🌻Поляна🌻

— Егор, ты там скоро? Сколько можно копаться-то? — Достаточно громко спрашиваю, бесцеремонно распахивая дверь и заходя на кухню.  На часах едва перевалило за половину девятого утра, а у меня внутри уже включился режим деятельного беспокойства. Егор, заспанный, взъерошенный, в растянутой домашней футболке, забавно хмурится от моего резкого вторжения. Он как раз пытается совладать с диваном в зале, воюя с тугими механизмами трансформации. — Ща сложу диван, подожди но, а чё тако-то? — Ворчливо отвечает мне Гога с грохотом загоняя нижнюю часть дивана в пазы. — Ко мне кушать пойдём. Бабушка там наверняка уже целую гору еды наготовила, — авторитетно заявляю, прислонившись к косяку. — Нее, Буг, ты чё, я не пойду, — моментально наотрез отказывается это потерянное бедствие, внезапно свалившееся на мою голову. Он неловко переминается с ноги на ногу, и в его глазах снова мелькает этот глупый, зажатый стыд за вчерашнее ночное бегство от пьяного отца. — Неудобно мне. Чё я там забыл-то? — Прекращай свои китайские церемонии, пошли уже, я голодный как собака! — Недовольно и безапелляционно бросаю, разворачиваюсь на пятках и выхожу на улицу, даже не давая ему возможности продолжить этот бессмысленный спор. На крыльце глубоко вдыхаю прохладный, ещё не прогретый солнцем утренний воздух, в котором отчётливо пахнет влажной травой.  Костю, естественно, сегодня ни свет ни заря вызвали в поля. Мобильник у него зазвонил часов в пять утра, и мне пришлось, буквально скрипя сердцем и кусая губы от досады, отпускать его из тёплой постели на эту дурацкую работу. А тут ещё и Егор на мою голову остался... И почему я, спрашивается, чувствую за него какую-то дурацкую, непонятную ответственность?  Такое странное ощущение, будто меня уходящие взрослые оставили сидеть с чужим и проблемным ребёнком. Каво ж я делать-то с ним буду? Ну вот опять! Ну сколько можно, Павел Алексеевич?! Что вообще происходит с моей речью?! Я реально начинаю забывать родной великий и могучий русский!  Местный лексикон въедается под кожу с пугающей скоростью. С ужасом представляю, как сяду писать своё мотивационное эссе и выдам там что-нибудь в духе: «Чё, каво, падёмте в ваш универ, я ща быстро сё накатаю, вид ваще бравый бут».  Бррр, аж передёрнуло. Надо срочно возвращать внутренний интеллектуальный ценз. Ладно, Гога — пацан взрослый, местный, сам в своей жизни разберётся. Сейчас я только его по доброте душевной накормлю сытным завтраком у бабушки, а дальше отправлю в свободное автономное плавание, некогда мне с ним нянчиться и сопли вытирать, у Павла Алексеевича самого дедлайны горят. Через минуту Егор догоняет меня и послушно топает следом по пыльной тропинке к дому бабули. — Доброе утро! — Максимально бодро желаю бабушке, как только переступаю порог душной, пахнущей упоительными ароматами, летней кухни. — Ну надо жи, проснулсси! Да в таку рань ишо, не уж-та дожжь падёт? — Весело усмехается ба, отрываясь от созерцания окна, поднимается из-за стола и переставляет пузатый эмалированный чайник на раскалённую плитку. — Здрасти, баб Маш, — негромко здоровается Егор, бочком заходя следом за мной и сиротливо пристраиваясь у самого входа. — Ой, Егорушка, здравствуй, дорогой, — её лицо мгновенно расплывается в тёплой улыбке. Эта хитрая, всё понимающая женщина моментально считывает его помятый вид и виновато опущенные плечи. — Чё, опять папаня твой загулял, скотина эдакая? Никак не унимаца? — Но, — глухо соглашается Гога, утыкаясь взглядом в чисто вымытые половицы. — Ойё-ёй, от давно я Шурке грила, шоб бросала забулдыгу эт непутёвого, бежала от него без оглядки! — Тут же праведно вспыхивает ба, хватаясь за полотенце. — Сю жизь ведь и се, и детям ломат! — Да она хоть когда-то кого-то слушала... — грустно и как-то совсем обречённо вздыхает Егор, проходя наконец к столу по моему настойчивому кивку. — От пока дело до греха не дойдёт, так и бут за его гачи держаца, — привычно причитает ба, сокрушенно качая головой. Но тут же, заметив, как Гоге неловко от этих разговоров, мгновенно переключается на свой обычный тон. — Лан, чаюйте садитесь, драники он пышут, со сметанкой ешьте. А я пойду парники открою покамись, а то солнце-та уже он как припекат, сгорят мои огурчики. Она накидывает на плечи цветастый платок и уходит во двор. Я принимаюсь хозяйничать на кухне: достаю из шкафчика две большие кружки, наливаю до краёв ароматный чай со вкусом смородины и подхожу к столу. Одну кружку протягиваю Егору. Тот сидит, прижав мобильник к уху, хмурится и явно кому-то сосредоточенно звонит. — Алё, здравствуйте! — Подаётся вперёд этот несчастный «ребёнок», судя по деловому тону, пытаясь дозвониться до местных междугородних извозчиков. — А на сегодня есть одно место свободное? Вечером желательно...  — … — Понял. Спасибо, — Тяжело выдыхает он и сбрасывает вызов. — Что там? Мест нет? — Интересуюсь, придвигая к себе тарелку с пышущими жаром, золотистыми картофельными драниками со сметаной. — Нету, — коротко и мрачно отвечает Егор, уже лихорадочно набирая на дисплее следующий номер из списка. — Всё забито. Спустя ещё пять минут и пять безуспешных попыток дозвониться в разные частные такси и маршрутки, вердикт оказывается окончательным и обжалованию не подлежит: мест до города на сегодня нет вообще нигде, хоть пешком по рельсам иди.  