Тишина после фейерверка

— Я просто не понимаю, Джордж — Фред в сотый раз перевернул в пальцах пустую конфетную обертку, скатывая ее в тонкую трубочку — Он напал на Крэбба. На Винсента Крэбба. Ты его видел? Эта гора мяса вдвое шире Блэквуда в плечах, а тот его парализовал и... что-то с ним сделал. Крэбб до сих пор шарахается от собственной тени. — Я слышал, он теперь заикается — хмыкнул Джордж, протягивая ноги к огню — И спит со светильником. Здоровенный слизеринский бугай — и боится темноты. Честно говоря, я почти впечатлен. — Впечатлен?! — Фред резко выпрямился. — Джордж, это ненормально! Я понимаю дать сдачи. Понимаю защищаться. Но то, что сделал Блэквуд... Это было холодное, расчетливое нападение. Он выследил Крэбба ночью. Один. Без свидетелей. И применил заклинание, о котором никто из нас даже не слышал. Джордж пожал плечами. — Он учился в другой школе. Может, там программа другая. — Дело не в программе! — Фред вскочил и прошелся перед камином — Дело в нем. В том, как он на меня смотрел, когда я спросил его об этом. Ни стыда, ни сожаления. «Я отомстил. Теперь они будут бояться» Сказал это так, словно речь шла о погоде. Ты бы видел его глаза в тот момент, Джордж. Пустые. Как у фестралов которых он вечно рисует. — Ты уже упоминал фестралов — заметил Джордж — Раз пять. — Потому что это правда! — Фред остановился и потер лицо ладонями — А потом он наорал на меня. Сказал, чтобы я не лез. Что я — идиот, возомнивший себя героем на белом коне. Что ему не нужна моя помощь. Джордж молчал, наблюдая за братом. Потом негромко спросил: — И что ты теперь собираешься делать? — Не знаю — Фред рухнул обратно в кресло — Я думал... я думал, там, под всей этой броней, нормальный парень. Сломаный, но нормальный. А теперь мне кажется, что он просто... — Опасный? — подсказал Джордж. — Да. Или нет. Я не знаю! — Фред в отчаянии взъерошил волосы — Он бесит меня. Бесит своей непробиваемостью. Бесит тем, что я потратил столько времени, пытаясь его понять, а он просто взял и... и сделал это. Как будто всё, что я делал, не имело значения. — А что ты делал? — мягко спросил Джордж. — Пытался помочь! — выпалил Фред — Я же видел, что ему хреново. Видел эти синяки, этот затравленный взгляд, который он прячет за холодом. Я хотел... не знаю. Поддержать? Показать, что он не один? — А он тебя об этом просил? Фред открыл рот и закрыл. Джордж кивнул, словно получил ответ. — Вот именно. Ты влез в его жизнь без приглашения. Ты решил за него, что ему нужна помощь. А он, судя по всему, привык решать свои проблемы сам. И решает их так, как умеет. — Но это неправильно! — возразил Фред. — Кому неправильно? Тебе? Ему? — Джордж наклонился вперед — Послушай, брат. Я знаю тебя. Ты — гриффиндорец до мозга костей. Ты видишь несправедливость и бросаешься в бой. Это круто. Но иногда... иногда люди не хотят, чтобы их спасали. Иногда они хотят, чтобы их оставили в покое. — Ты предлагаешь мне просто забыть о нем? — Фред недоверчиво посмотрел на брата. — Я предлагаю тебе перестать носиться с ним, как с хрустальной вазой — твердо сказал Джордж — Он грубит тебе? Отвечай тем же. Он отталкивает тебя? Оттолкни в ответ. Хватит терпеть его выходки. Хватит пытаться пробить стену головой. Если он захочет — он сам придет. Если нет — значит, ты ему не нужен. И нечего тратить нервы на того, кто плюет на твою заботу. Фред долго молчал. В камине треснуло полено, выбросив сноп искр. — Ты прав — наконец произнес он. — Ты прав, Джордж. Я вел себя как... как девчонка из романа, честное слово. Носился с ним, переживал, пытался