SITVOL/Solstice in the village of Li

Солнце взошло над деревней Ли рано. Оно пробивалось сквозь легкие занавески, золотило пыль в воздухе, ложилось теплыми пятнами на деревянные полы. Где-то вдалеке пели петухи, в саду щебетали птицы, и ветер доносил запах утренней росы и цветущего жасмина. Дом наполнялся светом постепенно, словно просыпаясь вместе с природой. Стрекотание сверчков стихло, уступив место пению птиц, и где-то за садом слышался шум реки — той самой, куда они планировали пойти сегодня купаться. Феликс проснулся первым. Он лежал на кровати, смотрел в потолок и чувствовал, как в груди разливается странное спокойствие. Ночь прошла. Самая длинная ночь. Он слышал, как Хёнджин ворочался за стеной до самого рассвета, слышал его тяжелое дыхание, слышал, как он несколько раз вставал, ходил по комнате, снова ложился. Он слышал приглушенные всхлипы, слышал, как Хёнджин шептал что-то на корейском — молитвы или проклятия, Феликс не разобрал. Но под утро все стихло. Или Хёнджин наконец уснул, или просто перестал издавать звуки, но Феликс почувствовал облегчение. Феликс сел на кровати, провел рукой по волосам и зевнул. В голове все еще крутились обрывки вчерашнего вечера: голос Хёнджина, его стоны, его слезы. И то, как он стоял у двери. Три минуты. Три минуты Феликс слышал его дыхание, чувствовал его присутствие, и ничего не сделал. Он проклинал себя за это. Почему он не открыл дверь? Почему не обнял его? Почему позволил страху остановить себя? «Сегодня, — прошептал Феликс. — Сегодня я не позволю тебе сбежать». Он встал, потянулся и пошел в ванную. Холодная вода привела его в чувства, прогнала остатки сна. Он посмотрел на себя в зеркало — глаза блестели, щеки раскраснелись, на губах играла легкая улыбка. Он выглядел отдохнувшим, несмотря на бессонную ночь. В нем была какая-то решимость, какой он в себе раньше не замечал. Словно он наконец понял, что должен бороться. За себя. За Хёнджина. За них. Ему хотелось сделать что-то хорошее. Что-то, что объединит их всех. Что-то, что заставит Хёнджина хотя бы на минуту перестать быть колючкой. Что-то, что покажет ему, что Феликс не враг. Что он не хочет причинять боль. Что он просто хочет быть рядом. Что он готов ждать, сколько потребуется. Завтрак. Да, он приготовит завтрак. Для всех. Самый лучший завтрак в этой деревне. И Хёнджину придется его съесть. И, может быть, если повезет, он даже не будет плеваться. Может быть, он увидит, что Феликс старается ради него. Может быть, это станет первым шагом. Феликс надел свою любимую фартук — с рисунком утки в поварском колпаке, который ему подарила бабушка несколько лет назад — и спустился на кухню. Кухня в доме Ли была старой, но уютной. Большая русская печь, которая топилась дровами, газовые конфорки, навесные шкафчики из темного дерева, длинный стол, за которым могло поместиться десять человек. За окном виднелся сад, утопающий в зелени, и солнечные лучи лились через окно, освещая пыльные полки и старую посуду. На подоконнике стояли горшки с базиликом и мятой, которые Феликс посадил еще в прошлом году, и они разрослись так, что заняли половину окна. Пряный запах трав смешивался с утренней свежестью, создавая то самое ощущение лета, которое Феликс так любил. Феликс открыл холодильник и достал все, что нашел: яйца, молоко, масло, сыр, зелень, помидоры, бекон, немного ветчины, творог, сметану и муку. Он решил сделать все и сразу — омлет, блинчики, сырники, тосты, яичницу-глазунью. Чтобы каждый мог выбрать, что хочет. Чтобы никому не было обидно. Чтобы Хёнджин не мог сказать, что ему нечего есть. Он включил музыку на своем телефоне — что-то