SITVOL/Solstice in the village of Li

Жара наступила внезапно. Она не подкрадывалась постепенно, не предупреждала о себе легким зноем — она просто рухнула на деревню Ли тяжелым, душным одеялом, от которого невозможно было спрятаться. Даже тени деревьев казались раскаленными, даже ветер, который проносился над пшеничными полями, обжигал кожу, как дыхание раскаленной печи. Воздух дрожал над землей, создавая миражи, и казалось, что сам мир плавится под безжалостным солнцем. Пшеница на полях поникла, прижимаясь к земле, словно пытаясь найти спасение от этой невыносимой жары. Даже река, которая обычно была прохладной и свежей, казалась теплой, как парное молоко. Феликс стоял у окна в своей комнате и смотрел на сад, который словно выцвел под этим невыносимым светом. Листья на деревьях поникли, трава пожелтела, даже птицы замолкли, попрятавшись в тени. Он провел рукой по вспотевшему лбу и вздохнул. Майка прилипла к спине, волосы слиплись от пота, и единственное, о чем он мечтал — это прохлада. Настоящая, спасительная прохлада. — Боже, — прошептал он. — Сегодня будет ад. Настоящий ад. Я не выдержу этого. За его спиной в дверь постучали, и не дожидаясь ответа, в комнату ввалился Джисон. Он был в одних шортах и легкой майке, которая уже успела промокнуть от пота на спине, обрисовывая его худощавую фигуру. Его волосы были растрепаны, щеки раскраснелись, но глаза горели возбуждением. Он выглядел так, будто только что выиграл в лотерею. — Феликс! — воскликнул он, размахивая руками, словно крыльями. — Мы идем на речку! Собирайся! Минхо уже спустился вниз и говорит, что если мы не пойдем, он утопится в пруду. Или заставит меня его спасать. Что, честно говоря, звучит как план. Или он просто хочет, чтобы я его раздел. Не знаю, что лучше. Феликс усмехнулся, обернувшись к нему. Джисон всегда умел поднимать настроение, даже в самые тяжелые моменты. Его энергия была заразительной, и Феликс почувствовал, как его собственное настроение немного улучшилось. — Он не утопится, — сказал Феликс, качая головой. — Он слишком любит себя. И слишком любит тебя, чтобы оставлять тебя одного. — Он любит себя, но он еще больше любит, когда я раздеваюсь, — засмеялся Джисон, подмигивая и подходя ближе. — А там мы все будем раздеваться. Так что идем. Собирайся, я подожду внизу. Не заставляй меня ждать, а то Минхо начнет ныть, что я его бросил. Феликс покачал головой, но улыбнулся. Он взял полотенце, плавки, сменную футболку и пошел вниз, чувствуя, как предвкушение прохлады согревает его изнутри. В груди разливалось легкое волнение, смешанное с тревогой. Он знал, что Хёнджин будет там. Он всегда был там, смотрел на него, сводил с ума. В гостиной уже собрались все. Чан и Чонин сидели на диване, обсуждая, какой маршрут лучше выбрать — через поле или через лес. Чонин настаивал на лесе, потому что там больше тени и можно не обгореть, а Чан говорил, что поле короче и они быстрее доберутся до воды. Они спорили с такой страстью, будто речь шла о жизни и смерти. Минхо стоял у двери, с нетерпением переминаясь с ноги на ногу и поглядывая на часы, готовый сорваться в любую секунду. Хёнджин сидел в углу, скрестив руки на груди, и делал вид, что его здесь нет. Он смотрел в окно, на сад, но его взгляд был расфокусирован, словно он видел что-то другое. Что-то, что было далеко за пределами этого дома. Он выглядел напряженным, как сжатая пружина, готовый взорваться в любой момент. Феликс почувствовал его взгляд, как только вошел в комнату. Тот самый. Жадный. Голодный. Он словно ощупал его с головы до ног, задержавшись на голых руках, на ключицах, на шее, на том, как майка облегает его торс. Феликс не подал виду, но внутри у него все трепетало, сердце билось быстрее, ладони вспотели. Он чувствовал