понять. А он... Он просто послал меня. И будет посылать дальше. — Именно — кивнул Джордж. — Ты Фред Уизли. Ты гроза Хогвартса. Ты не бегаешь за мрачными парнями, которые не ценят твоего внимания. Ты выше этого. — Выше — эхом повторил Фред, и в его глазах зажглась решимость — Я выше. И с меня хватит. Джордж одобрительно хлопнул его по плечу. — Вот это по-нашему. А теперь давай лучше подумаем, как подложить Маклаггену в ботинки древесных слизней. Фред слабо улыбнулся, но улыбка вышла неискренней. Где-то глубоко внутри, под слоем решимости и уязвленной гордости, шевелилось сомнение. Но он загнал его поглубже. Джордж прав. Он — Фред Уизли. Он не будет унижаться перед тем, кто этого не ценит. Слухи в Хогвартсе — как пожар в сухом лесу. Одна искра, один порыв ветра, и вот уже полыхает всё. Утро следующего дня началось с перешептываний. Эрин заметил это сразу: он вошел в Большой зал (впервые за неделю, потому что домовые эльфы взмолились, чтобы он «покушал как следует, хозяин Блэквуд, вы же совсем прозрачный») и гул голосов на мгновение изменился. Стал острее. Прицельнее. Он прошел к дальнему концу когтевранского стола, чувствуя спиной десятки взглядов. Капюшон низко надвинут. Плечи расправлены. Лицо — маска. Но уши ловили каждое слово. — ...тот самый, да? — Говорят, он Крэбба чуть не убил... — Не чуть не убил, а проклял. Темной магией. — Да ладно, темной? Его бы тогда отчислили. — А может, он на особом счету? Может, он чей-то шпион? Из Министерства? — Или из Азкабана сбежал, а его сюда под чужим именем... — Точно тебе говорю — он псих. Посмотри на его лицо. Он же никогда не улыбается. Совсем. — А мне кажется, он просто строит из себя невесть что. Думает, раз перевелся откуда-то, то самый крутой. — Кого он вообще из себя строит? Ходит, как будто мы все — насекомые под его ногами... Эрин сел и взял кусок хлеба. Руки не дрожали. Он отламывал маленькие кусочки и отправлял их в рот, не чувствуя вкуса. «Не показывай им. Не давай им видеть, что тебя это задевает» — Эй, Блэквуд! — оклик донесся с другого конца стола. Какой-то когтевранец с пятого курса, имени которого Эрин не помнил — Это правда, что ты можешь убить одним заклинанием? По столу прокатился смешок. Эрин медленно поднял глаза. — Нет — ответил он ровно — Для этого нужно как минимум два. Смех оборвался. Парень побледнел. Эрин вернулся к своему хлебу. «Идиот. Зачем ты это сказал? Теперь они будут бояться еще больше. Или еще хуже — решат, что ты напрашиваешься на драку» Он доел хлеб, запил тыквенным соком и встал. Идти через весь зал было пыткой. Шепотки возобновились, как только он поднялся. Ему казалось, что даже преподаватели смотрят на него иначе. Макгонагалл задержала на нем взгляд дольше обычного. Снейп, напротив, скользнул равнодушно, но уголок его рта дернулся — то ли в усмешке, то ли в презрении. У самых дверей он столкнулся с ними. Гриффиндорцы ввалились в зал шумной, веселой гурьбой. Ли Джордан что-то кричал, Анджелина смеялась, близнецы Уизли шли в центре, как всегда, притягивая внимание. Эрин машинально посторонился, пропуская их — и тут же пожалел. Фред Уизли прошел мимо, не глядя. Нет — не просто не глядя. Он намеренно, жестко задел Эрина плечом. Толчок был сильным, пренебрежительным — так отшвыривают с дороги надоевшую вещь. Эрин пошатнулся, ударившись лопаткой о дверной косяк. Вспышка боли в еще не заживших до конца ребрах заставила его стиснуть зубы. Фред даже не обернулся. — О, смотри, куда прешь, Блэквуд — бросил он через плечо небрежно, и в его голосе не было ни капли прежнего тепла. Только