легкое, летнее, с гитарой и звонким голосом певицы, поющей о любви и солнце — и начал готовить. Он двигался легко, почти танцуя, напевая под нос мелодию. Его бедра покачивались в такт музыке, руки двигались плавно и уверенно. Яйца разбивались в миску с идеальной точностью, молоко лилось ровной струйкой, мука просеивалась через сито, оставляя легкое облако на столешнице. Пахло маслом, ванилью, свежей зеленью и жареным беконом. Феликс чувствовал себя почти счастливым. Готовка успокаивала его, давала ощущение контроля над чем-то, когда все остальное было в хаосе. Это был его маленький ритуал, его способ привести мысли в порядок. Он не знал, что Хёнджин уже проснулся. Хёнджин стоял на лестнице и смотрел на него. Он спустился на шум, на запахи, на этот голос, который преследовал его всю ночь. И замер на полпути, увидев Феликса на кухне. Феликс в фартуке с уткой, танцующий под музыку, растрепанный, румяный, с легкой улыбкой на губах. Его золотые волосы отливали на солнце, превращаясь в настоящее сияние. Он что-то напевал, поворачивался, поправлял кастрюлю, и его движения были такими плавными, такими естественными, что Хёнджин не мог оторвать глаз. Он выглядел так беззаботно, так свободно, так красиво, что у Хёнджина перехватило дыхание. «Господи, — подумал он. — Почему он такой? Почему он должен быть таким?» Хёнджин сжал перила, чтобы не споткнуться. Его сердце колотилось где-то в горле. Он хотел уйти. Он хотел развернуться и сбежать обратно в свою комнату, закрыться там и не выходить, пока этот кошмар не закончится. Он хотел стереть этот образ из своей головы, но знал, что это невозможно. Феликс будет преследовать его всегда. Во сне. Наяву. В каждой мысли. Но его ноги не слушались. Он спустился еще на пару ступенек. Скрип половицы выдал его. Феликс обернулся. Их взгляды встретились. На секунду все замерло. Музыка продолжала играть, но они словно перестали ее слышать. Хёнджин смотрел на Феликса, и в его глазах была такая буря, что Феликс чуть не уронил лопатку. Страх, желание, гнев, растерянность — все смешалось в этом взгляде. Хёнджин выглядел так, будто его застали за чем-то постыдным, будто он был пойман с поличным. — Доброе утро, — сказал Феликс, первым нарушив тишину. Голос его звучал ровно, но в груди все трепетало. — Я готовлю завтрак. Садись. Хёнджин фыркнул. Он наконец преодолел оцепенение, спустился до конца и прошел на кухню, задев плечом Феликса, когда проходил мимо. Прикосновение обожгло, и Хёнджин почувствовал, как по коже пробежали мурашки. Он подошёл к окну, стараясь не смотреть на Феликса, но его глаза предательски скользнули по его фигуре. — Ты умеешь готовить? — спросил он с ноткой насмешки. — Или это будет очередной эксперимент над нашими желудками? Я не хочу провести остаток лета в туалете. У меня нет времени на твои кулинарные изыски. Феликс улыбнулся. Он знал этот тон. Знакомый, колючий, защитный. Хёнджин пытался его ранить, потому что сам был ранен. Он нападал, потому что боялся. И Феликс решил не поддаваться. — Садись и попробуй, — сказал Феликс, переворачивая блинчик. — У меня есть талант. Я готовлю с детства, бабушка научила. Так что твой желудок в безопасности. Обещаю, никто не пострадает. — Талант убивать едой? — усмехнулся Хёнджин, но он сел за стол. Против своей воли. Просто ноги сами принесли его к столу. Тело предавало его, тянулось к Феликсу, как магнит. Феликс ничего не ответил. Он сосредоточился на готовке, но краем глаза видел, как Хёнджин смотрит на него. Тот самый взгляд. Жадный, голодный, почти больной. Он смотрел на Феликса так, будто хотел сожрать его глазами. Будто пытался запомнить