SITVOL/Solstice in the village of Li

Воздух в деревне Ли пах так, как не пахнет ни в одном городе мира. Смесь свежескошенной травы, разогретой за день смолы сосен и легкой горечи цветущего табака с чьих-то дальних грядок. Феликс вдыхал эту смесь полной грудью, стоя на крыльце дедовского дома, и чувствовал, как с каждым выдохом из него выветривается пыльный, душный запах сеульского метро. Здесь, в этой глуши, время текло иначе. Медленно, тягуче, как патока. И Феликс мечтал, чтобы это лето длилось вечно. Дом стоял на пригорке, открывая вид на бескрайнее море пшеницы, которая колыхалась под ветром, как золотая вода. За полями чернела лента шоссе — единственная связь с большим миром, откуда через пару минут должны были показаться его друзья. Феликс нервно теребил край своей огромной футболки. Она когда-то принадлежала Минхо, но парень ее "потерял", когда переехал к Джисону, и Феликс с радостью присвоил трофей себе. Футболка пахла домом, стиральным порошком и немного — тем самым уютом, которого Феликсу так не хватало в последнее время. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в розово-сиреневые тона, а их все не было. — Господи, ну сколько можно! — крикнул он в пустоту, хотя рядом никого не было, кроме старого пса Барни, который лениво вилял хвостом, лежа в тени крыльца. Барни было единственным существом, которое сдушало Феликса часами, не перебивая и не осуждая. И тут он услышал. Сначала отдаленный гул, который постепенно нарастал, переходя в знакомый рокот мотора. Из-за поворота вылетел новенький черный внедорожник — наглая, блестящая машина, стоившая дороже всей деревни вместе с ее жителями. Феликс узнал ее сразу. Это был Мерседес Хёнджина. Тот самый, который папочка подарил ему на двадцатилетие, хотя Хёнджин даже права не сдал нормально, предпочитая нанимать водителя. Машина была вылизана до блеска, начислена так, что в ней можно было смотреться как в зеркало. Типичный Хёнджин — даже в деревню приехал с идеальным маникюром и безупречным автомобилем. — О, приехали! — Феликс спрыгнул с крыльца и побежал к калитке, чуть не споткнувшись о ступеньку. Барни лениво приподнял голову, посмотрел на него с укоризной и снова уткнулся носом в лапы. Машина лихо затормозила, подняв облако белой пыли, которая осела на одежде Феликса. Он закашлялся и замахал рукой, разгоняя облако. Дверцы распахнулись практически одновременно. Первым вылетел Минхо — его глаза были прищурены в вечной усмешке, а растрепанные волосы торчали в разные стороны, будто он только что встал с кровати. Следом за ним, грациозно, как кошка, выбрался Джисон, прижимая к груди пакет с явно купленными по дороге чипсами и шоколадками. Его щеки раскраснелись от долгой дороги, а глаза сияли. — Эй, почему вы так долго? — закричал Феликс, размахивая руками, как ветряная мельница. — Я уже думал, вы упали в кювет или встретили медведя! Минхо хмыкнул, подходя к брату. Они обнялись так, что захрустели кости — Минхо всегда обнимал слишком сильно, пытаясь компенсировать свою вечную колючесть нежностью, которую не умел выражать словами. — Да, мы просто задержались, — сказал Минхо, и в его голосе послышалась та самая дьявольская искорка, которую Феликс знал с детства. — Хёнджин решил провести лишних сорок минут у зеркала. Говорит, деревенское солнце вредит его драгоценной коже, поэтому пришлось наносить два слоя SPF-100 и маску для лица. Экстренно, понимаешь. А потом мы искали заправку, потому что он забыл залить бак. Навигатор завел нас в какой-то лес, и мы чуть не встретили кабана. Было весело. Джисон фыркнул, зажимая рот ладошкой. Его глаза блестели от смеха, пока он обнимал Феликса за плечи и чмокал в щеку,оставляя влажный след. — Минхо, прекрати! — прошептал Джисон, но в его голосе не было ни капли осуждения. — Иначе он нас всех здесь похоронит. Ты знаешь его характер. Он уже ныл полдороги, что в деревни нет нормального кофе и "приличных людей". Я думал, он