Настоящая деревенская логистика во всей красе. Класс! — Ну, трагедии в этом нет. Ты можешь у нас сегодня спокойно остаться, переночуешь ещё раз, а на завтрашнее утро забронируешь место заранее, — миролюбиво предлагаю ему вполне логичный альтернативный вариант. Егор медленно поднимает на меня глаза, и одна его бровь удивлённо ползёт вверх. На лице проступает чистая, незамутненная ирония. — С каких эт пор, Буга, дом Мира стал вдруг вашим? — С явным подколом интересуется Егор, отпивая приличный глоток горячего чая. О-о-о, ну сам напросился, дорогой мой. Павел Алексеевич шуток не понимает, сейчас я тебе устою сеанс шоковой терапии. — Ну... наверное, с тех самых пор, когда Хромой меня в реку скинул, а Костя героически спас. А потом так нежно-нежно поцеловал, — томно, с придыханием произносим мы с моим внутренним актёром, лениво подпирая подбородок ладонью и с наслаждением наблюдая за моментальной реакцией собеседника. — Фу, бля, Паш! Не гри при мне таку хуйню! — Кривится Егор, и его шея вместе с ушами в секунду покрывается пунцовыми красными пятнами. Он аж на табуретке подпрыгивает от смущения. — Я хоть против вас ничё не имею, живите как хотите, но мне-то зачем эт втирать?! — Ну или с тех пор, когда мы на том самом диване, где ты спал так увлечённо дрочили друг другу... — нарочно, с самым невинным видом продолжаю, откровенно забавляясь реакцией бедного Гоги, который от такого разврата уже вовсю затыкает уши ладонями, морщась так, будто лимон целиком проглотил. — Бля, Буга, завязывай в натуре! Хорош пиздеть! — Натурально умоляет меня это злящееся, пунцовое бедствие, готовое сквозь землю провалиться. Ну нее-ет, милый мой, я только-только во вкус вошёл! Пашин стёб — штука тонкая. Да и язык за зубами никогда в жизни держать не умел, тормоза придумали трусы. — Ну или когда я ему так качественно отсасыв... — добиваю Егора финальной, самой убойной фразой. Но договорить мне не удаётся. Гога резко, с грохотом отшвыривая табуретку, вскакивает на ноги, его кулаки сжимаются до побеления костяшек, а в глазах вспыхивает нешуточная ярость.  Ой. Кажется, Павел Алексеевич слегка переиграл и уничтожил сам себя. Перестарался с провокацией. — Я те ща вташшу... — глухо цедит Егор сквозь зубы.  Его грудь тяжело вздымается под футболкой, он делает один угрожающий шаг в мою сторону. Выглядит он при этом, конечно, устрашающе, но как-то по-детски обиженно, отчего вся ситуация кажется ещё более комичной. — Так, стоять! Ни с места! — Тут же примирительно поднимаю руки ладонями вперёд, хотя внутри меня просто на части распирает от дикого хохота. — Напоминаю для особо одарённых: ты в данный момент находишься на частной территории принадлежащей моей близкой родственнице. — И чё? — Хмурится он, не сбавляя оборотов. — А то, что ещё один шаг в мою сторону — и ты из обычного деревенского идиота автоматически превратишься в фигуранта уголовного дела. — Како, нахуй, ищё дело? — Гога на секунду зависает, сбитый с толку моей уверенностью. — Уголовное, — стараясь изо всех сил сохранить максимально серьёзное, даже суровое выражение лица, отвечаю, хотя в горле уже клокочет смех. — Ты чё, ебу дал, Буга? При каком хуе тут ваще уголовка нарисовалась? — Тут же теряя всю свою надуманную агрессию, растерянно спрашивает Гога. Он машет на меня рукой, сдувается и плюхается обратно на свою табуретку. Опасность миновала, инстинкт самосохранения уступил место голоду, и парень принимается с удвоенной силой уплетать за обе щеки божественные бабушкины драники, густо поливая их сметаной. — Ну как это при каком? Нападение на частной территории на лицо, находящееся в беспомощном состоянии, причинение вреда здоровью средней тяжести... Статья сто двенадцать УК РФ, между прочим. Года на три в колонию общего режима присядешь, как нефиг делать, — мечтательно произношу, плавно придвигая к себе свою кружку чая и садясь поудобнее напротив него. — Сам меньше на пиздюлины нарывайся со своими отстойными подробностями, а не уголовкой мне тут тыкай, — всё ещё обиженно бурчит Егор, набивая рот картошкой. — Я тя трогать даж не собирался. — Так ты сам спросил, с каких пор дом наш, я всего лишь честно ответил на поставленный вопрос, — парирую и наконец не выдерживаю, начиная звонко, искренне смеяться на всю кухню. — Ты ж вроде ись хотел? Вот и не пизди больше, а ешь давай, — обречённо и устало вздыхает Гога, понимая, что в словесной дуэли со мной ему ловить абсолютно нечего. — Как с вами тяжело, никакого чувства юмора, — усмехаюсь, отправляя в рот первый кусок божественного, хрустящего драника.  Господи, бабуля — кулинарный гений. Как же я буду скучать по этой простой еде, когда вернусь в Москву! Надо будет у неё обязательно все рецепты записать, чтобы мой домашний повар мне потом только такое готовил, хотя у него всё равно так вкусно не получится, сто процентов. — Алё, — громкий голос Егора резко вырывает меня из гастрономических размышлений. Он снова прижимает телефон к уху, хмурится и нервно стучит пальцами по столу. На том конце провода, судя по всему, наконец-то ответили. — Да, мам, привет... Но, опять бухат, в хлам ваще. — … — Да как обычно шалман целый притащил... А эт, мам, можешь мне на билет до города скинуть? Я б завтра пригнал к вам. Замираю с вилкой в руке, невольно вслушиваясь в этот тяжёлый разговор. Из динамика доносится далёкий, дребезжащий и какой-то раздражённый женский голос. — … — Как эт ни бабок, ни места нет? — Лицо Егора стремительно бледнеет, а брови сдвигаются к переносице. — Я ж буквально пару дней назад те сю зпшку отдал! — … — Ты ща... ты ща вот прям серьёзно, да? — Голос Гоги подозрительно вздрагивает, в нём проступает такая глухая, страшная пацанская обида, от которой мне самому становится не по себе. — … — Пиздец! — Выдыхает он, сжимая свободную руку в кулак так, что ногти вонзаются в кожу. — … — Да а чё я ищё сказать-то могу, мам?! Нихуя вы там кучеряво придумали с батей! То есть один пропиват всё, втора на ся тратит, а мне даже на автобус до Читы нет?! — … — Да в пизду вас всех, заебали уже! — В сердцах рявкает мой бедный «ребёнок» на всю кухню и со всего маху отключает телефон, швыряя его на деревянную столешницу так, что пластиковый корпус жалобно трещит. В кухне повисает звенящая тишина. Егор сидит неподвижно, уставившись в одну точку, его широкие плечи мелко подрагивают от едва сдерживаемой обиды и злости, а лицо пошло пятнами. Мне становится по-настоящему за него обидно. — Егор, — тихо, растеряв весь свой недавний смех и стёб, зову его. Прекрасно понимаю, в каком он сейчас кошмарном, разобранном состоянии находится — когда собственная семья фактически вытирает об тебя ноги. — Что там случилось? Что мама сказала? — Да ничё нового... Забей, Паш, — тихо, не глядя на меня, отвечает Гога.  Он в один огромный глоток допивает остывший чай, резко поднимается со стула и, даже не вытерев рот, быстрыми шагами уходит на улицу. Замираю на секунду, а потом соскакиваю со своего места следом за ним. На ходу закидываю в рот последний кусочек драника, едва не подавившись, вылетаю во двор и успеваю перехватить это грустное, замкнувшееся в себе бедствие уже у самой деревянной калитки.  