каждую деталь: как движутся его руки, как падают волосы, как блестят глаза, как улыбка появляется и исчезает на его губах. Феликс сделал вид, что не замечает. Он нарезал помидоры тонкими кружочками, посыпал зеленью, разложил бекон на сковороде. Жир зашипел, запах наполнил кухню, смешиваясь с ароматом ванили и свежего хлеба. — Ты что, решил накормить всю армию? — спросил Хёнджин, стараясь, чтобы его голос звучал безразлично. — Это же нереально. Мы не съедим столько. Ты просто хочешь показаться хорошим, да? — А ты голоден? — парировал Феликс, не оборачиваясь. Хёнджин промолчал. Потому что да, он был голоден. Но не едой. Он был голоден по Феликсу. По его голосу. По его прикосновениям. По его улыбке. Он был готов питаться одним только взглядом на него. Через несколько минут на кухню начали спускаться остальные. Первыми появились Чан и Чонин — они уже были одеты, волосы мокрые после душа. Чан выглядел сонным, но Чонин сиял, будто выпил литр кофе и съел ложку сахара. — О, Феликс, ты гений! — воскликнул Чонин, увидев накрытый стол. Глаза у него загорелись, он схватил тарелку и начал разглядывать блюда с восторгом ребенка в кондитерской. — Я люблю тебя! Это просто мечта! Блинчики, омлет, сырники! Феликс, ты точно ангел! — Эй, — тут же отозвался Чан, его голос звучал сонно, но в нем была привычная ревность. — Только через мой труп. Я не дам тебя украсть. Даже ради блинчиков. Чонин засмеялся и чмокнул его в щеку, оставляя влажный след. — Ревнивый медведь, — прошептал он, но в голосе слышалась нежность. — Ты мой единственный. Но Феликс готовит божественно, это факт. Я бы женился на нем ради его сырников. — А я бы развелся с тобой ради них, — усмехнулся Чан, садясь за стол. Они сели за стол. Чонин сразу начал накладывать себе блинчики, не дожидаясь остальных, и при этом успевал нахваливать каждое блюдо, причмокивая от удовольствия. Минхо и Джисон спустились последними. Минхо выглядел недовольным — видимо, его разбудили слишком рано, и он еще не успел выпить свой кофе. Его волосы торчали в разные стороны, глаза были прищурены, и он напоминал рассерженного котенка. Джисон же, наоборот, сиял, прижимаясь к нему плечом и что-то тихо напевая. — Что это так вкусно пахнет? — спросил Джисон, садясь за стол и вдыхая ароматы с наслаждением. — Феликс, ты что, готовил? Боже, ты ангел! Настоящий ангел, спустившийся с небес, чтобы накормить нас! Я тебя обожаю! — Ангел с фартуком утки, — усмехнулся Минхо, но в его глазах тоже была теплота. Он подошел к Феликсу и чмокнул его в макушку, прижимая к себе на секунду. — Спасибо, братишка. Ты лучший. Я горжусь тобой. Феликс улыбнулся. Ему было приятно. На душе стало тепло и уютно. Он смотрел на своих друзей, на их счастливые лица, и чувствовал, что это правильно. Что он сделал что-то хорошее. Что он может дать им это маленькое счастье. Хёнджин сидел в углу стола, сжав губы. Он смотрел на то, как Минхо обнимает Феликса. Как Феликс сияет от его прикосновения. Как он смеется, глядя на брата. Как его глаза загораются, когда Джисон говорит ему комплименты. Как он краснеет от похвалы Чонина. Ревность захлестнула его с головой. Он знал, что Минхо — брат Феликса. Он знал, что между ними нет ничего такого. Но ему было больно смотреть, как кто-то другой касается Феликса. Как кто-то другой заставляет его улыбаться. Как кто-то другой получает то, что Хёнджин так отчаянно хотел. Он хотел быть на месте Минхо. Хотел чувствовать тепло Феликса. Хотел, чтобы Феликс улыбался ему. Он сжал вилку в руке так, что побелели костяшки. — Феликс, — сказал он громко, привлекая всеобщее внимание. — А ты уверен, что это вообще