Папочка

      Следующий был, как ни странно, русским. Владимир, сорок один год. Выглядел старше. Был директором фирмы по грузоперевозкам. Учитывая его пылкий темперамент, обо мне мама сказала сразу, решив сюрпризов не делать.       Пожалуй, это – и всё, что я хотела знать об этом Владимире, будь он директором хоть целого континента. Я не хотела больше никуда ни ехать, ни строить из себя примерного ребёнка, ни проводить одинокие вечера непонятно где. Девочка Влада, хоть всё ещё была несовершеннолетней, начинала постепенно вырастать из состояния тихой покорности.       Вообще, тот год был не самым лучшим в её… То есть, в моей жизни. В школе дела вдруг резко пошли плохо, хоть, как мне казалось, я относилась к учёбе всё так же добросовестно. В табеле было много троек. Плюс – нелестные отзывы обо мне на родительском собрании: мол, ухудшилось поведение, участились прогулы, пропустила два внеклассных семинара по профориентации. Наша группа (я с детства занималась спортивными танцами) с треском провалилась на одном городском конкурсе. Плюс ещё этот мамин Владимир, из-за которого она сильно поругалась с бабушкой.       По-сути, мне из всего этого было по-настоящему жаль только проигранного конкурса, наших «Весенних ласточек». Мы очень долго готовились к этому выступлению, ждали уже, на худой конец, хотя бы третьего места… А заняли его же, только с конца.       Но все неудачи и расстройства того времени был призван сгладить наш совместный отдых. Однажды мама, радостно обняв меня и поцеловав, объявила, что мы вчетвером едем на море. Вчетвером – это она, я, её Владимир, и его семилетний племянник. Ох, мне ещё нянькой в этой истории быть не хватало…       Я стала думать, как бы откосить от этого мероприятия, и даже втайне связывалась с бабушкой на предмет того, чтобы она забрала меня на ближайший месяц к себе в деревню. Её ответ был невнятным, но, вроде бы, положительным – сказывалась недавняя ссора с мамой. Однако у судьбы на всё всегда свои, эксклюзивные планы: однажды утром я почувствовала себя не очень хорошо. Собранные чемоданы, билеты на поезд, новый купальник, забронированные места в одном из лучших отелей (Владимир оказался таки реальным директором с реальным доходом)… И температура под сорок. Да уж, простудиться летом – выше всяких похвал.       Меня приковало к постели почти на две недели. Вирус гриппа непонятного происхождения. Мама не отдала меня в больницу, спасибо ей за это огромное. Она лечила меня сама (конечно же, по предписаниям врачей), практически не отходя от моей постели.       Это напомнило мне моё детство, когда всё было хорошо, когда ещё не было всех её приходящих-уходящих, и когда не думалось ни о чём плохом.       Я выздоровела. Поездка на море тогда, поначалу, лишь только отложилась (всё-таки, Владимир был неплохим парнем), однако врачи запретили мне после болезни куда-либо выезжать. Чего уж греха таить, я была этому очень и очень рада.       Но потом вдруг снова – тридцать девять и пять. Дикая боль в горле и груди – я буквально задыхалась. Соседи (мамы дома не было) вызвали «скорую». Дальше – чёрная дыра.       В себя пришла я уже в больнице. Духота. Капельница. Мутный свет из окна. Вошедший врач щёлкает пальцами у меня перед глазами. Убедившись, что я его вижу и слышу, улыбается и говорит дышать ровно и не волноваться. И не пытаться что-либо произнести…       Вот так это и случилось – уже больше, чем год, я не пытаюсь что-либо произнести. От инфекции сильно пострадали голосовые связки. Ещё говорят, что от стрессов. Но кто что знает? Даже сама я не берусь делать никаких выводов – просто живу теперь с блокнотом в руках и, как многие подмечают, говорящими глазами.       Наконец, мы приехали. Папа первым выпрыгнул на улицу, быстро обошёл машину, откупорил дверь с моей стороны, помог мне выбраться и, когда мы оба оказались стоящими на земле, крепко взял меня за руку.        - Пойдём, Владик. – Тихо сказал он.       И мы пошли.       Это уже не было похоже на захолустный военных городок – вокруг были цивильные здания, под ногами – качественный асфальт, по которому было как-то нелепо идти в грубых солдатских ботинках. Людей, на нас глядевших из окон, вероятно, тоже было больше. Наверняка ещё не один человек в форме задаст моему отцу тот самый сакраментальный вопрос – «твоя?».       То, что произошло со мной больше года назад, как ни странно, дало мне небольшую надежду. Совсем-совсем крохотную…       Очень быстро приехал отец. Мама сама позвонила ему. Что именно она ему сказала, я и не хотела знать. Главное – он вновь переступил порог нашей квартиры, так знакомо прошёлся по прихожей, оставив сумку у самого входа. Помню, тогда я повисла у него на шее, крепко-крепко схватившись за форму, и зачем-то разрыдалась (хоть до этого не плакала, даже узнав о том, что, чтобы вернуть мне голос, нужна сложная операция).       Хотя, ревела я не только за себя. Наверно, за нас за всех… Мы снова были втроём в своей прежней квартире, сидели на кухне поздней ночью и пили чай. Родители пытались вести разговор, неуклюже интересуясь друг у друга, как дела. Вот только мне не была важна формальность их беседы… Я сидела у папы на коленях, и, уже успокоившись, тихонько засыпала. Мне снилось, что снова всё хорошо. Во мне теплилась крохотная надежда на то, что за формальными беседами последует что-то, что воссоединит нашу семью, подарит нам всем второй шанс.       