этот взгляд, как физическое прикосновение. — Все готовы? — спросил Чан, поднимаясь с дивана и хлопая в ладоши. — Тогда выходим. Солнце не ждет. Если мы опоздаем, мы просто расплавимся. — Я не пойду, — внезапно сказал Хёнджин. Все обернулись. Хёнджин сидел на диване, не двигаясь, его лицо было бесстрастным, но в глазах мелькнула паника. Он сжал подлокотник дивана так, что побелели костяшки. Его дыхание стало более частым, словно он боролся с собой. — Что? — удивился Чонин, поднимая бровь и наклоняя голову. — Ты серьезно? На улице жара под сорок, а ты собираешься сидеть в этом душном доме? Ты же расплавишься, как мороженое. Ты станешь лужицей на полу, и нам придется тебя вытирать. — У меня дела, — ответил Хёнджин, стараясь говорить уверенно, но его голос дрогнул. — Мне нужно... я хочу почитать. И мне не нравится речная вода. Она грязная. И холодная. И там всякие насекомые. И вообще, я не люблю открытые водоемы. — Ты просто боишься, что намокнут твои драгоценные волосы, — фыркнул Минхо, скрещивая руки на груди и с вызовом глядя на него. — Или что твой идеальный маникюр испортится. Не волнуйся, вода не съест твой лак. Я слышал, он водостойкий. Хёнджин хотел огрызнуться, но промолчал. Он смотрел на Феликса, который стоял в дверях в своей легкой белой майке, и чувствовал, как что-то внутри него начинает закипать. Жар, который не имел отношения к погоде. Жар, который шел изнутри, из самых глубин его души. «Если я пойду, — думал он, и его сердце колотилось как бешеное, — я не выдержу. Я увижу его мокрым. Я увижу его голым. Я не смогу контролировать себя. Я сорвусь. Я сделаю что-то, о чем буду жалеть всю жизнь. Я не хочу, чтобы он видел меня таким». — Идем, Хёнджин, — сказал Чан, и в его голосе слышалась та мягкая настойчивость, которой невозможно было перечить. Это был голос старшего, голос, который привык командовать и которому привыкли подчиняться. — Ты приехал отдыхать. Отдыхай. Река — лучшее место в такую жару. Не заставляй нас тащить тебя силой. Это будет некрасиво. Хёнджин сжал челюсть. Он знал, что проиграл. Он не мог сопротивляться Чану, не мог найти убедительной причины остаться. Он смотрел на Феликса, на его улыбку, на его глаза, и чувствовал, как его воля тает, как лед на солнце. — Ладно, — бросил он, поднимаясь с дивана. — Но я не собираюсь купаться. Я просто посижу на берегу. В тени. И не прикоснусь к этой грязной воде. И вообще, я буду сидеть далеко от всех. — Как хочешь, — пожал плечами Чан. — Твое право. И они вышли из дома. Дорога к реке шла через поле и небольшой лес. Солнце пекло нещадно, и даже легкий ветерок не спасал. Раскаленный воздух обжигал легкие, каждый вдох давался с трудом. Трава под ногами была сухой и колючей, а пыль поднималась в воздух, оседая на коже. Феликс шел впереди всех, его светлые волосы отражали солнечные лучи, делая его похожим на ангела, который случайно спустился на землю. Он что-то напевал, размахивал руками и смеялся над шутками Джисона. Его смех звенел в тишине летнего дня, разносился по полю, и Хёнджин слышал его даже сквозь шум ветра. Этот смех проникал в него, застревал в груди, вызывая странную боль. Хёнджин шел последним. Он смотрел на Феликса, на то, как двигались его бедра, как поднимались и опускались его плечи, как майка прилипала к спине от пота, обрисовывая каждую мышцу, каждый позвонок. Он смотрел на его шею, на затылок, на золотистые волосы, которые ветер трепал, словно играя с ними. Он смотрел на его руки, на то, как они двигались, и представлял, как бы они двигались, если бы касались его. Он сглотнул, пытаясь отвести взгляд, но не мог. Его глаза были прикованы к Феликсу, как магнит. Каждый шаг давался ему с трудом, каждое движение Феликса отзывалось в его теле дрожью. «Это будет