съедобно? Выглядит подозрительно. Все замолчали. Чонин поднял бровь, застыв с блинчиком на полпути ко рту. Чан напрягся, его глаза потемнели. Минхо нахмурился. Джисон перестал жевать. Феликс обернулся. Его улыбка не погасла, но в глазах мелькнула тень. Он сжал лопатку чуть крепче, но заставил себя сохранять спокойствие. — Что ты имеешь в виду? — спросил он ровным голосом. — Ну, я просто хочу сказать, — Хёнджин взял блинчик и повертел его в руках, рассматривая с таким видом, будто это был какой-то инопланетный артефакт, — выглядит это как корм для скота. Неужели ты правда думаешь, что мы будем это есть? Я имею в виду, посмотри на это. Оно бледное. Или подгорелое. Я не могу понять. И пахнет... странно. Феликс замер. Минхо открыл рот, чтобы что-то сказать, но Чонин опередил его. Он наклонился к Чану и прошептал так, чтобы слышали все: — Он его трахнет взглядом раньше, чем признается. Смотри, он просто пожирает его глазами. Я никогда не видел такого голодного взгляда. Он хочет его. Прямо сейчас. Прямо здесь. Чан усмехнулся, но ничего не сказал. Он только сжал плечо Чонина, давая понять, что все видит. Феликс сделал глубокий вдох. Он знал, что Хёнджин пытается задеть его. Знал, что это защитная реакция. Но все равно было больно. Каждое слово было как удар ножом. — Хёнджин, — сказал он тихо, — если тебе не нравится, ты можешь не есть. Никто тебя не заставляет. Но не порти аппетит другим. — А я и не буду, — фыркнул Хёнджин, отодвигая тарелку с таким видом, будто она была заражена. — Я лучше пойду в магазин и куплю нормальную еду. Ту, что не будет выглядеть как объедки. Я привык есть нормальную еду. Он встал, но не ушел. Он стоял и смотрел на Феликса. Ждал реакции. Хотел увидеть, как тот сломается. Хотел увидеть боль в его глазах. Хотел, чтобы Феликс понял, что он здесь никто. Что он не достоин даже внимания такого человека, как Хёнджин. Но Феликс не сломался. Он просто пожал плечами, взял тарелку Хёнджина и поставил на свою сторону, накрывая ее чистым полотенцем. — Хорошо, — сказал он спокойно, и его голос звучал ровно, хотя внутри все дрожало. — Больше достанется остальным. Блинчиков получилось много, так что все будут сыты. Даже без тебя. — Феликс, — сказал Минхо, его голос звучал напряженно. Он смотрел на Хёнджина с явным раздражением. — Не обращай на него внимания. Он просто злой. У него всегда такое настроение по утрам, особенно когда он не выспался. Или когда он голодный. Или когда он просто существует. — Я не злой, — огрызнулся Хёнджин, скрещивая руки на груди. — Я просто честный. В отличие от некоторых, кто притворяется. Кто улыбается, когда на самом деле хочет ударить. Кто играет роль доброго ангела, а сам... — А ну-ка остановитесь оба, — вмешался Чан, его голос был мягким, но твердым. В нем слышалась та стальная нотка, которую все знали и уважали. — Мы здесь отдыхать приехали, а не выяснять отношения. Хёнджин, сядь. Хёнджин не пошевелился. Он стоял как каменный, глядя на Чана с вызовом. — Сядь, — повторил Чан, и в его голосе послышались стальные нотки. — Я сказал, сядь. Не заставляй меня повторять в третий раз. Хёнджин медленно сел. Он не хотел подчиняться, но знал, что если перечить Чану, тот может и выгнать его из дома. А это было худшее, что могло случиться. Он не мог уехать. Он не мог оставить Феликса здесь, с другими. С Минхо. С Джисоном. С этими... счастливыми людьми. Он не мог. Чонин усмехнулся, глядя на эту сцену. Он переглянулся с Чаном и снова прошептал, но теперь уже достаточно громко, чтобы все услышали: — Я же говорил. Он его трахнет взглядом. Или убьет. Или то и другое одновременно. Ты видел, как он на