касались друг друга боками. Их дыхание было ровным, но уши напряженно подрагивали — они давно услышали шаги Чёрта, еще до того, как он появился на лестнице.       Целая вечность прошла, прежде чем Сухой Чёрт смог переступить вершину лестницы. Грязь с пола корчмы стала его второй кожей. Пот застлал глаза, стекая по щекам вниз, за шиворот бригантины. Давно забытое, как ему казалось, чувство стыда вновь накрыло с новой силой, подступая жаром к скулам.       Улюлюканье снизу догоняло его и било острыми камнями в спину. Теперь уже никто не стеснялся — по пальцам его покалеченной руки (ха!) можно было пересчитать тех, кто не упражнялся в остроумии, придумывая все более унизительные шутки. Где-то позади звякнула разбитая от пьяного восторга кружка, а из кухонного угла потянуло едкой гарью — Божена, поддавшись всеобщему веселью, швырнула в огонь пропитанную жиром тряпку.       Чёрт не обернулся. Похабные частушки вдруг перестали иметь хоть какое-то значение. Впереди — лишь узкая щель приоткрытой двери, за которой таились тишина и полумрак. Ждет? Точит клинок?       Пройти туда означало испытать на прочность терпение двух молоссов, чьи челюсти сжимались в такт его шагам. Это были не обычные корчменные шавки, а настоящие боевые псы с шрамами на мордах. Шершавые пальцы коснулись гарды меча, и после сдавленного вздоха Гинек, протиснувшись между псами, толкнул дверь. Пахло теперь не только потом и пивом — изнутри сочился терпкий дымок полыни и чего-то металлического. Знакомый запах. Как в полевом лазарете перед ампутацией.       Когда дверь захлопнулась за Чёртом, в коридоре воцарилась тишина. Два пса переглянулись, затем синхронно положили головы на лапы — их служба продолжалась. Стая же сначала молча наблюдала за общим весельем, затем расселась за столом, заказав свежей сливовицы прямо из погреба — такое событие требовало обильных возлияний. В воздухе повисло липкое молчание, нарушаемое лишь стуком бабок в нервных пальцах Ранека.       — Он ведь вернется живым, верно? — пробормотал стрелок, перебирая кости. — Бывали передряги и похуже.       Тишина стала еще гуще. Кубенка обернулся на лестницу, вгляделся в ее темноту и тяжело вздохнул. Комар, всегда готовый разрядить обстановку, вдруг громко хлопнул ладонью по столу и со всей непосредственностью заявил:       — По-горше передряга була у тебе, Ранек, — в гóвне за довги утопиц се, а Чорт пережыве. Курва, ён сам Дьябала пережыве!       В который за вечер раз стол дружно взорвался хриплым хохотом. Даже губы Кубенки дрогнули в грустной улыбке, пока сам он то и дело оборачивался на лестницу — Чёрт был там со своей новой бедой один на один.       Между тем, наверху, за тонкой дверью, послышался приглушенный стук — то ли шаги, то ли падение тяжелого тела. Стая замерла в ожидании. В воздухе висело нечто большее, чем просто страх, — предчувствие перемен. И каждый, от бывалого Кубенки до болтливого Комара, понимал: что бы ни произошло там, наверху, их жизнь уже не будет прежней.