катастрофа, — думал он, и его сердце колотилось где-то в горле. — Я не выдержу. Я не знаю, как смотреть на него в воде. Я сойду с ума. Я сделаю что-то, о чем пожалею. Я не смогу контролировать себя. Я уже не могу контролировать себя». — Хёнджин, ты где? — крикнул Джисон, оборачиваясь и приставляя ладонь козырьком к глазам. — Отстаешь! Мы тебя потеряем в этом лесу! Или медведи тебя съедят! — Я иду, — буркнул Хёнджин, ускоряя шаг. Он почти бежал, пытаясь догнать остальных, но его ноги были ватными, а мысли путались, как узлы. Они вышли на берег реки. Вода была чистой, прозрачной, она блестела на солнце, как жидкое стекло, переливаясь всеми оттенками синего и зеленого. Вдоль берега росли ивы, склоняя свои ветви к воде, создавая небольшие тенистые участки, где можно было спрятаться от солнца. Слышен был плеск воды, стрекот кузнечиков и крики птиц где-то вдалеке. Песчаный берег был теплым, почти горячим под ногами, а вода манила своей прохладой, обещая спасение от жары. — Красиво, — выдохнул Чонин, оглядываясь по сторонам и широко улыбаясь. Его глаза сияли от восторга. — Боже, как красиво. Я уже хочу нырнуть. Прямо сейчас, прямо в одежде. Я не могу больше ждать. — Ну так ныряй, — усмехнулся Чан, ставя сумку на траву и начиная раздеваться. — Вода, наверное, прохладная. Идеально для такой жары. Мы все здесь для этого. Минхо уже начал раздеваться. Он снял футболку и шорты, оставшись в одних плавках, и подбежал к воде, заходя по колени. Его тело было подтянутым, загорелым, и Джисон смотрел на него с восхищением, облизывая губы. — Боже, это не вода, это рай! — крикнул Минхо, оборачиваясь к остальным и плескаясь, как ребенок. — Идите сюда! Вода просто сказка! Я не хочу выходить отсюда никогда! Джисон засмеялся и побежал к нему, снимая футболку на ходу. Чан и Чонин тоже начали раздеваться, оставляя свои вещи на траве, и через минуту они уже были в воде, смеясь и плескаясь. Феликс тоже начал раздеваться. Он стащил майку через голову и остался в одних шортах. Он не был обнаженным, но Хёнджин почувствовал, как у него пересохло во рту. Его глаза прошлись по груди Феликса, по его светлой, почти фарфоровой коже, по тонкой талии, по изгибу бедер, по ключицам, которые выступали, когда он двигался. Он смотрел на его соски, на его пупок, на то, как шорты сидели на его бедрах. «Господи, — подумал Хёнджин, и его дыхание сбилось. — Он просто идеален. Как возможно быть таким красивым? Это несправедливо. Почему он должен быть таким? Почему я должен на это смотреть? Я не хочу этого. Я не хочу хотеть его». Феликс зашел в воду, и вода тут же обожгла его кожу прохладой. Он засмеялся, запрокинув голову, и плеснул водой в Джисона. Капли воды сверкали на его коже, как бриллианты, стекали по его груди, по животу, по рукам. Его майка, которую он не снял, намокла и прилипла к телу, облегая каждый изгиб. — Осторожно! — закричал Джисон, уворачиваясь и смеясь. — Я сейчас утоплю тебя! Ты пожалеешь, что родился! — Попробуй! — засмеялся Феликс, отступая в воду глубже и готовясь к атаке. Хёнджин стоял на берегу, в тени ивы, и смотрел на них. Он не мог пошевелиться. Его ноги были прикованы к месту, его взгляд был прикован к Феликсу. Он смотрел на то, как вода стекает по его плечам, по груди, по животу, как она обволакивает его тело, как она играет с его кожей. Белая майка, которую Феликс не снял, налипла на его кожу, стала почти прозрачной. Под ней угадывались соски, выпирающие от холода, и Хёнджин почувствовал, как его дыхание сбивается, как сердце пропускает удар, как кровь приливает к щекам. «Он в майке, — думал Хёнджин, и его мысли путались, как узлы, как паутина. — Почему он не снял майку? Он знает, что она мокрая? Он знает, что она просвечивает? Или он просто хочет, чтобы я