него смотрел? Как будто хочет раздеть его прямо здесь, за столом. Я прям чувствую напряжение в воздухе. Оно висит, как туча. Чан фыркнул, но ничего не сказал. Он только посмотрел на Чонина с укоризной, но в его глазах плясали смешинки. Феликс вернулся к плите. Он старался не обращать внимания на Хёнджина, но чувствовал на себе его взгляд. Жадный, голодный, почти болезненный. Он чувствовал, как этот взгляд проходит по его спине, по ногам, по шее. Он чувствовал его, как физическое прикосновение. Он налил себе чай, сел за стол и улыбнулся всем. Его улыбка была такой же яркой, как солнечный свет за окном. Он не собирался показывать, что внутри него что-то сломалось. — Приятного аппетита, — сказал он. — Ешьте, пока горячее. Все начали есть. Чонин и Джисон нахваливали его стряпню, их голоса звучали искренне и радостно. Чан и Минхо благодарно кивали, с удовольствием поглощая еду. Только Хёнджин сидел с пустой тарелкой и смотрел на Феликса. Он не мог отвести взгляд. Он смотрел на его руки, на его губы, на его шею, на то, как он держал вилку, как он улыбался, как он разговаривал с Джисоном. Он смотрел на его ямочки на щеках, на его глаза, которые блестели даже когда он был грустен. Он смотрел на его ключицы, выглядывающие из-под ворота футболки, на его запястья, на его пальцы. Он хотел его. Хотел до боли. До ломоты в костях. До дрожи в руках. И это сводило его с ума. После завтрака Феликс начал убирать со стола. Он был спокоен, даже весел, но внутри него копилась обида. Хёнджин мог бы просто сказать «спасибо». Мог бы просто промолчать. Но нет, ему нужно было унизить, оскорбить, сделать больно. И зачем? Чтобы доказать себе, что он сильнее? Чтобы скрыть свои чувства? Он взял тарелки и понес их в раковину. Хёнджин стоял у окна, делая вид, что рассматривает сад. Но на самом деле он смотрел на отражение Феликса в стекле. Следил за каждым его движением, за каждым вздохом. — Хёнджин, — сказал Феликс тихо, чтобы никто не слышал. — Можно тебя на пару слов? Хёнджин обернулся. В его глазах мелькнуло что-то вроде удивления, но он быстро скрыл это за привычной маской холодности. — Что? — спросил он, и его голос звучал резче, чем он хотел. Феликс подошел к нему ближе. Так близко, что Хёнджин почувствовал его запах. Мыло, ваниль, лето. Запах, который преследовал его всю ночь, который снился ему в кошмарах и самых сладких снах. — Зачем ты так? — спросил Феликс, и в его голосе не было злости. Только усталость и легкая грусть. — Зачем ты пытаешься обидеть меня? Хёнджин сжал челюсть. Его сердце колотилось, как бешеное. — Я не пытаюсь. — Ты пытаешься. Все время. Каждый раз, когда я рядом, ты делаешь мне больно. Ты говоришь гадости, ты унижаешь меня, ты смотришь на меня так, будто я что-то отвратительное. И я не понимаю, зачем. Хёнджин ничего не ответил. Он не мог. Он боялся, что если откроет рот, то выдаст себя. Выдаст все, что он чувствует. — Я знаю, что тебе не нравится, что я гей, — продолжил Феликс, и его голос дрогнул. — Я знаю, что ты меня ненавидишь. Но мы здесь, в одной компании, и нам придется жить вместе. Может, попробуешь просто... не быть таким? — Таким? — переспросил Хёнджин. — Каким? — Злым, — сказал Феликс. — Жестоким. Ты же не всегда такой, я знаю. Я видел, как ты улыбаешься другим. Как ты заботишься о своих друзьях. Ты умеешь быть добрым. Просто... не хочешь быть добрым со мной. Хёнджин сделал шаг вперед. Теперь он стоял вплотную к Феликсу. Он чувствовал его тепло, его дыхание, его учащенное сердцебиение. — Ты ничего обо мне не знаешь, — прошептал он. Его голос был низким, почти рычащим. — Знаю, — ответил Феликс, глядя ему в глаза. Он