холод. Только презрение. Гриффиндорцы загоготали. Кто-то присвистнул. Ли Джордан хлопнул Фреда по плечу, и они скрылись в глубине зала, оставив Эрина стоять у дверей. Он стоял неподвижно несколько секунд. Внутри что-то сжалось — туго, больно, как пружина. Потом он поправил мантию, одернул рукав и вышел в коридор. «Вот и всё. Этого ты и ждал, верно? Вот она — цена доверия. Ты позволил ему подойти слишком близко. И он ударил тебя. Не кулаком — хуже. Показал, что ты для него — никто. Пустое место, которое можно толкнуть плечом и забыть» Эрин шел по коридору, и его лицо оставалось неподвижным. Но где-то внутри, в той самой потаенной комнате, куда он не пускал никого, саднило. Не от удара о косяк — от другого. От того, что Фред Уизли, который смотрел на него с тревогой и злостью, который спрашивал «кто это сделал?» который мстил за него, даже когда его не просили — этот Фред Уизли только что перечеркнул всё одним движением плеча. «Так лучше, — сказал себе Эрин. — Так проще. Он отстанет. Оставит меня в покое. Этого я и хотел» Он почти убедил себя в этом. Почти. Дни потянулись, серые и одинаковые, как больничные простыни. Слухи не утихали. Напротив — они множились, обрастали деталями, расцветали новыми красками. Кто-то рассказал, что видел, как Блэквуд разговаривает сам с собой в пустых классах. Кто-то вспомнил, что он никогда не ест в Большом зале. Кто-то пустил сплетню, что его выгнали из старой школы за то, что он наслал проклятие на преподавателя. Еще одна версия — что он сын Пожирателя Смерти и скрывается под вымышленной фамилией. Начался буллинг. Мелкий, подлый — такой, который трудно доказать. Кто-то подбросил ему в сумку дохлую мышь. Эрин нашел ее на уроке трансфигурации, молча выбросил в мусорное ведро и продолжил писать. Кто-то прилепил к его парте записку: «Убирайся обратно, откуда пришел, псих» Он скомкал ее и сунул в карман. Кто-то наложил заклинание на его стул в библиотеке, и тот издал громкий, неприличный звук, когда Эрин сел. Вокруг захихикали. Эрин даже не покраснел — просто пересек зал и взял другой стул. Он не реагировал. Это было его главное оружие. Но внутри — внутри копилась усталость. Тяжелая, свинцовая, как вода в трюме тонущего корабля. Он мало спал. Еще меньше ел. Его рисунки фестралов становились всё более мрачными — теперь он рисовал их не просто стоящими, а атакующими. Крылья распахнуты, зубастые пасти разверзнуты. Анатомическая точность осталась, но добавилось что-то новое. Ярость. Запертая на бумаге, но от этого не менее настоящая. Фред Уизли держался в стороне. Они больше не разговаривали. Если их пути пересекались, Фред проходил мимо, как мимо пустого места. Пару раз Эрин ловил на себе его взгляд — быстрый, колючий, сразу отведенный в сторону. И каждый раз внутри что-то дергалось. Глупо. Ведь именно этого он и добивался. Ведь так? Вечер пятницы выдался особенно тихим. Когтевранская гостиная опустела — старшекурсники готовились к экзаменам в библиотеке, младшие играли в плюй-камни в углу. Эрин сидел у высокого окна, выходящего на озеро, и смотрел на темную воду. Рядом, почти бесшумно, возникла Луна. — Можно сесть? — спросила она, уже садясь в соседнее кресло. Эрин не ответил, но и не прогнал ее. За последнюю неделю это стало почти ритуалом. Луна находила его в самых неожиданных местах — в библиотеке, в пустом классе, в гостиной — и просто садилась рядом. Иногда они молчали весь вечер. Иногда перебрасывались парой фраз. Иногда говорили дольше. Луна никогда не задавала вопросов о Крэббе. Не шепталась за спиной. Не косилась