Папочка

      Два года назад, наверно, я бы и не подумала, что смогу писать простые, бумажные письма. Так, чтобы стараться не просто ради хорошей отметки, как в школе, а для конкретного человека – выводить букву за буквой, правильно расставлять запятые, не пренебрегать тире и знаками вопроса.       А сейчас вот сижу и пишу. Под ручкой – простой листок в клетку, вырванный из середины тетради. Тетрадей и ручек, благо, я взяла с собой много. Один комплект – всегда при мне, куда бы я ни шла. Так надо.       Почему именно два? Ну, наверно, оттого, что именно два года назад мои родители развелись. Просто перестали жить вместе, быть семьёй. В человеческой жизни это, увы, привычная практика, и причины тому – самые разнообразные. Кто-то кому-то изменил, обидел, вырвал сердце из груди, разом перечёркивая всё то хорошее, что было в совместной жизни… Или же всё произошло по обоюдному желанию, по договорённости, цивилизованно, без ссор и скандалов.       С моими родителями произошёл второй вариант. Мне кажется, они и боль от этой разлуки разделили пополам. Но немного досталось и мне. Нет, меня не тягали по судам в качестве имущества, которое непременно нужно разделить, не мучили вопросами типа «с кем ты хочешь остаться: с папой, или с мамой?», и даже не пытались влезть мне в душу с целью «помочь в этой нелёгкой ситуации». Но именно от всей этой будничности, от этой всей нормальности и цивилизованности и было больно. Мне тогда было четырнадцать, и меня в то лето отправили к бабушке (маме мамы) в деревню, на все каникулы. А вернулась я уже в нашу пустую городскую квартиру. Пустую… Без папы.       Не скажу, что мне чем-то ещё запомнился тот период. Я училась, мама работала. Никаких разговоров. Никаких. Всё буднично. Всё цивилизованно. Меня было решено оставить с матерью, потому что «для девочки так будет лучше».       С папой виделись, конечно же. Его глаза всегда были полны сожаления. Он смотрел на меня так, как малолетнее дитя смотрит в магазине на игрушку, которую ему в жизни не купят. Но он пытался это скрыть за жизнерадостностью, каким-то совершенно наигранным оптимизмом. Он дарил мне очень много подарков, покупал нужные для школы вещи, всегда старался угадать мои желания. И у него это получалось. Не догадывался он лишь только об одном – что мне, на самом деле, нужна была не куча всего этого модного барахла, а он… И мама. И вернуться в прошлое.       Потом я узнала, что мы с мамой уезжаем. Мне едва исполнилось пятнадцать. Как-то она разоткровенничалась со мной (видимо, сочтя за уже взрослую), и сказала, что, на самом деле, очень любила отца, и даже после развода ещё некоторое время продолжала любить, но больше не могла терпеть стиль жизнь «генеральши» (как язвительно называла её бабушка). Она всегда хотела заниматься своим делом, иметь бизнес, а не «разъезжать по просторам необъятной Родины в бортовой машине» (последнее, кстати, это тоже слова бабушки). Вот так. Любовь разбилась о бортовую машину, и ничего тут не попишешь.        Я ехать никуда не хотела. Я знала, что тогда расстояние между мной и отцом сделается ещё больше. Но… Но ещё я знала и то, что являюсь несовершеннолетней, и мне таки придётся повиноваться воле взрослых людей.             Тяжело вздохнув от нахлынувших воспоминаний, я поставила жирную точку в конце предложения. Вроде бы, получилось неплохо – почерк хорош, запятые все на месте, да и мысль изложена ясно и понятно.       «Папочка!       Я знаю, что у меня скоро День рождения (а именно – на следующей неделе, в четверг), и поэтому хочу, чтобы ты исполнил одно моё желание.       Знаешь, у меня всё есть… Точнее, в моей жизни всегда было всё, чего бы я ни пожелала. Для меня ничего никогда не жалели – ни денег, ни нервов. Но теперь всё переменилось. У меня теперь другие цели и приоритеты. Я, считай, уже стала на год взрослее, и сама решила, что это лето мы проведём с тобой вместе. Поэтому пожалуйста, научи меня всему, что ты сам умеешь. Я же – твоя дочь. Это и есть моё желание. Научи меня водить машину, ползать по-пластунски, преодолевать полосу препятствий, и, если понадобиться, даже стрелять из автомата. А что тут такого? Я знаю, что и девочки могут это делать.       Но и это – не главное. Папочка, я хочу, чтобы ты помнил всегда: я – твоя дочь, и никогда, ни на секунду не переставала ею быть. И я тоже, если захочешь, научу тебя всему, что умею сама. Если, конечно, ты когда-нибудь этого действительно захочешь, и попросишь меня об этом.       Твоя Владислава».       