Тишина после фейерверка

Три дня Эрин Блэквуд балансировал на грани. Мадам Помфри сбилась с ног. Она меняла зелья, колдовала диагностические чары, прикладывала компрессы и ругалась сквозь зубы на «безголовых мальчишек, которые калечат друг друга, как маглы». К концу вторых суток её лицо осунулось, а движения стали резкими и нервными. Эрин лежал на дальней койке, отгороженной ширмой. Его кожа приобрела оттенок старого пергамента, дыхание было таким поверхностным, что грудь почти не поднималась. Тёмные волосы разметались по подушке, и в этом свете он казался не семнадцатилетним парнем, а древней мраморной статуей — застывшей, безмолвной, чужой. Фред приходил каждый день. Точнее, он пытался. Мадам Помфри пускала его только на пять минут и то после долгих уговоров. Он садился на стул у изножья кровати, смотрел на восковое лицо Эрина и не говорил ни слова. Джордж пару раз пытался его сопровождать, но быстро понял: брату нужно быть там одному. — Ты выглядишь так же паршиво, как он — заметил как-то Джордж, глядя на синяки Фреда, которые из багровых превратились в жёлто-зелёные. — Я в порядке — ответил Фред — Я хотя бы не в коме. На третий день Фред решился на то, что вынашивал с самого начала. Он дождался, пока мадам Помфри отлучится за очередным зельем, и проскользнул в больничное крыло с плоским свёртком под мантией. Блокнот. Он искал его два дня. Перерыл все свои вещи, облазил лавку письменных принадлежностей в Хогсмиде (благо выходные позволили) даже списался с магловским магазином через знакомого сквиба. Ему нужен был не просто блокнот. Ему нужен был такой же. Тот, что сожгли — Эрин показывал его однажды мельком, в библиотеке — был простым и строгим: однотонная обложка из мягкой кожи, плотные кремовые страницы, без линеек, без полей. Фред запомнил его. В тот вечер, когда Эрин рисовал фестрала, блокнот лежал на столе, и уголок обложки был чуть загнут — залом, который остался от долгого ношения в кармане мантии. Фред не мог вернуть тот блокнот. Но он мог дать другой. Он выбрал магловский. Не новый — старый, свой собственный, который валялся в сундуке с третьего курса. Когда-то они с Джорджем использовали его для первых набросков «Вредилок Уизли»: чертили схемы летающих чернильниц, записывали формулы заколдованных конфет, рисовали логотипы будущего магазина. От тех записей не осталось и следа — Фред аккуратно вырвал все исписанные страницы, оставив только чистые. Плотные, чуть желтоватые, приятные на ощупь. Обложка была картонной, но крепкой, обтянутой тканью. Не чёрная, не серая, не тёмно-синяя, а ярко-оранжевая. Тёплая, как осенний костёр, как тыквенный сок в Большом зале, как пламя в камине гриффиндорской гостиной. Цвет, который кричал «жизнь» в противовес всему, к чему привык Эрин. В нижнем правом углу обложки темнела наклейка. Фред даже не пытался её отодрать — она приросла к ткани намертво, как память о прошлом. Это был крошечный фейерверк: золотистый росчерк, разлетающийся оранжевыми и алыми искрами. Когда-то он наклеил его просто так, потому что было весело. Теперь эта наклейка смотрела с обложки как знак. Как подпись. На первом развороте — там, где обычно пишут имя владельца или оставляют посвящение — страницы были цвета топлёного молока, без разлиновки, без рамок. Только в самом низу правой страницы, у корешка, остался маленький, едва заметный рисунок: карандашный набросок, который Фред не смог стереть до конца. Три пересекающиеся линии — остов будущего фейерверка, который он рисовал в четырнадцать лет, мечтая о магазине. Он тёр его ластиком, тёр, но мягкий карандаш въелся в бумагу, и теперь там остался бледный серый след. Фред положил блокнот на тумбочку рядом с койкой Эрина. Рядом с блокнотом он поставил стакан с водой и поправил одеяло — неловко, неумело, боясь коснуться. Потом постоял ещё минуту, глядя на неподвижное лицо. — Ты справишься — сказал он тихо — Ты всегда справляешься. И вышел, не дожидаясь, пока мадам Помфри его прогонит. Эрин очнулся на четвёртый день. Первое, что он почувствовал — запах. Больничное крыло пахло особым образом: смесью сушёных трав, спирта, чистого белья и едва уловимой горчинки зелий. Этот запах он узнал сразу — он пропитывал мантию матери, когда та возвращалась с ночных дежурств. «Мама» Он открыл глаза. Свет ударил по зрачкам, и он зажмурился. Голова была чугунной, затылок пульсировал. Он попытался пошевелить рукой — получилось, но каждое движение отдавалось болью в шее. Во рту стоял мерзкий привкус — кажется, его поили зельями, пока он был без сознания. — Очнулся. Слава Мерлину. Мадам Помфри возникла из ниоткуда — усталая, с красными глазами, но довольная. Она приложила прохладную ладонь к его лбу и кивнула. — Сотрясение. Серьёзное. Но ты выкарабкался, Блэквуд. Честно говоря, я уже не была уверена. — Сколько... — голос Эрина прозвучал как скрежет. — Четыре дня. Почти пять. Ты был в коме. Эрин закрыл глаза. Четыре дня. Почти пять. — Я видел маму — сказал он вдруг. Мадам Помфри замерла. — Что? — Я видел маму. Во сне. Или не во сне — Он говорил медленно, с трудом подбирая слова — Мы были в нашем старом саду. Она сидела на скамейке и плела венок. Она сказала... она сказала, что ещё не время. Что мне нужно вернуться. Мадам Помфри долго молчала. Потом вздохнула. — Такое бывает — сказала она тихо — Когда человек на грани. Не пытайся понять это сейчас. Просто отдыхай. Она поправила подушку, проверила зелья и отошла. Эрин остался лежать, глядя в потолок. Перед глазами всё ещё стояла картинка: мама, сад, венок. Её улыбка. Её тёплые руки. Её голос: «Возвращайся, мой мальчик» Он не хотел возвращаться. Но она велела. Он повернул голову — и увидел блокнот. Оранжевый. Яркий, как апельсин, как пламя, как крик. Он лежал на тумбочке и буквально светился в полумраке больничного крыла. Эрин нахмурился. Это был не его блокнот. Его был тёмным, простым, без единого яркого пятна. А этот... Он потянулся — медленно, преодолевая боль — и взял блокнот в руки. Обложка была тканевой, приятной на ощупь. В углу темнела наклейка с фейерверком. Он провёл по ней пальцем — старая, выцветшая, но всё ещё яркая. — Откуда это? — спросил он, когда мадам Помфри вернулась. — Уизли принёс — ответила она, не оборачиваясь. — Фред Уизли. Принёс на второй день, пока ты лежал, думал что я не узнаю что это был он. Он и потом приходил, но я не пускала. Эрин замер. Фред. Это Фред принёс ему блокнот. Он отложил блокнот в сторону и отвернулся к стене. «Нет. Я не притронусь к этому. Не сейчас. Может быть, никогда» Но ночью, когда мадам Помфри задремала за своей конторкой, а луна залила больничное крыло серебристым светом, Эрин снова взял блокнот. Он открыл его. На первом развороте — чистые, нетронутые страницы. Плотные, чуть желтоватые, без линеек и клеток. Именно такие, какие он любил. И в самом низу правой страницы — едва заметный карандашный набросок. Три пересекающиеся линии. Остов фейерверка. Эрин долго смотрел на него. Потом достал из-под подушки уголёк. Он всегда носил уголёк с собой, и кто-то — кажется, Луна положил его рядом, пока он спал. И начал рисовать. Фестрал. Он вывел его медленно, осторожно, словно боясь ошибиться. Длинная изогнутая шея. Кожистые крылья, сложенные вдоль тела. Тонкие ноги, заканчивающиеся острыми копытами. И глаз — тёмный, глубокий, с едва заметной искрой внутри. Фестрал стоял на левой странице разворота и смотрел куда-то вдаль — туда, где на правой странице, в самом низу, темнел старый набросок фейерверка. Эрин отложил уголёк и закрыл глаза. Блокнот он положил рядом с подушкой. Луна пришла на следующий день. Она скользнула в больничное крыло, как всегда бесшумно, и села на стул у кровати. На коленях у неё лежала книга, но она ее не читала. — Ты рисуешь — сказала она, заметив блокнот — Это хорошо. — Это не мой блокнот — ответил Эрин — Его принёс Уизли. — Я знаю. Я видела, как он его выбирал. Он перерыл всю лавку в Хогсмиде, а потом достал из сундука старый. Тот, что с фейерверком. Эрин промолчал. — Ты злишься на него — продолжала Луна — Я понимаю. Но я хочу кое-что рассказать. Она пересела поближе