с любопытством. Она просто была. И это — Эрин понял не сразу — было удивительно. — Ты сегодня грустнее обычного — заметила Луна, расправляя на коленях журнал «Придира» — Или злее. Я не всегда различаю. Иногда они похожи. Эрин пожал плечами. — Ни то, ни другое. Просто устал. — От шепотков? — она посмотрела на него своими большими, чуть расфокусированными глазами — Я знаю, что они говорят. Про тебя и про Крэбба. И про то, что ты псих. — Я знаю, что ты знаешь — отозвался Эрин. — Все знают. — И что ты думаешь по этому поводу? Он помолчал, глядя на озеро. Лунный свет серебрил воду, расчерчивая ее длинными, дрожащими дорожками. — Думаю, что они правы — сказал он наконец — Я действительно не такой, как все. Я не вписываюсь. Я не хочу вписываться. И да, я сделал то, что сделал. Я не жалею. — О чем? О Крэббе? — О том, что не сделал этого раньше — Эрин повернулся к ней, ожидая увидеть страх или осуждение. Но Луна просто смотрела на него с тихим, спокойным вниманием — В моей старой школе меня травили годами. С первого курса. Я был полукровкой в школе, где это считалось позором. Надо мной смеялись, меня били, мои вещи портили. Я ждал. Думал — если я буду достаточно тихим, они отстанут. Они не отстали. Стало только хуже. Тогда я начал давать сдачи. Не сразу — выжидал. Бил в ответ. Один на один, без свидетелей. Помогло. Меня стали бояться. Бояться — лучше, чем презирать. Луна кивнула, словно он сказал что-то совершенно очевидное. — Страх — это тоже уважение. Особого рода. — Да — Эрин опустил взгляд на свои руки — Только вот... моя мать была против насилия. Она была колдомедиком. Лечила людей. Говорила, что месть не лечит, что насилие — последнее прибежище слабых. А теперь я... я делаю именно то, чего она боялась. Превращаюсь в того, кто причиняет боль. В гостиной повисла тишина. Где-то в углу младшекурсники засмеялись, но их смех казался далеким, как звук из-под воды. — Твоя мама умерла — сказала Луна. Это был не вопрос. — Да. Давно. Когда мне было девять — Эрин сглотнул — Маглы убили ее. Не специально — просто она оказалась не в том месте не в то время. Пьяный водитель. Она не ожидала, не защитилась. Я... я был с ней. Я видел это. — Вот почему ты видишь фестралов — тихо произнесла Луна. — И поэтому тоже — Эрин коснулся кармана мантии, где лежал сухой цветок бессмертника — Мой отец — магл. После смерти мамы он не смог смотреть на меня. Слишком сильно я напоминал ему о ней. Он не выгнал меня, но... отдалился. Ушел в работу, в молчание, в бутылку. Мы жили в одном доме, но были чужими. Когда пришло письмо из Хогвартса — меня не отдали туда сразу. Отправили в другую школу, в Дурмстранг-младший. Там было дешевле. А потом, когда Дурмстранг закрыли на реорганизацию, перевели сюда. Луна молчала, но в ее молчании не было неловкости. Только понимание. То самое, редкое, которого Эрин не ждал и не искал. — Моя мама умерла, когда мне тоже было девять — сказала она наконец — Я была в соседней комнате. Заклинание вышло из-под контроля. Я не видела этого, но я слышала. А потом я стала видеть фестралов. И все решили, что я странная. Потому что я говорю то, что думаю, и вижу то, чего не видят другие. — Ты странная — согласился Эрин — Но это не плохо. — Ты тоже странный. И это тоже не плохо — Луна улыбнулась своей рассеянной улыбкой — Знаешь, мне кажется, что люди боятся нас не потому, что мы опасны. А потому, что мы напоминаем им о том, чего они сами боятся. О смерти, об одиночестве, о том, что мир не всегда справедлив. Они хотят забыть об этом. А мы не даем. Эрин задумался. Он никогда не смотрел на это с такой стороны. Для него собственная странность всегда была проклятием. Чем-то, что нужно прятать. Но Луна говорила о ней, как о даре. Как об особом зрении, доступном не всем. — Ты не один такой — добавила Луна, перелистывая страницу — Есть те, кто понимает. Просто их трудно найти. Они тоже прячутся. — Как ты? — Как я — она кивнула — И как твой рыжий друг, который ходит за тобой по пятам и делает вид, что ему всё равно. Эрин вздрогнул. — Он мне не друг. Он... — Толкнул тебя в коридоре — закончила Луна спокойно — Я видела. Это было грубо. — Он просто показал свое истинное лицо — Эрин отвернулся к окну — Все они рано или поздно его показывают. — Или он обиделся. Или расстроился. Или не знает, как по-другому привлечь твое внимание — Луна пожала плечами — Я не очень хорошо разбираюсь в людях. Но я знаю, что они не всегда делают то, что чувствуют. Иногда они делают прямо противоположное. Это усложняет общение. Эрин хмыкнул. Хотел ответить что-то резкое, но передумал. Луна не заслуживала его резкости. Она была единственным человеком в этой школе, который не смотрел на него как на монстра или диковинку. Она просто принимала его — со всеми его фестралами, мрачными рисунками и колючим характером. — А что ты чувствуешь сейчас? — спросила она, не отрываясь от журнала. Эрин открыл рот — и не нашел слов. Что он чувствовал? Одиночество? Да, но это было привычно, как старая мозоль. Злость? Да, но злость уже перегорела, оставив после себя пепел. Обиду? Да. Но признаваться в этом было стыдно. Потому что обижаться на Фреда Уизли — значило признать, что его мнение что-то значит. — Я чувствую, что устал — сказал он наконец — Устал быть один. И устал бояться, что если я перестану быть один, мне сделают еще больнее. Луна подняла глаза от журнала и посмотрела на него долгим, задумчивым взглядом. — Это самый честный ответ, который я слышала за последнее время — сказала она — Спасибо. И они снова замолчали. Но это молчание было другим — теплым, почти уютным. Эрин смотрел на озеро и чувствовал, как где-то глубоко внутри, под слоями льда и брони, что-то медленно, неуверенно оттаивает. Он не был готов назвать Луну другом. Не был готов довериться ей полностью. Но он был готов сидеть с ней рядом и молчать. И это уже было больше, чем он позволял себе за последние годы. Когда часы пробили полночь и Луна, пожелав ему спокойной ночи, ушла в свою спальню, Эрин еще долго сидел у окна. Его пальцы машинально гладили сухой цветок в кармане. Мама. Луна. Фред. Три имени крутились в голове, как заезженная пластинка. Мама, которая учила его, что насилие — удел слабых. Луна, которая сказала, что странность — это дар. Фред, который толкнул его плечом в дверях, но до этого рисковал исключением, чтобы отомстить его обидчикам. Он запутался. Раньше всё было проще. Мир делился на черное и белое: своих и чужих, обидчиков и тех, кого нужно избегать. Но теперь границы размылись. И самым страшным было не то, что его травили, и не то, что о нем пускали слухи. Самым страшным было то, что где-то в гриффиндорской башне сидел рыжий парень  который еще недавно смотрел с тревогой и говорил: «Я не могу пройти мимо» И Эрин, вопреки всему, скучал по этому взгляду. «Глупо — сказал он себе — Глупо и безнадежно. Он сделал свой выбор. Ты сделал свой. Всё кончено» Но перед сном, уже лежа в кровати и глядя в темноту, он вдруг вспомнил фразу, которую Луна сказала ему в библиотеке: «Иногда они делают прямо противоположное тому, что чувствуют» — Чушь — прошептал он в подушку — Полная чушь. И закрыл глаза.