Егор стоит, упрямо засунув руки глубоко в карманы шорт, и смотрит куда-то в землю. — Егор, подожди меня здесь! Я щас только бабушку предупрежу, и мы пойдём, — прошу его, заглядывая в хмурое лицо. — Лан, — нехотя соглашается Гога, даже не поднимая головы. — Постою. Разворачиваюсь и быстрым, почти бегущим шагом возвращаюсь в дом. Забегаю в прохладный зал, где на старом диване перед телевизором как раз устроилась бабушка. — Ба, я к Косте в дом пойду, ладно? — Предупреждаю её, останавливаясь в дверях. — Мне надо эссе написать, ну, чтобы в универ отправить. Не теряй меня, я там буду. — Чё эт тако — эсэ? — Спрашивает она, удивлённо приподнимая седую бровь и отвлекаясь от экрана. — Слово-то како чудно, господи. — Ну... это мотивационное письмо для поступления. Рассказ о себе, почему именно я должен там учиться, — коротко и понятно объясняю ей, переминаясь с ноги на ногу. — А-а, ну иди, канешна, раз нада, дело-то сурьёзна, — понимающе кивает ба и тут же благополучно переключает всё своё внимание обратно на громкие дебаты в телевизоре. Шумно выдыхаю, разворачиваюсь и спешу обратно к калитке, где меня уже дожидается притихший Егор. Пора возвращать этого парня в чувство, а заодно и за свои дела садиться.

***

— Так что она сказала-то? — Спрашиваю ещё раз, как только мы заходим в прохладный зал нашего с Костей дома.  Искренне пытаюсь выяснить, что за чертовщина происходит в семье Егора, и как так вышло, что парень остался без копейки в самый нужный момент. — Да нихуя хорошего, Паш. Грит, денег нету, места у тётки щас тож нету, у неё там ищё приехал кто-то, — зло, но, слава богу, не на меня, отвечает Гога. Он со всего маху падает на диван. — Кароч, кантуйся ты, Егорушка, как хош по кентам и знакомым или с батей будь. Пиздец какой-то... Скорее бы уже в общагу блять съехать, заебался их хуйню бесконечну разгребать. Заебался вечно крайним быть. — А когда у тебя заселение? — Присаживаюсь на подлокотник кресла напротив, внимательно разглядывая его помрачневшее лицо. — В конце августа тока бут, перед самой учёбой, — тихо отзывается он. — А-а-а... Слушай, Гог, а что, отец твой... он сильно белочку ловит, когда пьёт? — Осторожно, стараясь не задеть за живое, пытаюсь разобраться в этой дикой для меня семейной драме. — Ваще люто стегат, — Егор криво, как-то совсем не весело усмехается, глядя куда-то сквозь меня. — Тормозов у него ноль. Один раз как-то, года два назад, руку мне сломал. Дверью прижал, когда я мать закрывал от него. — Ахуеть… — потрясённо шепчу, пребывая в самом настоящем, праведном шоке. У меня внутри всё холодеет от этой обыденности, с которой он рассказывает про сломанную родным отцом руку. — И мама твоя... она после такого так просто всё оставляет? Оставляет тебя здесь, с ним? — Да эт обычно дело, Буг, всегда так было, — Егор безразлично передёргивает плечами, будто речь идёт о плохой погоде, а не о домашнем насилии. — Не бери в голову, и не таки метели в ебало летели. Он достаёт из кармана свой старенький, потрёпанный жизнью телефон с паутиной трещин по всему экрану и демонстративно втыкает в него, давая понять, что развивать эту тему ему слишком тяжело и стыдно перед мной. — Оставайся здесь тогда, — на полном серьёзе и без тени сомнений предлагаю. Я более чем уверен, что моё заботливое, милосердное недоразумение явно против не будет. — Ну, хотя бы пока твой отец не проспится нормально. Чего тебе по разным углам мыкаться? — Да не, ты чё, Буга, — качает головой Егор, даже не отрываясь от экрана. — Мешать вам ищё буду... Я Лёхе ща звякну. У него один хуй девчонка свинтила до августа куда-то. К нему перекантуюсь на пару дней. — Ладно, Хромой так Хромой... Давай тогда я тебе хотя бы денег скину на билет до Читы? — Настойчиво делаю шаг к дивану, пытаясь хоть чем-то помочь этому парню.  Внутри всё буквально переворачивается от сильного бессилия и злости на его родителей. Ну как вообще можно так поступать с собственным ребёнком? Вытрясти из него всё до копейки на свои нужды, а потом бросить на произвол судьбы без средств к существованию и с отцом тираном? Дикость какая-то. — Да не, Паш, не над, — снова упрямо включается этот гордый характер, и непреклонное бедствие начинает отмахиваться руками. — Я пацанам ща наберу, перехвачу у кого-нить, на маршрутку наскребу как-нить. — Да какая разница, у кого перезанять? Тем более я тебе не занимаю, Егор, а просто помочь хочу, — не отступаю ни на шаг, включая своего упрямого Павла Алексеевича. — И отдавать ничего не надо. У тебя впереди ещё куча расходов. Егор несколько секунд молча смотрит на меня, переводя взгляд с моей серьёзной физиономии на свои кроссовки. Видно, как в его голове со скрипом ломается эта глупая пацанская гордость перед лицом реальности. — Лан... — наконец сдаётся это несчастное, побитое жизнью бедствие, шумно выдыхая. — Но тока я те потом сё равно отдам, понял? Лишь мысленно усмехаюсь. Ну, конечно, обратно я у него ни копейки не возьму. Да и переведу ему сейчас далеко не одну тысячу на билет до Читы.  Тут ведь и дураку понятно: если родному сыну на элементарный автобус денег не дали, то и дальше помогать в городе никто не разбежится. Парню придётся крутиться самому, вкалывать на какой-нибудь неблагодарной работе и при этом пытаться нормально учиться на первом курсе. Бросаю мимолётный взгляд на его несчастный телефон, где из-за сколов на стекле половину букв не разобрать. В очередной раз убеждаюсь, что поступил тогда абсолютно правильно, когда не стал требовать у него свой свитшот обратно, а просто оставил парню.  Сердце кровью обливается, глядя на всю эту ситуацию. В моей сытой, распланированной беззаботной жизни таких проблем никогда не существовало, и от этого реальность Егора кажется ещё более несправедливой. — Ладно, договорились, — мягко улыбаюсь, хлопая его по плечу. — Ты пока звони Лёхе, договаривайся. А я за комп пойду, засяду наконец-то за это эссе несчастное. Напиши мне на листочке или в мессенджере свой номер телефона, привязанный к банку, я переведу. Оставляю Егора сопеть на диване с мобильником и ухожу в спальню, плотно прикрыв за собой дверь.  Пора возвращать Павла Алексеевича в лоно академической мысли, пока забайкальский диалект окончательно не разрушил мою структуру сложноподчинённых предложений. 