смотрел? Или он не думает обо мне вообще? Может, он не знает, как это на меня влияет?» Он сглотнул, пытаясь успокоиться. Его сердце колотилось где-то в горле, пульсировало в висках, в пальцах, в каждой клетке тела. Он чувствовал, как жар поднимается откуда-то из глубины живота, опускаясь ниже, наполняя его тело тяжестью, горячей и пульсирующей. «Нет, — подумал он. — Нет, только не сейчас. Только не здесь. Пожалуйста, не здесь. Не сейчас». Он попытался отвести взгляд. Он смотрел на деревья. На воду. На облака. На небо. Но его глаза предательски возвращались к Феликсу. К его шее. К его ключицам. К его рукам. К его ногам. К его груди, которая поднималась и опускалась от смеха. Феликс вышел из воды на мгновение, чтобы поправить майку, которая задралась от движения. Она прилипла к его телу, облегая каждый изгиб. Хёнджин видел, как вода стекает по его позвоночнику, по ягодицам, как мокрая ткань прилипает к его груди и животу. Он видел, как капли воды падают с его волос и разбиваются о плечи. Он видел, как его губы приоткрываются, когда он смеется, как его глаза сужаются, когда он улыбается. «Нет, — подумал Хёнджин, и его мысли стали паническими, хаотичными. — Пожалуйста. Я не могу. Я не хочу думать об этом. Я не хочу думать о его теле. Я не хочу представлять, как он выглядит совсем без одежды. Я не хочу...» Но он думал. Он представлял. И его тело предательски реагировало. Он почувствовал, как кровь приливает к паху, как плавки становятся тесными, как член твердеет, пульсируя, требуя выхода. Он пытался успокоиться, но мысли о Феликсе не отпускали его. Он представлял, как касается его мокрой кожи. Как проводит рукой по его спине. Как прижимается к нему. Как целует его шею. Как он прикусывает его плечо. Как он спускается ниже, к его груди, к его животу. Хёнджин сделал шаг назад и наткнулся на ствол дерева. Его дыхание стало прерывистым, в горле пересохло, а в паху стало невыносимо тесно. Он опустил взгляд вниз и увидел, что его плавки начали предательски топорщиться, образуя заметный бугор, который невозможно было скрыть. — Господи, — прошептал он. Его голос сорвался, превратившись в хриплый шепот. — Только не это. Только не здесь. Только не сейчас. Пожалуйста. Он попытался сделать вид, что ему просто неудобно стоять. Он скрестил ноги, прикрываясь руками, но это не помогло. Эрекция не проходила. Наоборот, она становилась все сильнее, пульсируя и требуя выхода. Он чувствовал, как член упирается в ткань плавок, как она натягивается, как влага появляется на кончике. Он в панике огляделся. Чан и Чонин были в воде, смеялись и плескались. Минхо и Джисон играли друг с другом, не обращая ни на кого внимания. Но Феликс... Феликс стоял в воде, смотрел на него и улыбался. Улыбался так, будто знал. Будто видел все. — Я ухожу, — сказал Хёнджин вслух, не в силах сдерживаться. Его голос прозвучал слишком громко, слишком панически. Он вырвался наружу, как крик. Все обернулись к нему. Феликс замер в воде, его глаза расширились, улыбка исчезла с лица. Чонин поднял бровь. Чан нахмурился. Минхо перестал плескаться. — Что? — переспросил Чан, подходя ближе к берегу. — Ты только пришел. Что случилось? Ты плохо выглядишь. — Мне плохо, — ответил Хёнджин, стараясь говорить ровно, но голос предательски дрожал. Он чувствовал, как его щеки горят, как пот стекает по спине, как его тело дрожит. — Солнце. Мне нужно в тень. Я пойду в дом. Мне нужно лечь. — Хёнджин, ты бледный, — сказал Чонин, подходя ближе и пытаясь заглянуть ему в лицо. — Ты действительно плохо выглядишь. Ты весь дрожишь. Может, тебе нужно присесть? Выпить воды? У тебя тепловой удар? — Я сказал, мне нужно в дом! — голос Хёнджина сорвался на крик, и он отвернулся, чтобы никто не видел его лица. Он не мог позволить