Своё письмо, свернув в несколько раз, я подложила отцу в карман. Когда-нибудь он откроет шкаф, вытащит оттуда свою форменную куртку, поспешно наденет, по привычке похлопает по карманам, и найдёт его. Не столь важным будет даже то, если это произойдёт уже после моего Дня рождения – значит, такова судьба у этого письма. * * *       Выйдя во двор, я глубоко вдохнула. Воздух был тяжёлым и влажным, как перед дождём. Издалека на меня смотрел лес – сурово, недружелюбно. Несмотря на солнечную погоду, он казался мне чёрным, будто огромный необитаемый остров вдруг подпустил к себе людей. Интересно, а что там, в этом лесу? Волки и медведи, или тоже полно людей в маскировочной одежде? Или, может быть, там живут единороги, эльфы и гномы?       Я усмехнулась от собственных мыслей – да уж, фэнтези я явно перечитала, пора завязывать.       Едва я вновь задумалась о загадочном лесе (всё-таки, интересно было бы на него взглянуть чуть ближе), издали послышался голос отца. Я нахмурилась. Странно, ведь он сказал, что придёт за мной через пару часов, и мы куда-то там поедем (на самом деле, мой папа – скрытный человек, и очень редко говорит заранее о том, что ещё только предстоит сделать). Я насторожено посмотрела в ту сторону, из которой, вроде бы, доносился его голос, однако уже через мгновение он настиг меня с тылу.       Как ни в чём ни бывало, папа пропустил короткую улыбку и взял меня за руку.       - Сейчас зайдём ещё в одно место, и поедем. – Сказал он. – Идёт?       В знак согласия я кивнула.       Мы шли в сторону больших железных ворот, которых ночью, по приезду сюда, я не заметила. На людях мой папа вмиг превращался в серьёзного, даже немного грозного комбата. Пока мы шли до машины, успели повстречать несколько людей в форме, и все, взяв под козырёк, неизменно задерживали взгляд на мне – плетущейся за их командиром неизвестной девчонке. Хотя, должно быть, местное радио в погонах уже раструбило всем и вся о том, что в военный городок прибыла дочка комбата «Смерча».       Невольно заглядывая в глаза ещё одного проходящего мимо капитана, я пыталась угадать, а много ли здесь обо мне уже знают? И, если знают, то кто им рассказал? Не думаю, что отец… Хотя, уверена на все сто процентов, что не он. Или, быть может, я снова отвожу себе слишком уж большую роль в жизни своих родителей?       С мамой – после того, как я наконец-то уложила в своей голове то, что наша семья распалась раз, и навсегда – всё было не так. Она всегда до последнего скрывала, что у неё есть дети. Дочь. Я.       Она очень много общалась по интернету с разными мужчинами, стук её пальцев о клавиатуру порой стихал лишь к утру. Она кого-то искала. Или что-то. И, наконец, нашла. Его звали Кларк, и был он немцем. И, конечно же, о существовании меня, как маленькой надстроечки к базису моей цветущей mutter, узнал в последнюю очередь, когда мы уже были в аэропорту с собранными вещами.       Кларк пригласил нас (ну, естественно, когда увидел меня, то уже «нас») на две недели к себе домой, в Германию, город Лейпциг. Мама заранее похлопотала над документами, и мы полетели.       Несмотря на весь свой внешний лоск и достойные фото из соцсетей, жил Кларк довольно-таки скромно, но сразу же, с первого момента, объяснил, что комната в коммунальной квартире – неудобство временное, так как в его квартире в центре города в данный момент идёт ремонт. Я ему не поверила.       Не скажу, что отношения между нами были какими-то нехорошими. Их просто не было. У него с моей мамой были, а вот у него с её «прицепом»… Днями мы с мамой гуляли по улицам города, заходили в кафе и магазины, фотографировались, постоянно ловя на себе заинтересованные взгляды. Вечером же я оставалась одна – мама с Кларком (который освобождался от своих рабочих дел ровно в семь вечера) проводили свой досуг вне стен его временных апартаментов.       Меня, как ни странно, не боялись оставлять одну – в чужой стране, в незнакомом городе, среди незнакомых людей – соседей Кларка – с которыми при необходимости я даже не смогла бы объясниться… Наконец, в чужой квартире, напичканной чужими вещами и воспоминаниями.       Я не стеснялась лазить по шкафам и добывать информацию о Кларке, так как мои одинокие вечера постепенно превратились в ночи. Надо же, всё, как у обычного человека: старые, потёртые и почёрканные записные книжки (правда, немецкого я никогда не понимала), вырезки из газет и журналов, компакт-диски, куча разных безделушек, фотографии…       У Кларка тоже когда-то была семья. Некрасивая, но очень улыбчивая женщина смотрела на меня практически со всех фото, оставленных мне на растерзание. И ещё – маленький рыженький мальчик, который рос по мере того, как я перебирала фото с его изображением. Интересно, где он теперь? Тоже сидит один в чужой комнате, пока его родители в агонии пытаются устраивать свою личную жизнь? Тоже перебирает фотографии с абсолютно незнакомыми лицами? Тоже пытается разгадать чувства этих людей? Или, быть может, судьба настолько коварна, что на тех фото, которые он держит в руках, запечатлено… запечатлено моё лицо?