взорвется. — Пусть попробует, — беспечно бросил Минхо, но в его глазах заплясали бесы. — Я его голыми руками уложу. Знаешь, сколько раз я мечтал это сделать за последние три часа? Я даже пальцы размял. Третьим из машины, наконец, появился Бан Чан — старший группы, вечно уставший, но с неизменной теплой улыбкой. Он выглядел как огромный добрый медведь, который случайно забрел в компанию к хищникам, но прижился и стал своим. На нём была потёртая футболка и джинсы, а в руках он держал термос с кофе, который, судя по всему, был его единственным спасением в этой поездке. — Ребята, не ссорьтесь, мы только приехали, — устало сказал Чан, но его глаза уже искали Чонина, который вылезал следом, держа в руках две огромные сумки с музыкантским оборудованием. — Дайте нам хотя бы пять минут тишины, пока я не вспомнил, зачем вообще согласился на эту авантюру. Феликс, у тебя есть кофе? Настоящий? Не растворимый? Я умру без кофе. — Есть, есть, — засмеялся Феликс. — Целый пакет зёрен. Я знал, что ты приедешь, и подготовился. Чонин подошел к Чану и со всей силы чмокнул его в губы, при этом не выпуская сумок из рук. Его глаза светились счастьем — он обожал деревню, обожал тишину, обожал возможность не видеть никого, кроме своих людей. — Потому что ты любишь меня, — пропел он, — и не можешь отказать мне ни в чем. А я обожаю деревню. Здесь так тихо, так спокойно, так... зелено. И нет твоих бесконечных демок, которые ты играешь в три часа ночи. — И нет твоих бесконечных демок, — передразнил его Чан, целуя в ответ. — Я знаю, знаю. Ладно, идемте уже, я хочу в душ. И в кровать. И в душ. И потом опять в кровать. Чонин закатил глаза, но улыбнулся. Они, как всегда, вели себя как старые супруги, которые вместе уже сто лет, хотя встречались всего два года. И тут раздался голос, от которого у Феликса на секунду перехватило дыхание. Голос низкий, бархатистый, но с такой ледяной ноткой, что даже в июльский вечер становилось прохладно. Голос, который Феликс ненавидел и одновременно — ждал. — Вы все такие шумные. Как стая голодных чаек. Никакого достоинства. Мы ехали три часа, а вы даже не даёте человеку выйти из машины, прежде чем начать этот балаган. Хёнджин вышел из машины последним. Нет, он не вышел. Он сошел, как божество с античной картины, спускающееся к смертным. На нем была белоснежная футболка, обтягивающая каждый мускул пресса — Феликс знал, что под ней, потому что видел его фотографии в Instagram, но никогда не признался бы, что лайкал их.Черные широкие джинсы сидели на нем идеально, подчеркивая тонкую талию. Его волосы, длинные и шелковистые, были перехвачены на затылке низким хвостом, и несколько прядей выбились, обрамляя идеальное лицо. На запястьях блестели часы, которые стоили как трёхкомнатная квартира в Сеуле. В руке он держал кожаную сумку, в которой, без сомнения, лежали только самые необходимые вещи — вроде сыворотки для лица и дорогого парфюма. А лицо у Хёнджина было, черт возьми, идеальным. Тонкие черты, острый подбородок, пухлые губы, которые всегда были сложены в надменную усмешку. И глаза. Глаза, которые Феликс ненавидел. Темные, глубокие, с поволокой. Они могли смотреть на тебя так, будто ты — ничтожество, но при этом в них тлел такой жар, что хотелось отвести взгляд. В них горел огонь, который Феликс не мог расшифровать. Вражда? Интерес? Ненависть? Желание? Феликс почувствовал, как его щеки начинают предательски теплеть. Это было глупо. Они виделись всего месяц назад, и Хёнджин был для него просто другом брата. С которым он вечно ссорился, которого вечно избегал на вечеринках и на которого вечно смотрел слишком долго, когда тот не замечал. Просто друг. Просто. Нет. Не просто. Хёнджин подошел к калитке, и его взгляд упал на Феликса. Этот взгляд был таким же ледяным, как и всегда. Губы скривились в привычной надменной усмешке. Он остановился, окинул Феликса взглядом с головы до ног, задержавшись на его широкой футболке, на голых коленях, на растерзанных светлых волосах. — А, Феликс, — протянул Хёнджин, и в его голосе послышалось что-то среднее между отвращением и... интересом? — Я уже думал, ты уехал обратно в город. Испугался, что увидишь меня? Подумал, что не выдержишь моего великолепия? Или, может быть, тебя смущает, что я увижу твой... деревенский шик? — он кивнул на футболку Феликса и фыркнул. Феликс натянул на лицо самую широкую, самую солнечную улыбку, которую только мог изобразить. Он не собирался показывать, что этот высокомерный красавчик действует ему на нервы. Или, что еще хуже, что этот красавчик ему нравится. Он знал: если покажешь Хёнджину слабость, он сожрёт тебя живьём. — Хёнджин! — воскликнул он максимально фальшиво-радостно. — Ну что ты, я как раз хотел заказать твою любимую пиццу! — он сделал театральную паузу, приложив руку к сердцу. — А потом вспомнил, что здесь даже интернета нет, и ты умрешь с голоду. Печально, да? Как же ты будешь жить без своих дорогих ресторанов, бедняжка. Может, мне научить тебя доить корову? Или собирать яйца? Это весело, правда. Куры очень дружелюбные, не то что некоторые. Чан и Чонин одновременно поджали губы, сдерживая смех. Чонин даже отвернулся, делая вид, что очень занят своими сумками. Минхо просто покачал головой и прошептал Джисону: — Десять секунд. Держу пари, он вспылит через десять секунд. Ты видел его лицо? Он уже покраснел. Джисон посмотрел на Хёнджина, на его побелевшие костяшки, сжатые в кулак, и прошептал в ответ: — Идет. На кону вечерний массаж. Десять секунд. Но я ставлю на пять. Смотри, он уже были как разъяренный бык. Хёнджин прищурился. Его глаза сузились до щелочек. Он медленно прошел мимо Феликса, специально задев его плечом. От прикосновения по телу Феликса пробежал электрический разряд, но он заставил себя не дрогнуть. Маскировка — главный навык в присутствии Хёнджина. Никакой слабости. Никакой реакции. — Моя дорогая, — обратился Хёнджин к Феликсу, используя это обращение как оскорбление, — если я решу умереть, это будет от скуки, а не от голода. Ты единственное развлечение в этой дыре, и даже ты, кажется, не в силах мне его обеспечить. Только и можешь, что строить из себя веселого клоуна. Тебе идёт роль шута, кстати. Очень идёт. Прямо создан для нее. Феликс почувствовал укол в груди. Это было больно. Каждый раз, когда Хёнджин говорил такие вещи, внутри что-то сжималось, трещало, ломалось. Но он не показывал этого. Он сжал кулаки, но улыбка на его лице стала только шире, только ярче. — Ах, правда? — он подошел к Хёнджину вплотную, заглядывая ему в глаза. Между ними было всего несколько сантиметров. Феликс видел, как расширяются зрачки Хёнджина, видел крошечную родинку под его левым глазом, видел, как дернулся его кадык, когда он сглотнул. — Ну так загляни ко мне вечером. Я покажу тебе, что такое не скучать. Обещаю, тебе будет очень... интересно. Это прозвучало как угроза. Или как приглашение. Феликс сам не понял, что именно он сказал, но голос его звучал низко и хрипло, совсем не так, как обычно. От его собственного голоса у него по спине побежали мурашки. Что он несёт? Зачем он это делает? Хёнджин замер. На долю секунды его маска скользнула. В его взгляде мелькнула такая темная, такая первобытная страсть, что Феликс испугался. Хёнджин смотрел на него так, как хищник смотрит на раненую антилопу, решая, с какого места начать пир. В его глазах промелькнуло что-то такое, от чего у Феликса пересохло во рту и подкосились колени. Жар, желание, злость, голод — всё смешалось в этом взгляде. Но уже через миг он снова стал холодным и отстраненным. Ледяная маска вернулась на место, как по щелчку. Хёнджин даже усмехнулся, но в этой успешке было больше горечи, чем насмешки. — Предложение отклоняется, — отрезал Хёнджин, проходя в дом. — Я предпочитаю девушек. Сиськи и попы, знаешь, настоящих, не... — он махнул рукой в сторону Феликса, — не таких. Феликс замер. Внутри него что-то оборвалось. Сердце ухнуло вниз, и в груди стало пусто и холодно. Он знал, что Хёнджин гомофоб. Все знали. Хёнджин трахал моделей ипевичек, менял их как перчатки и с гордостью рассказывал на каждой вечеринке, что «геи — это неестественно» и что «настоящий мужик должен трахать женщину». Феликс привык. Он сам был геем, но не собирался лезть к этому идиоту в постель. Но слово "настоящих" прозвучало так, будто Феликс был фальшивкой. Будто его чувства, его существование, его любовь были ненастоящими. "Таких". Не как настоящие люди. Не как настоящие мужчины. Просто — "таких" . Чан покачал головой и подошёл к Феликсу, сжимая его плечо. — Не обращай внимания, — Тихо сказал Чан. — он просто клоун. Злой и несчастный клоун. Он не стоит твоих слез. Феликс улыбнулся, но в этой улыбке не было радости. Он поднял глаза на Чана и пожал плечами. — Я не плачу, — сказал он, и голос его звучал ровно, хотя внутри все держало. — Я просто... он умеет найти, куда ударить. Всегда. — Поэтому мы и любим его, — фыркнул Чонин, подходя к ним. — Он как колючка. Бесит, но ты не можешь просто выкинуть его. Он часть нашего странного, нездорового семейства. — Ладно, — тихо сказал Феликс, обращаясь уже к Минхо, который сочувственно сжал его плечо. — Заносите вещи. Я вас всех расселю. Чан, ты с Чонином на первом этаже, там большая комната с выходом в сад. Минхо и Джисон — на втором, угловая. А Хёнджин... — он запнулся. — Напротив меня. Только там есть свободная кровать. Третья комната на втором этаже. Так что ему придется теперь меня каждый день. Он не видел, как Хёнджин, уже заходя в дом, обернулся и посмотрел. Хёнджин смотрел на него с порога. Смотрел на тонкую талию Феликса, обтянутую широкой футболкой, на его открытые ключицы, покрытые легким загаром, на его ямочки на щеках, которые сейчас не было видно, потому что Феликс перестал улыбаться. Смотрел на то, как Феликс провел рукой по своим золотым волосам, взъерошив их. Как он прикусил губу, думая о чем-то своем. Как он сглотнул, и его кадык дёрнулся. Как он сжал кулаки, пряжа дрожь. Хёнджин вдруг понял, что готов отдать всех своих "настоящих" девушек в мире за то, чтобы Феликс посмотрел на него так, как смотрит на Минхо. С теплотой. С любовью. С прощением. Он сглотнул, и его кадык дернулся. Он резко отвернулся и шагнул в дом, но в его голове уже пронеслась грязная, пошлая мысль: «А каково это — прижать его к стене? Провести рукой по этим золотым волосам. Укусить за шею, чтобы он застонал. Заставить его замолчать... поцелуем. Увидеть, как краснеют его щеки, как он кусает губы, как его глаза наполняются слпзами... от удовольствия». Хёнджин зло тряхнул головой, словно пытаясь вытряхнуть эти мысли. Нет. Он ненавидит геев. Ненавидит Феликса. Особенно за то, что Феликс делает с ним. За то, что заставляет его сердце биться быстрее, а ладони — потеть, а в штанах — становиться тесно. «Это просто злость, — убеждал себя Хёнджин, входя в гостиную. — Самая обычная злость. Он меня бесит. Я хочу его ударить. Я хочу... я хочу заставить его страдать, как он заставляет страдать меня. Я хочу стереть эту его улыбку с лица. Я хочу... я хочу, чтобы он смотрел только на меня. Только на меня, а не на своего драгоценного брата. Только на меня». Но когда он остановился в дверях и снова посмотрел в сад, где Феликс уже что-то весело объяснял Джисону, смеясь и запрокидывая голову, Хёнджин почувствовал, как у него пересыхает во рту. Солнце падало на лицо Феликса, делая его золотым. Боже, он был прекрасен. Светлые волосы горели, как нимб. Смех звенел колокольчиками. Ямочки на щеках появлялись и исчезали. Хёнджин вцепился в дверной косяк, чтобы не упасть. — Смотри, Хёнджин! — окликнул его Чонин, указывая на лестницу. — Твоя комната на втором этаже, прямо напротив Феликса. Классно, да? Будете соседями. Сможете спорит даже ночью, через стенку. Хёнджин дернулся, как от удара. — Напротив? — переспросил он, и его голос сел до шепота. — Я хочу другую комнату. Самую дальнюю. На чердаке. В подвале. Где угодно, только не рядом с этим... — он кивнул в сторону сада, — с этим писклявым воробьем. Я не хочу слышать его... его дыхание. Или его смех. Или его пение. Он же поет в душе, да? Я знаю, он поет. Я слышал. Нет. Я не хочу. Минхо, проходя мимо с сумкой в руках, хитро улыбнулся. Он остановился прямо перед Хёнджином и заглянул ему в глаза. — Боишься, что услышишь, как он дышит ночью? — спросил Минхо, и в его голосе звучала такая насмешка, что Хёнджин побледнел. — Расслабься, он спит с открытым ртом и не храпит. Проверено лично. Я его брат, я знаю. Но он иногда разговаривает во сне. Говорит всякое... — Минхо сделал паузу и ухмыльнулся. — Прошлым летом он звал во сне одного человека. Интересно, кого? Не хочешь узнать? Хёнджин замер. Его сердце пропустило удар. — Мне все равно, — выдавил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я ничего не хочу знать о твоём брате. — Конечно, — усмехнулся Минхо и поцеловал Джисона в макушку. — Пошли, пупсик, займем самую большую комнату. Нам нужно пространство для... игр. Джисон покраснел до корней волос и со всей силы ударил Минхо локтем в бок, но послушно пошел за ним, волоча за собой чемодан. Феликс зашел в холл, оставшись там с Хёнджином. И с Бан Чаном, который делал вид, что очень занят своим телефоном, хотя связи здесь все равно не было, и экран был выключен. Чан прост стоял, смотрел на них и ждал, когда же начнется шоу. Наступила неловкая тишина. Хёнджин стоял, скрестив руки на груди, и сверлил Феликса взглядом. Феликс же в ответ смотрел куда угодно, только не на него: на трещину на потолке, на цветок в горшке, на старые часы с кукушкой, которые вдруг начали куковать, разнося звук по всему дому. Семь ударов. Семь вечера. — Что ты пялишься? — наконец выдавил Хёнджин. Его голос звучал напряжённо, как струна, которая вот-вот лопнет. — А что, на тебя теперь нельзя смотреть? — парировал Феликс, закатывая глаза. — Боишься, что я заражу тебя своим "гомосексуализмом"? — он сказал это с такой иронией, что сам же и засмеялся, но в этом смехе слышалась горечь. — Расслабься, Хёнджин. Не каждый гей хочет залезть к тебе в штаны. У некоторых есть вкус. И чувство собственного достоинства. И, знаешь, мне вообще-то не нужны мужчины, которые боятся самих себя. Хёнджин почувствовал укол в груди. Слова Феликса ударили больнее, чем он ожидал. «У некоторых есть вкус». Значит, Феликс считает его невкусным? Недостойным? Да как он смеет?! Хёнджин сделал шаг вперед. Два шага. Он оказался прямо перед Феликсом, почти нависая над ним. Феликс был ниже ростом, но в этом было его очарование. Хёнджину нравилось, какой хрупкой выглядела его фигура, хотя он знал, что Феликс поднимает в спортзале приличные веса и может дать отпор. — Слушай сюда, птичка, — прошипел Хёнджин, наклоняясь к самому уху Феликса. Его горячее дыхание обожгло кожу, и Феликс невольно вздрогнул. — Ты можешь выделываться сколько угодно. Можешь строить из себя недотрогу. Можешь притворяться, что я тебе безразличен. Но не забывай, что ты — один из них. А я... я нормальный. Мы никогда не будем на одной волне. Понял? Ты никогда не будешь достаточно зорош для меня. Никогда. Феликс поднял голову. Их носы почти соприкасались. В глазах Феликса заплясали злые чертики, но в глубине их тлела такая же боль, какую чувствовал Хёнджин. Боль, которую он прятал за улыбкой. — Понял, — прошептал он одними губами. — Но зачем тогда ты дышишь так близко, Хёнджин? У тебя проблемы с периметром? Или, может быть, тебе просто нравится, как я пахну? Может быть, тебе нравится, как я смотрю на тебя? Может быть, тебе хочется, чтобы я смотрел только на тебя? Хёнджин резко отшатнулся, будто его ударило током. Он поперхнулся воздухом, выпрямился и, пошатываясь, сделал два шага назад. — Пошел ты, — выпалил он, схватил свой чемодан и чуть ли не бегом бросился вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. В его голове гремело: «Почему? Почему он так действует на меня? Почему я слышу его голос и сразу хочу заткнуть его ртом? Или... или хочу, чтобы он продолжал говорить, только шепотом, в мою шею, пока я... пока я делаю с ним ужасные веши. Господи, я хочу его. Я хочу его так, что готов убить.» Хёнджин с размаху закинул чемодан в комнату и захлопнул дверь. Он прислонился спиной к стене и закрыл глаза, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле. Он прижал руку к груди и почувствовал, как оно бешено стучит под ладонью. Он подошел к большому окну, выходящему в сад. Отсюда был виден Феликс, который стоял там, разговаривая с Чаном. Он смеялся, запрокинув голову, и солнечные лучи падали на его шею, золотя кожу. Хёнджин завороженно следил за тем, как двигаются его губы, как блестят его глаза, как ямочки появляются на щеках. — Господи, — прошептал Хёнджин, сжимая подоконник так, что побелели костяшки. — Я схожу с ума. Он просто... он просто бесит меня. Вот и все. Я хочу его ударить. Или... или трахнуть. Я не знаю! Я не понимаю! Он — гей. Он один из них. Почему я не могу перестать думать о нем? Он ударил кулаком по стене, и костяшки пронзила боль. Хёнджин даже не поморщился. Он просто смотрел в окно, на Феликса, и ненавидел себя за то, что не может отвести взгляд. Он не знал, что в это время Феликс, поднимаясь по лестнице с оставшейся сумкой, остановился возле его двери. Занес руку, чтобы постучать, но передумал. Приложил ухо к двери и услышал приглушенное ругательство, а потом — глухой удар о стену. Феликс тихо, почти беззвучно рассмеялся. Но в этом смехе была грусть. — Сучка, — прошептал он, обращаясь к двери. — Ты не знаешь, сколько я думал о тебе все эти годы. Но ты даже не посмотришь на меня по-настоящему. Ты боишься. Боишься себя. Боишься того, что я с тобой делаю. Но я подожду. Я подожду, пока ты не сломаешься. Он отлепился от двери и пошел в свою комнату. Его сердце тоже колотилось, но он улыбался. В этой улыбке была грусть, но была и надежда. Впереди было целое лето. Три месяца в деревне Ли. Три месяца с человеком, который ненавидит все, что он представляет, но смотрит на него так, будто хочет сожрать. Три месяца, чтобы либо сломать его, либо полюбить. А может, и то, и другое одновременно.

***

Внизу, в гостиной, Чан обнял Чонина за плечи и прошептал, глядя вверх, на второй этаж: — Ну что, ставки? Они продержатся неделю? Чонин хмыкнул и поцеловал его в висок. Он смотрел в ту же сторону, и на его губах играла понимающая улыбка. — День. Максимум три дня. Ты видел, как Хёнджин смотрел на него? Он уже сейчас готов разорвать его на части. Вопрос только в том, как именно. Он хочет его. Уничтожить или... обладать. Я не знаю. Но это будет жаркое лето. Чан усмехнулся, притягивая Чонина ближе. — А мы? — спросил он тихо. — Мы будет про то наблюдать? — Мы будем смеяться, — ответил Чонин. — И насладиться шоу. И, может быть, его повезет, мы будем свидетелями самой безумной любовной истории этого года. Чан поцеловал его в губы и ничего не ответил. Он просто сжал Чонина крепче и посмотрел в окно, где закатное солнце окрашивало небо в кроваво-оранжевый цвет. Лето только начиналось. Солнце село за горизонт. Деревня погружалась в сиреневые сумерки, и где-то вдалеке заухала сова. В комнате напротив Феликса Хёнджин стоял у окна и смотрел на звезды, которые зажигались одна за другой, и думал о том, какого черта он вообще согласился на эту поездку. Он знал ответ. Потому что Феликс будет там. Феликс всегда был причиной всех его проблем. Феликс был его навязчивой идеей, его одержимостью, его самым темным секретом. И Хёнджин был готов к этой войне. Даже если она уничтожит его смогло. Но он не знал, что Феликс в соседней комнате лежал на кровати, смотрел в потолок и улыбался. Потому что он чувствовал: что-то изменится. Этим летом. Он чувствовал это каждой клеточкой своего тела. И он был готов.