Друг за деньги

Прошло три недели с того дня, как Эдгар впервые переступил порог комнаты Колетт. Три недели. Двадцать один день. Шестьдесят три часа. Именно столько он провёл рядом с ней. И каждый час был испытанием. Он считал каждую минуту. Сколько раз она коснётся его руки. Сколько раз скажет «ты мой». Сколько раз посмотрит на него так, будто он — её воздух. Он считал, потому что это помогало ему не сойти с ума. Он считал, потому что когда знаешь, сколько осталось терпеть, становится легче. Хотя бы чуть-чуть. Но три часа в день — это слишком много. Колетт не давала ему покоя ни на секунду. Она говорила без остановки, перескакивая с темы на тему, показывала рисунки, хватала его за руки, обнимала, дышала в лицо своим сладким запахом. Она требовала его внимания каждое мгновение. Если он отводил взгляд — она спрашивала, что случилось. Если он молчал — она спрашивала, злится ли он на неё. Если он улыбался — она спрашивала, любит ли он её. Эдгар устал. Не просто устал. Он был выжат досуха. Её голос звучал в его голове даже ночью. Её прикосновения всё ещё жгли кожу. Её запах — краски и сладкие духи — преследовал его повсюду. Он просыпался и слышал её голос. Он засыпал и видел её глаза. Она была везде. Она заполнила собой всё его существование. И он больше не мог дышать. Дома всё становилось хуже. Маме стало тяжелее. Врач сказал, что нужно новое лечение. Дорогое. Эдгар не спал ночами, пытаясь понять, где взять деньги. Он уже взял всё, что мог. Продал старый телефон — единственное, что у него было. Соседка дала немного в долг. Денег всё равно не хватало. А Колетт требовала его внимания. Каждый день. Три часа в день. Каждую минуту, когда он пытался отдышаться. Она не давала ему передышки. Она была как волна — накатывала, накрывала с головой и не давала выплыть. Эдгар шёл к ней в тот день, чувствуя, как внутри всё сжимается от усталости и злости. Он не спал уже вторую ночь. Мама кашляла до утра. Он считал деньги в кошельке и понимал, что их не хватит даже на неделю. И ему снова нужно было идти к ней. Сидеть там. Улыбаться. Терпеть. — Ты сегодня рано! — Колетт распахнула дверь, как только он постучал. Она сияла — светлые волосы растрёпаны, на щеке зелёное пятно от краски, глаза горят. — ТЫ ПРИШЁЛ! Я ТАК РАДА! СМОТРИ, ЧТО Я НАРИСОВАЛА! Она потянула его за руку в комнату, не давая ему даже переступить порог как следует. Эдгар вошёл, не глядя на неё. Он сел на стул у стола и уставился в одну точку. Он не хотел смотреть на неё. Он не хотел её слушать. Он хотел просто исчезнуть. — Это мы! — Колетт подскочила к нему и сунула рисунок под нос. — СМОТРИ! МЫ СТОИМ НА МОСТУ! ВЕТЕР! НЕБО! МЫ ВМЕСТЕ! ХОЧЕШЬ, Я РАССКАЖУ, ЧТО Я ЕЩЁ... — Колетт, — сказал он тихо, не поднимая глаз. — ...Я ПРИДУМАЛА! МЫ МОЖЕМ ВМЕСТЕ... — Колетт. — ...СХОДИТЬ В ПАРК! Я ЛЮБЛЮ ПАРК! ТАМ ТАК КРАСИВО, КОГДА ОПАДАЮТ ЛИСТЬЯ! МЫ МОЖЕМ... Он не выдержал. Он почувствовал, как что-то внутри него ломается. Как будто плотину прорвало. Вся усталость, вся злость, весь страх за маму — всё это выплеснулось наружу одним криком. — ЗАТКНИСЬ! Колетт замерла. Рисунок выпал из её рук и упал на пол. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых мгновенно появились слёзы. — Ты... ты что? — Я сказал — заткнись! — Он встал, оттолкнув стул. Голос сорвался, стал хриплым, почти чужим. — Ты не умеешь молчать?! Ты всё время орёшь! У меня мама умирает! У меня денег нет! А ты здесь со своей безумной любовью! Она попятилась, прижала руки к груди, как будто пыталась защититься. — Я... я не хотела... — Ты не хотела? — Он шагнул к ней, и в голосе появилась горечь. — Ты вообще думаешь о ком-то, кроме себя? Тебе плевать, что я устал! Тебе плевать, что мне тяжело! Тебе нужно только, чтобы я сидел здесь и слушал твои рисунки! — Но я люблю тебя! — закричала она сквозь слёзы. — Я хочу, чтобы ты был рядом! — А я не хочу быть рядом! — заорал он в ответ. — Я устал от тебя! Я устал от того, что ты везде! Ты не даёшь мне дышать! Я не могу больше терпеть твою любовь! Она душит меня! Колетт застыла. Её лицо побледнело. Она смотрела на него, и в глазах была такая боль, что Эдгар почувствовал, как внутри что-то сжалось. — Ты... — прошептала она. — Ты меня не любишь. — Нет, — сказал он, и голос дрогнул. — Я не люблю тебя. Я не могу тебя любить. Ты слишком много, Колетт. Ты слишком громкая. Ты слишком близко. Ты везде. Я хочу, чтобы ты оставила меня в покое. Она отступила назад, споткнулась о ковёр и упала на кровать. Она сжалась в комок, закрыла лицо руками и зарыдала. Громко, надрывно, как ребёнок. — Ты меня ненавидишь, — всхлипывала она. — Ты меня ненавидишь, да? Я знаю. Все меня ненавидят. Никто меня не любит. Эдгар стоял и смотрел на неё. Он чувствовал, как внутри всё рушится. Он хотел подойти к ней, обнять, успокоить. Но не мог. Он сам разбил её. Дверь распахнулась. В комнату вбежала Женевьева, бледная, испуганная. — Что случилось?! — Она переводила взгляд с дочери, которая рыдала на кровати, на Эдгара, который стоял посреди комнаты с пустыми глазами. — Он меня ненавидит! — закричала Колетт. — Он сказал, что я души́ю его! Что я слишком много! Что он устал от меня! Женевьева подошла к дочери, села рядом, обняла её. — Колетт, тише, всё будет хорошо... — НЕТ! — Колетт оттолкнула её. — НИЧЕГО НЕ БУДЕТ ХОРОШО! ОН МЕНЯ НЕ ЛЮБИТ! Я НИКОМУ НЕ НУЖНА! Она уткнулась лицом в подушку и зарыдала ещё громче. Женевьева посмотрела на Эдгара. В её глазах была усталость и боль. — Выйди, — сказала она тихо. — Пожалуйста. Я сейчас с ней поговорю. Эдгар вышел. Он прошёл по коридору, сел на пол у входа и закрыл лицо руками. Из комнаты доносились рыдания. Колетт плакала. Кричала, что она никому не нужна. Что все её предают. Что она одна. Эдгар сидел и слушал. И ненавидел себя больше, чем когда-либо. Он не сказал ей про деньги. Он не выдал тайну. Но он сказал ей то, что было почти так же больно. Он сказал ей, что она душит его. Что он устал от неё. Что он не любит её. И она поверила. Потому что это была правда. Единственная правда, которую он мог ей сказать.