не отводил взгляда, не боялся. — Я знаю, что ты боишься. Боишься себя. Боишься того, что чувствуешь. Я видел тебя вчера. Я слышал, как ты плакал. Я слышал, как ты звал кого-то. И я знаю, кого. Хёнджин дернулся, будто его ударили. Его глаза расширились, а затем сузились. В них мелькнул страх, а потом — ярость. — Что ты несешь? — прошипел он. — Ты ничего не слышал. Ты ничего не видел. Ты вообще ничего не знаешь! — Я слышал, — тихо сказал Феликс. — Ты звал меня. Ты плакал, потому что не мог справиться с тем, что чувствуешь. И я знаю, почему. — Заткнись! — голос Хёнджина сорвался на крик, но он тут же осекся, понимая, что на них могут обратить внимание. — Заткнись, Феликс. Не смей говорить мне о том, чего ты не понимаешь. Ты ничего не знаешь о моей жизни. — Тогда объясни мне, — сказал Феликс. — Объясни, и я уйду. Я перестану лезть в твою жизнь. Я буду держаться подальше от тебя, если ты этого хочешь. Я перестану тебя любить, если ты скажешь, что я тебе не нужен. Хёнджин смотрел на него и не мог вымолвить ни слова. Он хотел сказать «уйди», «оставь меня», «я тебя ненавижу». Но слова застревали в горле. — Я хочу, чтобы ты оставил меня, — наконец выдавил он, но его голос прозвучал неуверенно, почти жалко. — Ты не хочешь этого, — ответил Феликс, и в его глазах мелькнула печальная улыбка. — Ты не хочешь, чтобы я уходил. Ты хочешь, чтобы я остался. Но ты боишься признаться даже себе. Ты боишься, что я приму тебя таким, какой ты есть. Они стояли так — слишком близко, слишком напряженно. Хёнджин смотрел на губы Феликса, на его глаза, на его шею. Он сглотнул, пытаясь подавить желание, которое захлестывало его с головой. Он хотел поцеловать его. Он хотел заткнуть ему рот, чтобы он перестал говорить эти вещи. Он хотел прижать его к себе и забыть обо всем на свете. Он хотел сказать ему правду. — Я не боюсь, — прошептал он. — Боишься, — повторил Феликс. — И это нормально. Но не вымещай это на мне. Я не враг тебе, Хёнджин. Я не хочу делать тебе больно. Я хочу помочь тебе. Я хочу быть рядом. Он развернулся и ушел, оставляя Хёнджина стоять у окна. Хёнджин смотрел ему вслед и чувствовал, как его мир рушится на части. «Он знает, — подумал он. — Он знает. Он видит меня насквозь. И это самое страшное». Он ударил кулаком по подоконнику, не обращая внимания на боль. Он смотрел на пустую тарелку, которую Феликс забрал со стола, и чувствовал себя самым жалким человеком на свете.

***

В гостиной Чонин сидел на диване, обнимая Чана, и улыбался, глядя в сторону кухни. — Ну что, — сказал он тихо, прижимаясь к его плечу. — Я говорил тебе. Он его трахнет взглядом раньше, чем признается. Ты видел, как он смотрел на него? Как будто хотел разорвать на части. Или зацеловать до смерти. Я не знаю, что именно, но это было очень-очень сексуально. И драматично. И я хочу еще. Чан усмехнулся, поцеловал его в макушку и притянул к себе крепче. — Лето только начинается, — ответил он. — Посмотрим, что будет дальше. Думаю, у нас будет много интересных завтраков. И обедов. И ужинов. И, возможно, ночей. Чонин улыбнулся, прижался к нему крепче и закрыл глаза. — Я уже предвкушаю, — прошептал он. — Это будет самое жаркое лето в нашей жизни. Я чувствую это. Впереди было много дней. Много ссор. Много взглядов. И возможно, что-то большее. Солнце поднималось все выше. День обещал быть жарким. Но в доме Ли было еще жарче. Два человека стояли по разные стороны стены, и каждый из них думал об одном и том же. О том, как их губы встретятся. О том, как их руки коснутся друг друга. О том, как они наконец перестанут врать самим себе. И каждый из них знал, что это лето изменит все.