***

Сев на стул и включив компьютер, первым делом открываю банковское приложение. Пальцы привычно порхают по клавиатуре. Ввожу номер Егора, высвечивается его имя-отчество, и в графе «сумма» я, не моргая, вбиваю цифру с пятью нулями.  Представляю, как он сейчас ахуеет. Наверняка ведь ворвётся сюда с криком: «Буга, ты ёбу дал?!» У них тут это, видимо, самая популярная фраза на все случаи жизни — от крайнего возмущения до искреннего удивления. — Так, ладно, Павел Алексеевич, шуточки в сторону. Пора наконец-то заняться по-настоящему важными делами, — негромко командую сам себе, аккуратно откладывая телефон на край стола. — Главное просто начать, сделать первый шаг, перешагнуть через это внутреннее сопротивление, а дальше всё пойдёт как нужно. Кликаю по иконке текстового редактора. Чистый вордовский документ ослепляет меня своей пугающей белизной. Курсор призывно и ритмично мигает в левом верхнем углу, будто отсчитывая секунды моего уходящего времени.  Закрываю глаза, делаю глубокий, размеренный вдох, настраиваясь на нужный внутренний лад, мысленно выкидывая из головы все отвлекающие факторы и даже родной силуэт желанного недоразумения на крыльце.  Мне нужно вернуть своего внутреннего отличника, который умеет изъясняться красивым, академическим стилем.  Пальцы ложатся на клавиатуру, и по комнате разносится уверенный стук клавиш. Начинаю выводить первые строчки своего мотивационного письма для приёмной комиссии. «Business, for me, is more than numbers, profit margins, and market strategies. It is a powerful tool that connects people, cultures, and ideas across borders. Growing up in a rapidly changing and interconnected world, I became fascinated by how global companies shape consumer behavior, influence cultural trends, and create opportunities for innovation. This curiosity inspired me to explore the relationship between creativity and commerce, leading me to develop a strong interest in international business.» — Буга, ты ёбу дал?! — Как по писаному, дверь спальни с грохотом распахивается, и в комнату влетает в край обалдевший Гога, размахивая своим разбитым телефоном прямо у меня перед носом. Он безжалостно отрывает меня от творческого процесса. — Ты нахуя стока денег перевёл?! Медленно поворачиваюсь к нему на стуле, картинно прикладываю указательный палец к губам и делаю максимально задумчивый, даже философский вид. — Хм… как вы там у себя говорите? А, точно! — Начинаю ехидно улыбаться. — Это тебе, Егорушка, скажем так, на ход ноги. — Ты ебанько? — Совершенно серьёзно, без тени улыбки спрашивает Гога, глядя на меня как на умалишённого. — Пах, хорош стебаца. Я те ща обратно всё лишнее переведу, оставлю тока на билет. — По-моему, меня уже так называли, — лениво пожимаю плечами и откидываюсь на спинку стула. — Не нужно мне ничего возвращать, Егор, даже не вздумай. Оставь всё себе. Для меня и моей семьи это, поверь, копейки, а тебе в городе они действительно пригодятся. — Да я не могу стока взять, Паш! Эт дохуя, ты не понимашь што ли?! Я в жизни таких бабок в руках не держал! — Упрямо стоит на своём Гога, хотя по его лицу видно, как внутри него борются гордость и облегчённое осознание того, что его финансовые проблемы на ближайшие пару месяцев закрыты. — Всего лишь двести, — буднично, как о покупке хлеба, произношу. — Гог, ну серьёзно, кончай этот цирк. Оставь их себе, тебе они нужнее. Просто прими как дружескую помощь и всё, договорились? Мне просто сейчас вообще некогда спорить и торговаться, видишь — эссе дописать надо. Егор с минуту стоит неподвижно посреди комнаты, оглушённый моей наглой щедростью, и о чём-то усердно думает, переводя взгляд с меня на экран своего заблокированного телефона. — Лан… хорошо, — наконец на одном дыхании выдыхает спасённое бедствие, и плечи его заметно расслабляются, сбрасывая груз ночных унижений. — Пасиб, Буга. От души, в натуре… Выручил так, что слов нет. Он делает шаг вперёд и протягивает мне свою руку. — Рад был помочь, — искренне улыбаюсь и крепко пожимаю его ладонь в ответ.  На душе сразу становится как-то радостно и спокойнее. По крайней мере, за этого парня, на ближайшие месяцев пять, могу быть спокоен. Егор, бережно сжимая телефон, тихо выходит из спальни, прикрыв за собой дверь, а я с чувством выполненного долга возвращаюсь к письму.  — Так, на чём я там остановился? — Мысли начинают путаться, надо посмотреть чё я там последнее написал, — что привело меня к международному бизнесу… — шёпотом проговариваю последнее переведённое в уме предложение и, вернув пальцы на клавиатуру, перехожу к следующему абзацу. «What particularly attracts me to the field is not only its dynamic nature but also the opportunity to understand how businesses operate from within. Over time, I have developed a solid understanding of the fundamental principles of business, including strategic decision-making, market positioning, financial planning, and customer relations. I am fascinated by how successful companies transform ideas into sustainable growth through effective leadership, innovation, and adaptability.» Пальцы летают по клавишам, абзац ложится за абзацем. Уже мысленно перехожу к третьей части, где должен описать свои личные качества, как вдруг дверь спальни снова приоткрывается.  Из проёма показывается рука Егора, удерживающая телефон в режиме вызова. — Буга, на тут тя, — снова отвлекает он меня от творческого процесса, протягивая мне мобильник. Да что ж такое-то сегодня?! У меня внутри аж вспыхивает раздражение. Видимо, сама вселенная, сама судьба всеми своими силами и доступными методами голосует против того, чтобы я уезжал из этого забайкальского посёлка!  Стоит мне сесть за документы, как мир вокруг начинает рушиться или требовать моего немедленного участия. — Кто там ещё? — Недовольно бурчу, отрывая взгляд от экрана. — Димон, — коротко бросает Гога, передаёт мне трубку и снова исчезает в коридоре. — Слушаю, — прижимаю аппарат к уху, невольно вздыхая. — Дароф, Буга! — Тут же раздаётся бодрый, напористый и оглушительно громкий голос Димы на том конце провода. На заднем фоне у него слышен привычный шум работающих движков. — Чё, как оно ваще? Как житуха молода? — Всё хорошо. У тебя как? — Да ништяк сё, работам по-тихой, — деловито отвечает Дима. — Я чё звоню-то… Ты как там? Подумал над предложением-то моим? Ну, шоб бумажной волокитой нашей заняца, бизнес-план составить, бухгалтерию подбить, все дела вести? — Да нет, не думал даже, — честно признаюсь, крутя в руках мышку. — Я же тебе уже говорил, у меня образования профильного нет, какой из меня экономист-управленец. — А я те уже грил, шо нам на эт образование похуй! — Горячо перебивает меня Дима, искренне горя своей идеей. — Главно, шо у тя черепушка варит как надо, соображашь быстро. Остально — хуйня, по ходу дела на месте разбираца бум. Надо бут — на заочку падёшь учица. Бля, Буг, подумай в натуре, тема-то ваще выигрышна! С твоими мозгами и моей руками, мы быстро окупимся. Мож даже не тока автомойку откроем, ищё и мастерскую замутим. Перспектива же бешена! Слушаю его быстрый, убедительный говор, и внутри меня что-то странно колет. Перспектива-то, если отбросить снобизм, вырисовывается действительно интересная. Реальное дело, востребованный(?) бизнес с нуля, независимость. Но есть одно но… Ну конечно, всегда есть но! — Я за границу в конце лета улетаю, — тихо, со странной, внезапно накатившей грустью говорю, глядя на открытый вордовский документ со строгими английскими терминами. На том конце провода наступает короткая, озадаченная пауза. — Пиздец… — разочарованно протягивает Дима. — Шило конкретно, канеш. Облом так облом. А чё у тя там? — Так, на учёбу еду. Университет. — А хули те в Москве-то не учица? — Искренне не понимает Димон. — Там же тож, тип, элитные вузы есть, вышка всяка. — Не думал об этом как-то… — уклончиво отвечаю, хотя внутри противно скребёт. — Ну вот пошерсти интернет, позырь варианты, — авторитетно настаивает Дмитрий, чувствуя моё секундное колебание. — И заодно пасатри, убедись, наскока выгодно нам тут бут сё открыть, расчёты там сделай или чё вы обычно делаете, лады? Чисто для интереса глянь цифры. — Ладно, — сдаюсь под его мощным, аргументированным натиском. — Сейчас посмотрю и подумаю. — Красава! Чё, скока думать буш по времени? — Дай мне дня два. Мне надо с мыслями собраться и кое-что посчитать. — Без базара, Буг. На связи тогда. Лан, давай, удачи те. — И тебе, — отвечаю и отключаю вызов, возвращая телефон Егору, который так и маячил в коридоре. Сажусь обратно к компьютеру, смотрю на мигающий курсор в конце аккуратного английского абзаца… Но возвращаться к эссе у меня больше нет никакого желания.  Каждое слово про «международный бизнес» и «глобальные корпорации» теперь кажется каким-то чужим и бесконечно далеким от меня настоящего.  Предложение Димона — осязаемое, пахнущее реальными делами здесь, рядом с моим одиноким недоразумением — интересует меня сейчас куда больше.  Закрываю Word и открываю вкладку браузера, вбивая в поисковую строку совсем другие запросы.