им увидеть его глаза. Он не мог позволить им увидеть, что с ним происходит. Он знал, что если кто-то посмотрит на его плавки, все поймут. Все увидят, что он — гомофоб, который тайно мечтает о Феликсе. Что он смотрит на него мокрого и не может сдержать свою похоть. Что он сходит с ума от желания. Что он предатель. — Хёнджин! — крикнул Феликс из воды. Его голос был обеспокоенным, мягким, и это делало боль еще острее. — Ты в порядке? Может, тебе помочь? Я могу выйти. — Нет! — почти заорал Хёнджин, отступая на шаг. — Не подходи ко мне! Просто... просто оставьте меня! Не подходи! Я не хочу, чтобы ты подходил! Он развернулся и побежал. Не пошел, а побежал. Он бежал через лес, не разбирая дороги, ветки хлестали его по лицу, оставляя царапины, но он не чувствовал боли. Он бежал через поле, где солнце палило нещадно, обжигая кожу. Он бежал, пока не оказался у дома. Он влетел внутрь, захлопнул за собой дверь и прислонился к ней спиной, тяжело дыша. — Господи, — прошептал он, закрывая глаза. — Господи, что же со мной не так? Почему я не могу контролировать себя? Почему он делает это со мной? Он сполз по двери на пол и уткнулся лицом в колени. Его тело все еще горело, пульсировало, и он знал, что нужно сделать, чтобы успокоиться. Но он не хотел. Он не хотел думать о Феликсе, когда его руки касались себя. Он не хотел признавать, что думает именно о нем. Он не хотел сдаваться. Но он не мог контролировать себя. Его тело кричало о разрядке. Он сжал в кулак край своей футболки и стиснул зубы. В его голове снова был Феликс. Мокрый. В белой майке. С водой, стекающей по его телу. Смеющийся. Счастливый. Свободный. И Хёнджин сдался. Он позволил себе это. Впервые за все время. Он закрыл глаза и отдался воображению, думая о том, как он касается Феликса. Как он целует его. Как он занимается с ним любовью. Как он проводит языком по его шее. Как он сжимает его бедра. Как он входит в него. Как Феликс стонет под ним. — Прости меня, — прошептал он, когда все закончилось. Его тело дрожало, дыхание сбивалось, по лицу текли слезы. — Прости меня, Феликс. Я не хотел. Я не хотел думать о тебе так. Я не хотел... Я не могу контролировать это. Ты делаешь это со мной. Но он знал, что прощения не будет. Потому что он не мог обещать, что это не повторится. Он не мог обещать, что это не случится снова. И снова. И снова.

***

На реке все были обеспокоены. Феликс стоял в воде и смотрел в сторону дома, куда убежал Хёнджин. Он чувствовал, как его сердце сжимается от странной боли. Смесь тревоги, обиды и чего-то еще, чего он не мог назвать. Жалости. Понимания. Любви. — Что с ним? — спросил он у Минхо, который подошел к нему, нахмурившись. — Что случилось? Он выглядел так, будто увидел привидение. Или будто его ударили. — Не знаю, — пожал плечами Минхо, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. — Он всегда был странным. Может, ему просто плохо от солнца. Может, у него тепловой удар. Он всегда был чувствительным к жаре. — Он побледнел, когда посмотрел на тебя, — тихо сказал Чонин, подходя к Феликсу и кладя руку ему на плечо. — Я видел. Он смотрел на тебя, потом побледнел и убежал. Я не знаю, что это было, но это было странно. Очень странно. Феликс нахмурился. Его сердце забилось быстрее. Он чувствовал, как внутри него поднимается волнение. — Почему он смотрел на меня? — Потому что ты в мокрой майке, — усмехнулся Чонин, подмигивая. — И она просвечивает. Ты выглядишь очень... соблазнительно. Я бы тоже смотрел. Феликс покраснел. Он опустил взгляд на свою майку и увидел, как она облегает его тело, как сквозь нее видно почти все: его грудь, его соски, его живот. Он почувствовал, как краска заливает его щеки, как уши начинают гореть. — О, — выдохнул он. — Он заметил, — сказал