и заговорила тише. — Я ходила в нашу башню. В твою спальню. Разговаривала с ребятами. Никто не видел, кто именно это сделал. Говорят, какой-то гриффиндорец. Или не гриффиндорец. Один сказал, что видел фигуру в тёмной мантии. Другой — что слышал шаги, но не выглянул. Третий вообще ничего не знает — Луна развела руками — Улик нет. Никаких. Ни обрывка мантии, ни следа обуви, ни единого свидетеля, который видел лицо. Ничего, что указало бы на кого-то конкретного. — Значит, это мог быть кто угодно — глухо сказал Эрин. — Мог. И Фред тоже мог. Но мог и не он. — Ты ему веришь? Луна помолчала. — Я верю, что он не хотел причинить тебе боль. Я видела, как он сидел здесь каждый день, пока ты спал. Как он держал твою руку. Как он плакал, когда думал, что никто не видит. — Фред плакал? — со смешком спросил парень — Уизли не плачет. — Ошибаешься — Луна посмотрела ему прямо в глаза — Ты много ошибаешься в людях, Эрин. Эрин отвернулся. — Улик нет, Луна. Ты сама сказала. Пока нет доказательств, что это не он, я не могу... я не могу просто поверить. Слова — это только слова. Я слышал слишком много слов, которые потом оказывались ложью. Луна вздохнула. — Тогда нужно найти доказательства. — Как? Если их нет. — Они есть всегда. Просто нужно искать лучше — Она встала и поправила мантию — Я продолжу. А ты пока... просто рисуй. Это помогает. Она ушла и Эрин остался один. Он смотрел на оранжевый блокнот и думал о том, что Луна, возможно, права. Возможно, он ошибается. А возможно, нет. И пока он не узнает правду, он не позволит себе верить. Никому. Фред сидел в гриффиндорской гостиной и вертел в пальцах старую конфетную обёртку. — Никаких улик? — переспросил он — Вообще? — Вообще — подтвердила Луна — Я опросила всех в башне. Кто-то видел фигуру, но не лицо. Кто-то слышал шаги. И всё. Никто не знает, кто это был. — Но я-то знаю, что это не я! — Фред стукнул кулаком по столу — Как мне доказать ему?! — Пока никак — спокойно ответила Луна — Но ты можешь найти настоящего виновника. — Как? Если улик нет? — Они есть. Просто мы их пока не нашли — Луна наклонила голову — Ты знаешь Хогвартс лучше многих. У тебя есть брат, который умеет думать. У тебя есть я и у тебя есть желание восстановить справедливость. Этого достаточно, чтобы начать. Фред долго смотрел на неё. Потом медленно кивнул. — Хорошо. Я найду того, кто это сделал. Чего бы мне это ни стоило. — Только не горячись — предупредила Луна — Эрин сейчас очень хрупкий. Ему нужно время. И ему нужна правда. Не месть — правда. — Правда — повторил Фред — Да. Я найду правду. Он развернул Карту Мародеров и склонился над ней. Где-то в замке, среди сотен точек и имён, прятался человек, который разрушил жизнь Эрина Блэквуда. И Фред Уизли собирался найти его. Чего бы это ни стоило. В больничном крыле Эрин снова открыл блокнот. Он смотрел на своего фестрала — изогнутая шея, кожистые крылья, тёмный глаз с крошечной искрой.  Фестралы... Эрин любил этих существ всегда, даже несмотря на то, после чего начал их видеть. Спокойные, странные, тихие. Эрин и сам был воплощением этих слов. Спокойствие. Странность. Тишина.  Фестралы явно были его животными.  Эрин продолжал смотреть на страницу, тихо дыша. Фестрал, занявший всю левую часть страницы, немного свободного места и в самом углу, маленький, и казалось бы, незаметный, фейерверк, выглядел ярким пятном на белой бумаге. С первого взгляда, чёрный фестрал даже не бросался в глаза — Все внимание сначала забирал фейерверк, а лишь потом взгляд находил фестрала, хоть тот и был больше. Казалось, что фейерверк идет сначала, а лишь потом фестрал. Так выглядело, хоть и было наоборот.  Как и наша боль — Подумал Эрин, — Его неприятности, даже маленькие, заметят сразу и захотят помочь. А мою никто не заметит. Никогда.  Эрин вновь погрузился в свои мысли и незаметно для себя, начал повторять лишь два слова.  Фестрал и фейерверк. Фестрал и фейерверк, — Крутились в голове Эрина всего два слова.  Фестрал, бумага, фейерверк.  Тишина, бумага, фейерверк.  Тишина после фейерверка.