Мама, на самом деле, была очень растеряна. Вообще, она у меня очень смелая, решительная женщина, в чем-то – даже пример для подражания. Но вот когда дело касается меня… Помню, когда, ещё в раннем детстве, я упала с качели и расшибла себе лоб, она тоже звала на помощь папу. Он очень быстро привёл в чувства нас обеих, потом мы поехали в больницу, лоб мне замазали зелёнкой и заклеили лейкопластырем, и всё снова стало хорошо. Как же хорошо, когда всё наконец-то хорошо – это лучшее чувство на свете.       Время от времени выныривая из сна, я слышала тихий разговор родителей, вот только уже из своей комнаты. Тон мамы был плаксивым, причитающим, папа же почти ничего не говорил. Хорошо, что они наконец-то остались наедине… Я не верила в то, что мама любила папу меньше, чем какого-то заморского Кларка, или даже отечественного Владимира.       Находясь на стыке реальности и сна, я рисовала у себя перед глазами радужные картины, однако дальше всё пошло не так, совсем не так, как я себе представляла.       Я потихоньку училась жить в новом статусе. Школу решено было не менять, да и не переводить меня на домашнее обучение – я же, в конце концов, голоса лишилась, а не мозгов. Как ни странно, моя успеваемость стала подтягиваться – то ли сказывалось то, что я стала больше времени проводить за книжками, то ли учителя просто меня жалели.       А вот мои родители… Нет, у мамы больше не мелькало на мониторе незнакомых лиц. Вот только и папа больше не появлялся.       Однажды он позвонил мне. Как-то странно все выглядело… Я нажала на приём и поднесла трубку к уху без привычного «алло». Он пытался быть спокойным и ласковым, однако его тон сквозил тревогой. Сказал, что буквально на днях приедет. Ко мне.       Так я узнала, что мой папа теперь – командир того самого батальона «Смерч», и работа теперь у него совершенно другая. Настолько другая, что он даже ничего мне о ней не рассказывал. Видеться мы с ним тоже стали реже – работа…        Не знаю, как именно к этому отнеслась мама. Наверно, она, всё-таки, признала правильным их давний разрыв. Она не хотела так жить – неинтересной жизнью «генеральши, разъезжающей в бортовой машине». Она предпочла играть в вечную лотерею.       Однажды меня посетила странная мысль – а вдруг и мой отец тоже покупает такие вот «лотерейные билеты»? Хотя, нет, он бы не стал… Или, если уж и стал бы, то выбирал бы себе спутницу совсем иначе.       От этой мысли моё сердце сжималось в комок, однако умом я понимала, что такое вполне возможно. И, скорее всего, неизбежно. Мой папа – умный, красивый, смелый и ещё очень даже молодой мужчина. Наверняка он пользуется спросом у женщин… Хотя, что я такое говорю? Он не станет, никогда не станет играть в «лотерею». Он заслуживает любви, а не игры.                  Солнечный денёк набирал обороты. Я бы сейчас с радостью переоделась.       Мы с папой шли вдоль ухоженных улиц какого-то незнакомого города. Хотя, было ли это именно городом, я не знала. Может быть, это был просто такой-то посёлок с лёгким городским флёром… В любом случае, в том месте, куда я попала, тоже было много военных, и все они тоже обращали на нас внимание. Мне было неловко, я всё крепче сжимала папину руку. Папа был спокоен.        Почему-то я ждала крупную рыбу в виде какого-нибудь генерала. У моего отца отличные связи, он умеет дружить, сотрудничать, где нужно – проявлять силу и напор, а где – пойти на разумный компромисс. Так что такие товарищи у него в арсенале точно есть… Да и сама я, если честно, была бы не прочь взглянуть на настоящего генерала, потому что вживую их никогда не видела.       Пока я размышляла, мы успели дойти до большого, очень показательного здания – наверно, лучшего во всей округе. Я невольно вспомнила о своём внешнем виде. Конечно, неплохо было бы сейчас подняться по широким ступенькам этой лестницы, будучи в платье и на каблуках, хотя бы с какой-нибудь причёской и макияжем. Я бы тогда очень красиво держалась за папин локоть, а ему самому было бы намного приятнее отвечать на тот самый сакраментальный вопрос. Но…        - Проходи. – Негромко сказал папа, открывая передо мной массивную деревянную дверь. Я послушно зашла внутрь.       Я не могла спросить, куда и зачем мы пришли, а доставать свой блокнот сейчас было бы не к месту. Поэтому я просто шла туда, куда меня вели, осматриваясь с интересом, и некоторой опаской.       Перед глазами предстал очень большой холл – строгие линии в стиле минимализма, преимущественно тёмные тона. Должно быть, интерьером в своё время занимался очень уж серьёзный человек донельзя консервативных взглядов: пол из серой крошки, глядя на который, можно бесконечно представлять себе разные фигуры и явления, деревянная отделка огромных, в потолок, окон и лестницы, уводящей куда-то наверх. По ней-то, как раз, мы с папой и направились дальше.       Ступеньки оказались очень высокими – такими, что я еле-еле волокла по ним ноги, сама же лестница – неестественно длинной. Ещё было очень тихо, отчего казалось, что мы с папой – единственные живые души в этом здании, и что больше здесь никого нет. Однако, едва я успела об этом подумать, в звенящей, напряжённой тишине послышались звуки. Поначалу я даже решила, что мне померещился стук каблуков… Но нет – уже через пару мгновений я увидела женщину, спускающуюся по лестнице вниз.