Чонин, подмигивая. — И ему это не понравилось. Или наоборот. Я думаю, ему это очень даже понравилось. Слишком понравилось. Феликс ничего не ответил. Он смотрел в сторону дома и думал о Хёнджине. О том, как он смотрел на него. О том, как он убежал. О том, что все это могло значить. «Он хотел меня, — подумал Феликс, и его сердце забилось еще быстрее. — Он хотел меня. И он испугался. Он испугался того, что чувствует. Он убежал, потому что не мог справиться с этим». Он вышел из воды и начал одеваться. — Ты куда? — спросил Джисон, удивленно глядя на него. — Домой, — ответил Феликс. — Я должен проверить его. — Феликс, — сказал Чан, подходя к нему. — Дай ему время. Он не хочет, чтобы ты его видел. — Я знаю, — ответил Феликс. — Но я все равно должен. Он оделся и пошел в сторону дома, оставляя своих друзей на берегу. Чонин посмотрел ему вслед и усмехнулся. — Ну что, — сказал он Чану. — Я же говорил. Это только начало. Хёнджин сидел в своей комнате и смотрел в окно. Он больше не мог смотреть на реку. Он больше не мог смотреть на Феликса. Он вытер слезы, которые выступили на глазах, и почувствовал себя самым жалким человеком на свете. Он ненавидел себя. Ненавидел за то, что не мог контролировать свои мысли. Ненавидел за то, что хотел того, что было запрещено. — Что ты со мной делаешь? — прошептал он в пустоту. — Что ты со мной делаешь, Ли Феликс? Почему ты не можешь быть просто никем? Почему ты должен быть таким? Почему я не могу перестать думать о тебе? Ответа не было. Только тишина и зной, который не проходил.

***

Час спустя остальные вернулись в дом. Феликс вошел в холл, уже переодетый в сухую одежду, мокрые волосы были зачесаны назад, и сразу направился к лестнице. Он хотел проверить Хёнджина, узнать, что с ним. Он не мог больше терпеть эту неизвестность. Но когда он поднялся на второй этаж, дверь Хёнджина была заперта. — Хёнджин, — позвал он тихо, постучав в дверь. — Открой. Пожалуйста. — Отстань, — ответил голос из-за двери. Глухой, безжизненный. — Я хочу побыть один. Оставь меня. Феликс вздохнул. Он прижался лбом к двери и закрыл глаза. Он чувствовал, как сердце болит в груди. — Ты неважно выглядел, — сказал он. — Я волновался. Мы все волновались. — Не надо, — отрезал Хёнджин. — Тебе не нужно волноваться обо мне. Мы не друзья, Феликс. Ты мне никто. Просто никто. Феликс сжал кулаки. Слова Хёнджина ударили больнее, чем он ожидал. Боль разлилась в груди, острая и холодная. — Хорошо, — сказал он тихо. — Но если тебе что-то понадобится, я буду внизу. Я всегда буду внизу, если я тебе понадоблюсь. Он развернулся и пошел вниз, оставляя Хёнджина одного. А Хёнджин сидел на кровати и смотрел на дверь. Смотрел на то место, где только что стоял Феликс. Смотрел и чувствовал, как его сердце разрывается на части. — Ты мне нужен, — прошептал он. — Ты мне нужен так, что я готов умереть. Но я никогда не скажу тебе этого. Никогда. Он закрыл глаза и почувствовал, как слеза скатывается по его щеке. Внизу Феликс сел за стол и уставился в одну точку. Его руки дрожали, дыхание сбивалось. Чонин подошел к нему и сел рядом, обнимая за плечи. — Он опять нагрубил тебе? — спросил Чонин, и в его голосе слышалась мягкость. — Да, — ответил Феликс. — Как обычно. Как всегда. Он говорит, что я ему никто. Что я не нужен ему. Что мы не друзья. — Не переживай, — сказал Чонин, сжимая его плечо. — Он просто боится. Он боится того, что чувствует. Боится себя. Боится того, что ты можешь с ним сделать. Боится, что ты разрушишь его мир. — Чего он боится? — Себя, Феликс. Он боится себя. Он боится, что ты увидишь его настоящего. Что ты увидишь, что он на самом деле хочет тебя. Что он сходит по тебе с ума. Чонин улыбнулся и ушел, оставляя Феликса одного. А Феликс остался сидеть за столом, смотря