***

Погружаюсь в мир статей, новостей и аналитических сайтов, открывая вкладки одну за одной и вникая в каждую таблицу так, будто от этого действительно зависит вся моя дальнейшая жизнь.  Монитор послушно выплёскивает на меня тонны специфической информации. Вчитываюсь в сухие строчки нормативных актов ДФО, в законы о «Дальневосточном гектаре» и налоговых преференциях для малого предпринимательства с каким-то упрямством и дотошностью.  В голове стремительно, как в калейдоскопе, пересобираются и выстраиваются совершенно новые, жизнеспособные маршруты. В принципе, если так подумать, я ведь могу и в МГУ перевестись на другой факультет — на тот, который мне сейчас действительно интересен, поближе к практическому управлению или прикладной экономике.  Или посмотреть другие сильные заведения. И если, например, на заочку поступлю, то параллельно можно и юридическое образование закончить — в бизнесе, особенно здесь, это точно лишним не будет. Буду сам договоры составлять, с проверками общаться.  В моей голове весь этот масштабный план сейчас звучит не просто убедительно, а по-настоящему многообещающе. Экран всё ещё продолжает заполняться бесконечными таблицами, сложными графиками динамики цен на горюче-смазочные материалы, расчётами сроков окупаемости импортного оборудования и требованиями санэпидемстанции к очистным сооружениям автомобильных моек.  Шумно выдыхаю сквозь зубы, откидываюсь на скрипучую спинку стула, подпирая подбородок кулаком, и некоторое время невидящим, замыленным взглядом смотрю на этот колоссальный массив данных. Картинка перед глазами расплывается, превращаясь в светящееся бело-синее пятно. Телефон на столе начинает внезапно и резко вибрировать, заставляя меня вздрогнуть. Деревянная столешница противно резонирует от жужжания, и мне приходится силой оторваться от увлекательного изучения экологических стандартов Забайкальского края.  Протягиваю руку, беру смартфон и бросаю взгляд на экран. Звонившим абонентом оказывается мама. На секунду внутри колышется привычное чувство вины — обещал ведь ей засесть за документы. — Привет, сынок, — мягко говорит мама, как только провожу пальцем по экрану и отвечаю на вызов.  Её ровный, спокойный голос мгновенно переносит меня из этой душной спальни с гудящим компьютером обратно в прохладную, пахнущую дорогим парфюмом московскую квартиру. — Привет, ма, — отвечаю на полном автомате, даже не улавливая толком интонаций, потому что глазами всё ещё продолжаю блуждать по открытой вкладке со стоимостью гидравлических подъёмников для автосервиса. — Как там дела с эссе? Написал? — Интересуется она, и в её голосе слышится привычная родительская забота пополам с лёгким контролем. — Ага, — выдаю короткое, машинальное подтверждение, едва вникая в смысл. — Врёшь? — Тут же, с полутона раскусив мою фальшь, с мягкой иронией спрашивает она. — Ага, — так же послушно, не улавливая суть вопроса, соглашаюсь. Но уже в следующую секунду до моего озадаченного мозга наконец доходит, о чём вообще речь, и я резко исправляюсь, тряхнув головой: — То есть нет! Ну, как... Я написал, ма, но не всё, а только часть. Первые два абзаца готовы. Меня просто отвлекли тут немного. — Вот как… — загадочно и как-то слишком понимающе произносит ма, выдерживая небольшую паузу. — И что же вас, Павел Алексеевич, позволило себе отвлечь от столь важного занятия? Какое такое неотложное дело? — Да мне тут Димон предлагает бизнес с ним открыть, — выпаливаю чистую правду, решив ничего не утаивать. В конце концов, скрывать от родителей такие тектонические сдвиги в моём сознании глупо. — Вот смотрю сейчас в интернете, рентабельно ли вообще будет запустить в районе хорошую автомойку вместе со станцией техобслуживания. Сижу, графики изучаю, бизнес-план набрасываю. В трубке на несколько секунд повисает тишина. Почти физически слышу, как на том конце провода, за тысячи километров отсюда, мама медленно переваривает полученную информацию. — То есть в Сент-Марис ты не едешь? — Наконец тихо спрашивает она. Без упрёка, просто констатируя факт. — Нет, почему, поеду... Ну, то есть, я сначала ваще не хотел, ты же знашь, — начинаю немного путаться в словах, чувствуя, как забайкальский говор опять пытается пролезть в мою речь. — Но потом мы поговорили с Костей. Он сказал, чтобы я хотя б попробовал, поучился там, посмотрел, как оно. Ну, мне пришлось согласиться под его давлением. А на счёт бизнеса... В общем, я взял у Димона время на подумать, дня два. Можно ведь, наверное, и дистанционно все дела вести, координировать процессы из Москвы или даже оттуда. Короче, я не знаю, мам. У меня ща в голове путаница какая-то дикая. Всё в кучу смешалось. — А сам ты... сам ты чего хочешь, Паш? — Тихо, но очень веско перебивает мой сбивчивый монолог мама.  И этот вопрос бьёт прямо в цель, сдирая всю наносную шелуху из бизнес-планов и лондонских перспектив. — С Костей остаться хочу, — честно, беззащитно и хрипло отвечаю, понимая, что перед мамой мне кривить душой нет никакого смысла. — Он тоже хочет, я знаю и чувствую это каждую секунду, когда мы рядом. Но он вбил себе в голову эту дурацкую мысль, что если я останусь здесь из-за него, то потом обязательно пожалею. Что сломаю себе жизнь, упущу будущее, возненавижу потом его... — Ну, Костю ведь тоже можно понять, сынок, — вздыхает мама, и в её голосе проступает удивительная, глубокая женская мудрость. — Ты ведь действительно не привык к такой жизни, к этим условиям. И я, честно говоря, до сих пор очень удивлена тому факту, как сильно ты поменялся за всё это время, пока там находишься. Избалованность куда-то ушла... Но вот что я тебе скажу, Паша. Если ты сам внутри себя твёрдо уверен, что Костя в этом плане ошибается... Если твоё желание быть рядом с ним, защищать то, что у вас есть, перевешивает все другие материальные или статусные потребности, то оставайся. Ты же знаешь, что мы с папой взрослые люди, и мы поддержим любое твоё взвешенное решение. И если нужно будет — мы поможем, и с бизнесом твоим, и юридически подстрахуем. Просто сядь и хорошо подумай, без лишних эмоций. Время до конца месяца ещё есть. — Хорошо, мам... Спасибо, — чувствую, как с моих плеч спадает огромный, давящий стотонный груз, и облегченно выдыхаю в трубку. — Только давай билет на поезд на всякий случай всё-таки купим прямо сейчас? — Мягко, чисто по-женски добавляет она. — А то лето — сезон горячий, потом перед самым отъездом мест может просто не быть, если ты всё же решишь ехать. Пусть лежит, кушать не просит. Если что — сдадим. Хорошо? — Давай, — соглашаюсь, понимая, что в плане практичности она абсолютно права и этот билет меня ни к чему не обязывает. — Вот и чудно. Не загружай себя по этому поводу сильно, Паш. Всё в этой жизни решаемо, из любой ситуации можно найти выход. — Спасибо, мамуль, большое. Люблю вас очень. Папе привет передавай огромный. — И я тебя люблю, сынок. Пока. — Пока, ма. — Отключаю вызов, бережно кладу телефон обратно на край стола и возвращаю взгляд к ярко светящемуся монитору компьютера.  Но сосредоточиться на цифрах, вникнуть в графики или продолжить выводить английские предложения в вордовском документе теперь не получается от слова совсем. Мозг напрочь отказывается обрабатывать эту информацию. Всё, абсолютно всё, о чём я сейчас вообще могу думать, сводится к одной-единственной, разрывающей меня на части дилемме:  «Ослушаться родное, глупое, безумно обеспокоенное за моё будущее недоразумение и остаться с ним здесь, несмотря на все его осознанные протесты и страхи... Или всё-таки действительно послушаться, уехать в этот туманный Сент Марис и попробовать жить там, проверяя наши чувства на прочность километрами и часовыми поясами?»  На душе становится непривычно тяжело, и я тупо смотрю на мигающий курсор, который словно насмехается над моим замешательством.

***

Настолько сильно загружаюсь этим выбором, что напрочь пропускаю тот момент, когда деревню незаметно настигает вечер. Время здесь течёт совершенно иначе — стоит уйти в свои мысли, как солнце уже начинает плавно катиться к горизонту, окрашивая небо в персиковые и багровые тона.  Егор ещё днём куда-то ушёл к пацанам, на прощание громко хлопнув калиткой. Он, в общем-то, и меня звал с собой развеяться, но мне, честно говоря, абсолютно не до этого.  Никогда бы в жизни не подумал, что принимать решения может быть настолько трудно. Мой мозг буквально закипает от этой бесконечной внутренней дилеммы. Вот и сейчас сижу на деревянном крыльце дома, зябко поводя плечами от наступающей вечерней прохлады. Докуриваю вторую сигарету подряд, бездумно наблюдая, как дым медленно растворяется в сумерках, а в голове до сих пор стоит какая-то непролазная каша. Из этого оцепенения меня внезапно вырывает знакомый скрип калитки. Мгновенно поднимаю глаза и вижу на дорожке своё уставшее, запылённое после тяжёлой смены недоразумение.  Костя идёт медленно, устало ссутулив плечи, но стоит ему заметить меня на крыльце, как его лицо тут же светлеет. Моё настроение подскакивает моментально, сметая всю хандру. Тут же тушу бычок о дно старой консервной банки, соскакиваю с крыльца и, кажется, чуть ли не бегу ему навстречу по пыльной дорожке, с разбегу врываясь в любимые, пахнущие свежей травой и мятой, объятия. — Чё, заскучал, што ли? — Тихо усмехается Костя, тут же крепче сжимая меня в руках и утыкаясь носом в мои растрёпанные волосы. — Очень, — глухо выдаю куда-то ему в шею, ещё сильнее прижимаясь к его широкой груди.  На секунду замираю, а потом поднимаю голову и сам упрямо тянусь губами за поцелуем. Недоразумение моё повеселевшее тут же охотно перехватывает инициативу, отвечая на поцелуй глубоко, тягуче, с какой-то особенной, накопившейся за весь этот бесконечный рабочий день тоской.  Я буквально растворяюсь в этих родных губах, чувствуя, как вся моя дневная ментальная мука моментально осыпается куда-то вниз, к ногам. В его руках всё это кажется такой ничтожной глупостью. — А чё, Гога не тут? — Неохотно отстраняясь минуты через три и прерывисто, тяжело дыша, спрашивает меня это обеспокоенное чудо. Но руки с моей талии он так и не убирает, продолжая удерживать меня рядом. — Неа, к пацанам ушёл, — отвечаю, расслабленно утыкаясь лбом в его плечо. — А ты чё не пошёл с ними? — Костя удивлённо приподнимает бровь, заглядывая мне в глаза. — Не хочу, — коротко отвечаю. — Чё случилось-то? — Ничего не случилось, — отвечаю слишком быстро и нарочно отвожу взгляд в сторону, разглядывая кусты смородины у забора. — Чё опять там уже надумал, Паш? — Тут же, без единой осечки считывает мою ложь это всевидящее недоразумение. Он слегка притискивает меня к себе, требуя честного ответа. — У тя ж на лбу написано, когда ты загоняца начинашь. Ну? — Да правда ничего страшного... — вздыхаю, понимая, что скрывать от него что-либо бесполезно. — Просто сегодня Димон звонил. — Чё, с автомойкой своей опять приебался? — Тут же хмурится Костя, и в его голосе проступают недовольные нотки. — Да нет, просто попросил подумать ещё раз, — неопределённо пожимаю плечами, лениво водя пальцем по его груди, очерчивая контуры сквозь ткань футболки. — Варианты всякие расписывал, ну я и… — Дароф! — Громкий, бесцеремонный голос заставляет нас обоих синхронно вздрогнуть и быстро отстраниться друг от друга. Через калитку, весело насвистывая, заваливается довольный, слегка хмельной Егор. Он шумно топает по дорожке, сияя как начищенный таз. Насчёт «часа у пацанов» это мелкое бедствие, естественно, знатно присочинило — торчал где-то до самого вечера. — Костян, знашь, чё сёдня твой москаль отчебучил, покамись тя не было? — Гога подходит ближе, ухмыляясь во весь рот. — Чё? — Недоразумение моё непонимающее переводит растерянный взгляд на меня, потом снова на это незатыкающееся бедствие. Я за спиной Кости начинаю яростно вращать глазами и делать Егору страшные знаки, прижимая палец к губам и приказывая ему заткнуться. Но Гоге на мои конспиративные пантомимы абсолютно плевать, у него душа требует поделиться шоком. — Он мне сёдня двести кусков на карту перевёл, — гордо выдаёт он Косте, напрочь игнорируя все мои попытки заткнуть его жестами и грозными взглядами. — Нахуя? — Костя резко округляет глаза. Этот короткий, веский вопрос он адресует уже мне, оборачиваясь всем корпусом. На его лице проступает целая гамма чувств — от шока до полного непонимания. — На ход ноги! — Улыбаясь во все тридцать два зуба, бодро отвечает за меня Егор. Он с довольным видом проходит мимо нас к крыльцу, направляясь прямо в дом. Но уже у самой двери на секунду останавливается, немного оборачивается через плечо и смотрит на Костю. — Ахуенный у тя пацан, Костян. Добрый, пизда, в беде не бросит. — Совершенно серьёзно добавляет Гога. Дверь за ним с грохотом закрывается, а мы с моим ошалевшим недоразумением остаемся стоять посреди двора в тишине сгущающихся сумерек. Костя медленно поворачивает ко мне голову. Его брови сходятся у переносицы, а в тёмных глазах разгорается целая буря из непонимания, растерянности и какого-то глубинного шока.  Он молчит секунд пять, просто пристально разглядывая моё лицо, пока я изо всех сил пытаюсь сделать самый невинный, независимый и деловой вид на свете, рассматривая носки своих кроссовок. — Ну не смотри на меня так! — Наконец не выдерживаю тяжёлого взгляда этого молчаливого недоразумения и всплескиваю руками. — Ну что, скажи, я мог сделать?! Мой несчастный и брошенный ребёнок при мне маме своей звонил, просил какую-то тысячу на автобус, а она его, по сути, оставила на произвол судьбы! Завуалированным текстом послала! А где гарантия, где вообще уверенность в том, что когда он учиться будет, она не сделает то же самое, а? — Выдаю на одном дыхании, чувствуя, как снова закипаю от дневной несправедливости. — И вообще, Миреев, ты сам мне его утром оставил на попечение! — Тих-тих, Паш, ты куда разогнался-то так? — Вдруг тихо фыркает Костя, и жёсткая складка между его бровей мгновенно разглаживается, уступая место тёплой, едва заметной усмешке. Он притягивает меня обратно за талию, укрощая мою панику. — Молодец ты, што помог, правда. Я ж не ругаюсь. Прост... нахуя так много-то, солнце моё? — Ну... чтобы и на билет хватило, и на будущее, ну и вообще, — уже тише бурчу, утыкаясь носом в его плечо и расслабляясь в этих надёжных руках. — Не знаю. Просто у меня какое-то странное чувство ответственности перед ним включилось, когда я его грустную физиономию на кухне увидел. — Чудик ты мой дорогой, — мягко и с какой-то бесконечной нежностью говорит мне моё принимающее, всё понимающее недоразумение. Целует меня в макушку, качая из стороны в сторону. — Гога пацан взрослый. Поверь мне, он разберётся. — Какой он взрослый, ему ещё восемнадцати нет! — Тут же снова возмущаюсь, поднимая голову. — Как он дальше один в городе будет? — Паш, эт не твоя ответственность, — тихо, но очень веско успокаивает меня Костя, заглядывая прямо в душу своими тёмными, лучистыми глазами. — Ты и так для него сделал больше, чем нужно было. Тем более не сё так плохо, поверь. Не загоняйся ты из-за этого, лады? — Шепчет он мне прямо в губы, начиная бережно расцеловывая моё помятое за день лицо — сначала в одну щёку, потом в другую, ловя мои короткие вздохи. — Ты лучше скажи... ты эссе-то своё написал? — Почти... — шепчу в ответ, окончательно закрывая глаза и блаженно наслаждаясь мягкими, дразнящими поцелуями моего игривого недоразумения. Руки сами собой обвивают его шею, пальцы зарываются в короткие волосы на затылке. — Если честно, мне сегодня немного не до эссе было. Я... я анализировал рынок по Читинской области. Бизнес-план для Димона прикидывал. Костя на секунду замирает, его губы отрываются от моей шеи. Он внимательно всматривается в моё лицо, и в его глазах мелькает тень затаённого испуга. — Тока не говори мне, Паш... шо ты передумал поступать? — Нет, не передумал, — быстро успокаиваю его, легонько сжимая плечи. — Просто я подумал, что всё это можно будет как-то совмещать. Ну дистанционно… А ещё... мама сегодня звонила. Мы поговорили, и она билет на тридцатое мне купила. На всякий случай. Костя задумывается, переваривая мои слова, и я прямо чувствую, как с его сердца спадает этот огромный, мучительный страх оказаться виноватым в моем «сломанном» будущем.  В его глазах вспыхивает такая сумасшедшая благодарность и облегчение, что у меня самого перехватывает дыхание. — Умничка, Паш, такой послушный, — горячо шепчет Костя, крепче прежнего вжимая меня в своё тело, и, больше не сдерживая скопившуюся за день тоску, увлекает меня в новый, глубокий и совершенно несдержанный поцелуй, заставляя окончательно забыть обо всём мире вокруг. Поцелуй сразу теряет всякую скромность и сдержанность. Чувствуя, как у Кости окончательно отлегло от сердца после новостей о билете, полностью расслабляюсь, отдавая ему инициативу.  Нас окутывают вечерние сумерки, и на затенённом дворе, скрытом от чужих глаз высоким забором, мы остаёмся совершенно одни. Недоразумение моё сумасшедшее целует жадно, требовательно, с той голодной страстью, которая вспыхивает между нами каждый раз после долгой разлуки.  Его горячий язык уверенно хозяйничает в моём рту, сплетаясь с моим, заставляя меня тихо, рвано стонать прямо ему в губы.  Костины ладони скользят с моей талии ниже, крепко сжимают бёдра и приподнимают меня, буквально вжимая в своё сильное, напряжённое тело. Послушно поддаюсь навстречу, обхватывая его ногами за пояс, и полностью теряю связь с реальностью. Не прерывая поцелуя, Котя делает несколько шагов назад, увлекая за собой в сторону крыльца. Моя спина мягко упирается в прохладную бревенчатую стену дома, и этот контраст между холодом дерева и обжигающим теплом Костиного тела заставляет меня вздрогнуть.  Его поцелуи спускаются ниже — к подбородку, к резко очерченной линии челюсти, а затем он жадно впивается в чувствительную кожу на шее, оставляя там влажные, горячие следы. От каждого прикосновения по моей коже разбегается крупная, сладкая дрожь. Запускаю пальцы под его свободную футболку, оглаживая горячую, гладкую кожу на спине, чувствуя, как перекатываются под моими ладонями тугие узлы мышц.  Чудо моё крышесносное тяжело, хрипло дышит мне в ухо, отчего у меня внутри всё приятно сжимается. Его руки уже вовсю хозяйничают по моему телу, лаская рёбра, поднимаясь выше к груди и заставляя выгибаться навстречу этой грубой, но такой нежной силе. Каждое движение наполнено таким откровенным желанием, что голова идёт кругом. — Лан, падём в дом... — прерывисто шепчет Костя, на секунду отрываясь от моей кожи, его глаза в темноте блестят тёмным азартом. — Завтра продолжим, а то у нас тут свидетель... — Я хочу продолжения, — судорожно выдыхаю, не в силах оторваться от этого опьяняющего недоразумения, и снова тяну его за шею к себе, требуя продолжения этой бесстыдной магии. — Паш, — мягко, но настойчиво отстраняет меня это изо всех сил сдерживающееся чудище, переводя дыхание. