SITVOL/Solstice in the village of Li

Тишина в доме Ли была особенной. Не та гнетущая, больничная тишина, от которой звенит в ушах, а живая, дышащая. Слышно было, как скрипят половицы под тяжестью чужих шагов, как где-то в саду стрекочут сверчки, как старый холодильник на кухне включается с низким гудением. Феликс любил эту тишину. Она успокаивала, обволакивала, давала возможность побыть наедине с собой. Но сегодня тишина была другой. Напряженной. Ожидающей. Словно сам воздух в доме затаил дыхание, прислушиваясь к тому, что происходило между двумя людьми на втором этаже. После того как все расселились и перетаскали вещи, в доме воцарился хаос. Чан и Чонин оккупировали кухню, пытаясь приготовить что-то съедобное из того, что Феликс закупил заранее. Судя по звукам, они не столько готовили, сколько устраивали кулинарное сражение — что-то шипело, звенело, и периодически раздавался смех Чонина, который явно измазал Чана мукой и теперь с удовольствием наблюдал за его возмущенной реакцией. — Чонин, ты псих! Это моя любимая футболка! — кричал Чан, и в его голосе слышалась улыбка. — Теперь она стала ещё лучше! Смотри, какой рисунок! — отвечал Чонин, и слышно было, как он убегает от Чана по кухне, хохоча. — Я тебя убью! — кричал Чан, но в его голосе не было злости. Одна только нежность. — Не убьешь, ты меня любишь! — парировал Чонин, и через секунду раздался звук поцелуя. Минхо и Джисон ушли в свою угловую комнату и закрылись там почти сразу. Из-за двери доносились приглушенные звуки — то ли они смотрели фильм, то ли занимались чем-то более интересным. Феликс предпочитал не думать об этом. Минхо был его братом, и некоторые вещи лучше было просто не представлять. Хотя Феликс слышал, как Джисон визгливо смеялся, а потом раздался глухой удар и приглушенное «Минхо, прекрати!», и он поспешил уйти подальше от этой двери. А Хёнджин... Хёнджин заперся в своей комнате напротив и не выходил уже час. Феликс слышал, как он ходил по комнате взад-вперёд, как что-то передвигал, как тихо ругался себе под нос. Но вот уже последние полчаса было тихо. Феликс стоял посреди своей спальни и смотрел на стену, разделявшую их комнаты. Тонкая, деревенская, слышимость в таких домах была отличная. Он мог бы услышать, если бы Хёнджин кашлянул. Или вздохнул. Или... — Прекрати, — сказал он себе вслух. — Прекрати думать о нем. Но мысли, как назло, возвращались. К тому, как Хёнджин смотрел на него внизу. Как он дышал в его ухо. Как его голос стал низким и хриплым, когда он прошипел свои угрозы. Как он сжимал кулаки. Как его кадык дернулся, когда он сглотнул. Феликс провел рукой по лицу и вздохнул. Он устал. Дорога, ожидание, эта дурацкая ссора — все вымотало его. Единственное, чего хотелось сейчас — это горячий душ и сон. Может быть, завтра все будет проще. Может быть, Хёнджин успокоится и перестанет вести себя как разъяренный павлин. Феликс взял полотенце, чистое белье и направился в ванную комнату, которая находилась в конце коридора. Проходя мимо комнаты Хёнджина, он замедлил шаг. За дверью было тихо. Слишком тихо. Он замер на секунду, прислушиваясь. Ни звука. Ни дыхания. Ни шагов. Словно комната была пуста. — Дурак, — прошептал Феликс и пошел дальше. Но он не знал, что Хёнджин стоял у двери, прижавшись к ней лбом, и слышал каждый его шаг. Слышал, как Феликс остановился. Как затаил дыхание. Как прошептал это слово. Хёнджин зажмурился и сжал кулаки. «Иди, — думал он. — Уходи. Пожалуйста». Он хотел этого. И одновременно — нет. Ванная комната в доме Ли была старой, но уютной. Большая чугунная ванна на львиных лапах, совмещённая с душем, стены, выложенные белой плиткой с голубым узором, деревянный шкафчик с зеркалом. Пахло здесь стиральным порошком, влажным деревом и немного — старой косметикой, которую Феликс оставил еще с прошлого лета. Окно выходило в сад, и через него было видно, как луна поднимается над деревьями, заливая все серебристым светом. Он включил воду и подождал, пока она нагреется. Пар начал заполнять комнату, оседая на зеркалах и плитке. Феликс посмотрел на свое отражение в запотевающем зеркале. Светлые волосы, растрепанные и влажные от жары. Темные круги под глазами. Он выглядел уставшим, но в его глазах горел огонь — тот самый, который всегда зажигался, когда рядом был Хёнджин. — Ты влюблен в идиота, — сказал он