вверх, на потолок, где была комната Хёнджина. «Я подожду, — думал он. — Я подожду столько, сколько нужно. Потому что ты стоишь того, Хёнджин. Ты стоишь того, чтобы ждать. Ты стоишь того, чтобы бороться за тебя. Я не сдамся. Я не отступлю. Ты нужен мне». Но он не знал, что ждать придется долго. Очень долго. Ночь наступила быстро. Небо потемнело, на нем зажглись звезды, и где-то вдалеке заухала сова. Дом погрузился в тишину, нарушаемую только стрекотом сверчков и тяжелым дыханием спящих. Хёнджин не спал. Он лежал на кровати, смотрел в потолок и думал о том, что произошло. О том, как он убежал. О том, как он сдался. О том, как он представил Феликса. О том, как он кончил, думая о нем. «Я не могу так больше, — думал он. — Я должен что-то сделать. Я должен сказать ему. Или уехать. Или просто... сдаться. Я не могу вечно прятаться. Я не могу вечно врать себе». Он перевернулся на бок и закрыл глаза. Но перед его глазами снова был Феликс. Мокрый. В белой майке. Смеющийся. Свободный. Прекрасный. Хёнджин открыл глаза и понял, что он не уснет. За стеной Феликс тоже не спал. Он лежал на кровати и смотрел на стену, разделявшую их комнаты. Он думал о том же. О том же самом. О Хёнджине. О его глазах. О его голосе. О том, как он убежал. «Ты не трус, Хёнджин, — думал он. — Ты просто боишься. И это нормально. Я тоже боюсь. Но я готов ждать. Я готов ждать столько, сколько нужно. Я готов бороться за тебя. Потому что ты стоишь этого». Он перевернулся на бок и закрыл глаза. Но сон не приходил. В комнате Чана и Чонина было тихо. Чонин лежал на груди Чана и слушал его сердцебиение. — Чан, — прошептал он. — Ты видел, что случилось сегодня? Хёнджин убежал. — Видел, — ответил Чан, поглаживая его по спине. — Он не выдержал. Он увидел Феликса мокрого и не выдержал. Он хочет его. Он хочет его так, что готов умереть. — Я знаю, — сказал Чан. — Мы все знаем. Кроме него самого. — Что мы будем делать? — спросил Чонин. — Ничего, — ответил Чан. — Пусть сами. Это их история. Мы просто будем рядом. Чонин кивнул и закрыл глаза. Он знал, что это лето изменит все. Комната Минхо и Джисона была самой большой в доме, с двумя окнами, выходящими на сад, и старой широкой кроватью под балдахином, которая скрипела при каждом движении. Сейчас она скрипела особенно громко. Джисон сидел на коленях Минхо, обхватив его шею руками, и целовал так, будто они не виделись вечность. Минхо отвечал с той же страстью, его руки блуждали по спине Джисона, забираясь под майку, сжимая горячую кожу. Их дыхание смешивалось, прерывистое, тяжелое, наполненное тихими стонами. — Минхо... — прошептал Джисон, отрываясь от его губ на мгновение. — Ты видел, что сегодня было? На реке? Минхо не ответил сразу. Он прикусил губу Джисона, заставив того застонать, и только потом отстранился, чтобы заглянуть в его глаза. В его взгляде плясали дьявольские огоньки. — Видел, — выдохнул он, и его руки сжали бедра Джисона крепче. — Конечно, видел. Я не слепой. Хёнджин сбежал, как перепуганный заяц, потому что не смог справиться с тем, что у него встал на моего брата. Джисон фыркнул, пряча улыбку в шее Минхо. — Ты говоришь так, будто это было очевидно. — Так и было, — усмехнулся Минхо, скользя ладонью по спине Джисона. — Он смотрел на него так, будто хотел сожрать. Глаза просто пожирали его. А потом понял, что его член реагирует быстрее, чем его дурацкая гомофобная голова, и рванул в кусты. Я думал, он споткнется и упадет. Жаль, не споткнулся. Было бы забавно. — Ты жестокий, — засмеялся Джисон, но в его голосе не было осуждения. — Я просто наблюдательный, — ответил Минхо, и его губы нашли шею Джисона, оставляя влажную дорожку поцелуев. — И я знаю, что мой брат влюблен в этого идиота. А этот идиот влюблен в него. И они оба страдают, потому что один боится себя, а второй боится, что его отвергнут. Идиотская ситуация. Но мне не жалко. Это их проблемы. — А ты? — прошептал Джисон, его пальцы запутались в волосах Минхо. — Ты хочешь им помочь? Минхо отстранился, его глаза сузились. Он смотрел на Джисона с такой любовью и теплотой, что у того перехватывало дыхание. — Я хочу только одного, — сказал Минхо, и его голос стал ниже, хриплее. — Я хочу, чтобы ты был рядом. Я хочу трахать тебя так, чтобы ты забыл, как тебя зовут. Чтобы ты кричал мое имя так громко, что даже Хёнджин услышит и поймет, что такое настоящая страсть. Потому что то, что он чувствует к Феликсу — это только начало. Он не знает, что такое на самом деле любить. Джисон покраснел, но не отвел взгляда. Вместо этого он прижался губами к уху Минхо и прошептал: — Тогда докажи мне, что ты можешь быть громче, чем его мысли о Феликсе. Минхо зарычал. Он перевернул Джисона на спину, нависнув над ним, и их губы снова встретились. Поцелуй был глубоким, влажным, почти животным. Он заставлял Джисона выгибаться, прижиматься к нему всем телом, вымаливая больше. Минхо спускался вниз, оставляя дорожку поцелуев на шее, на ключицах, на груди Джисона. Он знал каждую точку на теле своего парня, знал, где нужно коснуться, чтобы вызвать дрожь, где укусить, чтобы услышать стон. — Минхо... — стонал Джисон, его пальцы впивались в плечи Минхо. — Пожалуйста... не останавливайся... — Не собирался, — прошептал Минхо, и его рука скользнула вниз, к ремню на шортах Джисона. Они больше не говорили о Хёнджине и Феликсе. Их мир сузился до этой комнаты, до этой кровати, до их дыхания и их тел. За стеной кто-то страдал, кто-то плакал, кто-то ненавидел себя за желания. Но здесь, в этой комнате, не было места сомнениям. Здесь была только любовь. Откровенная, громкая, беззастенчивая. Из-за дверей угловой комнаты доносились прерывистые стоны, приглушенные смешки и шепот. Кровать скрипела в такт их движениям, и казалось, что это продолжается уже бесконечно долго. — Я люблю тебя, — выдохнул Минхо, когда они замерли, прижавшись друг к другу, тяжело дыша. Джисон улыбнулся, проводя пальцами по мокрому лбу Минхо. — Я тоже тебя люблю, — ответил он. — Даже когда ты так грубо говоришь о моих друзьях. — Они не мои друзья, — усмехнулся Минхо, падая на спину рядом с ним. — Они наши общие придурки. И мы их любим. Но сейчас я хочу, чтобы ты думал только обо мне. Джисон засмеялся, прижимаясь к нему ближе. — Я всегда думаю только о тебе, — прошептал он. Их комната погрузилась в тишину, нарушаемую только их ровным дыханием. Но в этой тишине слышно было все. Каждый вздох, каждое движение. Спустя час, когда в доме стало тихо, Джисон лежал на груди Минхо и смотрел в потолок. — Минхо, — прошептал он. — Ты правда думаешь, что Хёнджин и Феликс когда-нибудь будут вместе? Минхо открыл глаза. Он не спал, просто лежал с закрытыми глазами, перебирая волосы Джисона. — Я думаю, что если они не сделают этого сами, — сказал он, — то мы им поможем. Или я им помогу. Я не могу смотреть на то, как мой брат страдает из-за этого придурка. — Ты хочешь вмешаться? — удивился Джисон. — Нет, — ответил Минхо, и в его голосе послышалась хитрая улыбка. — Я хочу, чтобы они поняли это сами. Но если понадобится, я сделаю так, чтобы они остались наедине. Несколько раз. В таких ситуациях, когда они не смогут сбежать. Джисон засмеялся. — Ты злой гений. — Я просто люблю своего брата, — ответил Минхо, целуя его в макушку. — И я хочу, чтобы он был счастлив. Даже если для этого нужно столкнуть его с его врагом. Они замолчали. В доме было тихо, но эта тишина была обманчивой. Где-то рядом, в соседней комнате, двое парней не могли уснуть, думая друг о друге. И только Минхо знал, что это лето изменит все.