своему отражению. — В самого большого идиота на свете. Ты в курсе? Отражение не ответило. Оно только усмехнулось, и ямочки на щеках стали глубже. — И он ненавидит тебя. Ненавидит то, что ты есть. Он сказал это сегодня. Он сказал это столько раз, что уже и не сосчитать. «Ты — один из них. Я нормальный.» Нормальный. Как будто я — ненормальный. Феликс провел рукой по стеклу, стирая капли воды, и его отражение стало четче. Он смотрел на себя, на свои глаза, на свои губы, и думал: «Почему именно он? Почему не кто-то другой? Почему я не могу просто забыть его?» Ответа не было. Только тишина и шум воды. Феликс разделся, залез в ванну и блаженно выдохнул, когда горячая вода обожгла кожу. Голова откинулась назад, глаза закрылись. Он чувствовал, как уходит напряжение, как расслабляются мышцы, как мысли начинают плыть в приятной полудреме. И тогда он начал напевать. Сначала тихо, неслышно, просто мелодия, которая крутилась в голове весь день. Потом громче. Феликс любил петь. Это был его способ справляться с эмоциями, успокаиваться, выражать то, что не мог сказать словами. Голос у него был высоким, чистым, звонким. Он не был профессиональным певцом, но когда он пел, хотелось слушать. Он пел о лете. О любви. О чем-то светлом и грустном одновременно. Он не замечал, как его голос разносится по дому, просачивается сквозь щели в дверях и стенах, достигает дальних комнат. И достигает комнаты Хёнджина. Хёнджин сидел на краю кровати и смотрел в одну точку уже целый час. Он не мог успокоиться. Сердце колотилось в груди как бешеное, и он не мог перестать прокручивать в голове сцену у калитки. Феликс. Его глаза. Его губы. Его запах. Смесь мыла, пота, травы и еще чего-то сладкого, что было только у него. Этот запах преследовал Хёнджина весь день, въелся в его одежду, в его волосы, в его мысли. Хёнджин сжал голову руками. — Заткнись, — прошептал он. — Заткнись, заткнись, заткнись. Но голос в голове не утихал. Он шептал ему о том, как Феликс стоял слишком близко. Как его дыхание касалось кожи. Как он смотрел снизу вверх, не отводя взгляда, и в его глазах было что-то такое, что выбивало землю из-под ног. Хёнджин встал и начал ходить по комнате. Маленькая, уютная, с кроватью под балдахином, с старым комодом и большим окном, выходящим на закат. Он уже успел разобрать вещи — аккуратно разложил свои дорогие крема, сыворотки, тонеры, все эти банки, которые его друзья называли "коллекцией безумца". Он не мог без них. И сейчас, глядя на них, он вдруг почувствовал, как это жалко. Он — сын миллиардера, богатый мажор, привыкший получать все, что захочет. Девушки падали к его ногам, не требуя ничего, кроме его внимания. Он мог выбрать любую — блондинку, брюнетку, модель, певицу, актрису. Они были красивыми, покладистыми, идеальными. Но ни одна из них не заставляла его сердце биться так, как этот парень, который даже не пытался ему понравиться. Который откровенно насмехался над ним. Который смотрел на него с вызовом и улыбался, даже когда Хёнджин говорил ему самые жестокие вещи. — Это из-за жары, — пробормотал он. — Из-за этой дурацкой деревни. Из-за того, что я не спал всю ночь и устал. Вот и все. Но он знал, что врет. И тут он услышал это. Голос. Тихий, мелодичный, просачивающийся сквозь стену. Хёнджин замер на месте, прислушиваясь. Кто-то пел. Где-то в доме, далеко, но слышно было отчетливо. И этот голос был ему знаком. Феликс. Хёнджин почувствовал, как его кожу покрывает дрожь. Мурашки побежали по рукам, по спине, по ногам. Голос Феликса, поющий что-то медленное и грустное, проникал в него, касался чего-то глубоко внутри, чего-то, что он прятал много лет. Чего-то, что он боялся признать даже самому себе. Он подошел к стене и прижался к ней ладонью. Голос стал громче. Феликс пел о том, как жарко летом, как горят сердца, как трудно быть рядом с тем, кого любишь, и не говорить об этом. Хёнджин закрыл глаза. Он представил, как Феликс стоит под душем, вода стекает по его коже, по его светлым волосам, по его плечам. Он представил, как Феликс запрокидывает голову и закрывает глаза, отдаваясь песне. Как вода струится по его ключицам, по груди, по животу. Как его губы двигаются, произнося слова, которые Хёнджин не может разобрать, но чувствует каждой клеткой. — Господи, — выдохнул он. — Господи, что ты со мной делаешь? Его тело отреагировало на эти мысли мгновенно. Член напрягся, пульсируя в джинсах, и Хёнджин почувствовал, как жар разливается по животу, опускаясь ниже. Он сглотнул, пытаясь справиться с этим, но ничего не помогало. — Нет. Нет, только не это. Только не из-за него. Он попытался отойти от стены, но его ноги не слушались. Голос Феликса стал громче. Он пел о любви, о боли, о том, как трудно дышать, когда тот, кого ты хочешь, смотрит сквозь тебя. Песня была пронзительной, откровенной, слишком интимной для того, чтобы просто петь ее в пустой ванной. Хёнджин закусил губу. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь заглушить желание болью. Но ничего не помогало. Голос Феликса проникал в него, заполнял его, окутывал с головой. Он отошел от стены, сделал несколько шагов назад и сел на кровать. Голос Феликса продолжал звучать, проникая в его мозг, заполняя все мысли. Хёнджин смотрел в потолок и дышал через раз, пытаясь успокоиться. — Я ненавижу его, — прошептал он. — Ненавижу. Но его руки дрожали. И он не мог перестать слушать. Феликс продолжал петь. Он уже почти закончил мыться, но мелодия не отпускала его. Он пел о солнце, о лете, о том, как хочется, чтобы кто-то просто посмотрел на него по-настоящему. Не сквозь него. Не с ненавистью. А с теплотой, с принятием, с любовью. Песня была грустной, но в ней была надежда. Надежда на то, что однажды кто-то увидит его настоящего. Надежда на то, что этот кто-то не отвернется. Он не знал, что Хёнджин слышит его. Не знал, что Хёнджин сидит на кровати, сжимая простыни, и пытается не думать о нем. Не знал, что голос Феликса стал причиной самого грязного, самого пошлого и самого отчаянного желания, которое когда-либо испытывал этот высокомерный мажор. Феликс выключил воду и вышел из ванной, обернувшись в полотенце. Пар вырвался из комнаты, оседая на коридоре. Он чувствовал себя отдохнувшим, расслабленным, почти счастливым. Вода смыла усталость, мысли стали яснее, а сердце — спокойнее. Он прошел мимо комнаты Хёнджина и снова замедлил шаг. На этот раз он услышал что-то. Приглушенный стон, который сразу оборвался. Феликс замер. — Хёнджин? — тихо спросил он, постучав в дверь. — Ты в порядке? Тишина. — Хёнджин, я слышал что-то. Ты там не умер? Еще тишина. А потом — голос. Хриплый, низкий, почти срывающийся: — Иди отсюда, Феликс. Просто иди. Феликс нахмурился. Голос Хёнджина звучал странно. Как будто он болел. Или... Феликс покачал головой, отгоняя неприличные мысли. — Хорошо, — сказал он. — Но если тебе плохо, я могу позвать Минхо. Или Чан... — Я сказал, иди! — голос стал громче, с ноткой паники. — Просто иди в свою комнату и не выходи. Понял? Феликс отступил на шаг. Его сердце забилось быстрее. Что-то было не так. Голос Хёнджина дрожал, и в нем слышалась такая мука, что у Феликса сжалось сердце. — Ладно, — сказал он тихо. — Если ты так хочешь. Он пошел в свою комнату, но на пороге обернулся. Дверь напротив была закрыта. Но ему показалось, или он слышал, как за ней снова раздался этот звук? Приглушенный, почти отчаянный. Он вошел в свою комнату и закрыл дверь, но ухо осталось прижато к щели. И он услышал. Хёнджин застонал. Громко, безнадежно, с какой-то мукой. А потом — тихо, почти неслышно, словно он не хотел, чтобы кто-то услышал: — Боже... прости меня... Феликс отпрянул от двери, как ошпаренный. Его щеки запылали. Он понимал, что должен отойти, должен не слушать, должен забыть этот звук. Но он не мог. Этот стон преследовал его, застревал в памяти, пульсировал в висках. Что-то происходило. Что-то, о чем он не мог сказать вслух. Хёнджин сидел на полу у двери. Он слышал шаги Феликса, когда тот шел по коридору. Слышал, как он остановился. Слышал его голос. А потом — как он ушел. И тогда Хёнджин разрешил себе упасть на колени. Его дыхание сбивалось, в глазах стояли слезы. Не от боли — от стыда. От того, что он не мог контролировать себя. От того, что голос Феликса до сих пор звучал в его голове, и его тело не хотело успокаиваться. Он ударил кулаком по полу, зажмурился, пытаясь выдавить из головы эти образы. Образы того, как Феликс стоит под душем. Вода стекает по его коже. Он улыбается, закрыв глаза, и поет о любви. — Он — гей, — прошептал он. — Он — гей. Ты ненавидишь геев. Ты нормальный. Ты нормальный. Но каждое слово было ложью. Он прижал ладони к лицу и заплакал. Тихо, почти беззвучно, но слезы текли по щекам, оставляя мокрые дорожки. Он ненавидел себя. За эти мысли. За это желание. За то, что не мог просто остановиться. За то, что его тело предавало его каждый раз, когда он слышал голос Феликса. — Я не хочу, — прошептал он. — Я не хочу этого. Но он хотел. Хотел, чтобы Феликс стоял рядом. Чтобы смотрел на него. Чтобы смеялся. Чтобы пел эту песню только для него. Чтобы касался его. Чтобы... Хёнджин снова ударил кулаком по полу, и боль пронзила руку. Но он не остановился. Он ударил снова. И снова. Пока костяшки не покраснели, пока боль не заглушила все остальное. Он поднялся, подошел к кровати и упал на нее лицом вниз. Он вытер слезы о подушку и закрыл глаза. Голос Феликса снова звучал в его голове. Он пел о любви. О боли. О том, как трудно быть рядом с тем, кого любишь. Хёнджин зарылся лицом в подушку, заглушая крик, который рвался наружу. — Почему ты? — прошептал он в темноту. — Почему именно ты, Феликс? Почему не кто-то другой? Почему я не могу просто забыть тебя? Ответа не было. Только тишина, наполненная звуками ночи. В соседней комнате Феликс сидел на кровати и смотрел на стену. Он слышал все. Плач. Стоны. Отчаянное дыхание. Он слышал, как Хёнджин бил кулаком о стену. Слышал, как он звал кого-то — или кого-то проклинал. Его сердце сжималось от странной смеси жалости, гнева и чего-то еще. Того, что он не позволял себе чувствовать. — Что с тобой, Хёнджин? — прошептал он. — Что с тобой происходит? Он хотел встать. Хотел пойти к нему. Хотел открыть эту дверь, обнять его, успокоить. Сказать, что все будет хорошо. Что он не один. Но он не мог. Потому что знал, что Хёнджин оттолкнет его. Потому что знал, что Хёнджин ненавидит его. Потому что знал, что его прикосновение будет воспринято как оскорбление. Феликс лег на кровать, уставился в потолок и понял, что не уснет. Он будет лежать здесь, в этой комнате, напротив Хёнджина, и думать о том, что произошло. Это лето будет самым длинным в его жизни. Самой длинной ночью.

***

Час спустя в доме стало тихо. Чан и Чонин ушли в свою комнату, унося с собой звуки кухни. Минхо и Джисон тоже затихли. Только в двух комнатах на втором этаже не спали. Феликс лежал на спине и смотрел в потолок. Он больше не слышал Хёнджина. Только стук собственного сердца. Хёнджин сидел на кровати, смотрел в окно на звезды, и в его голове звучал голос, который он никогда не сможет забыть. «Боже, — думал он. — Что же ты со мной делаешь, Ли Феликс? Почему ты не можешь быть просто никем? Почему ты должен быть таким... таким идеальным?» Он провел рукой по своим волосам, взъерошил их, пытаясь успокоиться. Но ничего не помогало. Образ Феликса не уходил. Он стоял перед глазами, смеялся, пел, смотрел на него с вызовом. Хёнджин сжал подушку в руках и прижал ее к лицу, заглушая собственное дыхание. — Я не могу, — прошептал он. — Я не могу так больше. Но он знал, что это только начало. За стеной Феликс перевернулся на бок и прижал руку к стене. Там, за этой стеной, был Хёнджин. Там, за этой стеной, кто-то плакал. Кто-то, кто ненавидел его, но чей голос звучал так, будто его сердце разбивали на части. — Если бы ты знал, — прошептал Феликс в стену. — Если бы ты знал, сколько я думаю о тебе. Сколько ночей я не сплю, вспоминая твои глаза. Сколько раз я мечтал, чтобы ты просто посмотрел на меня без этой ненависти. Стена молчала. Но Феликсу показалось, что он услышал тихий вздох с другой стороны. — Я люблю тебя, дурак, — прошептал он. — Идиот. Скотина. Гомофоб. Я люблю тебя, и это самое глупое, что я делал в своей жизни. Он закрыл глаза и попытался заснуть. Но в голове звучал голос Хёнджина: «Иди отсюда. Просто иди». И он знал, что не уснет. Они не знали, что эта ночь — только начало. Что лето только началось. Что впереди их ждут дни, полные жары, напряженных взглядов, случайных прикосновений и запретных мыслей. Что их ждут ссоры и примирения, поцелуи и слезы, ненависть и любовь. Но они оба чувствовали это. Что-то изменится. Этим летом. Навсегда. Ночь тянулась бесконечно. Сверчки стрекотали в саду, луна светила в окно, и две души не могли заснуть, разделенные тонкой стеной. Они оба думали об одном и том же. Они оба хотели одного и того же. И ни один из них не знал, что это только начало их самой длинной ночи. Лето в деревне Ли только начиналось.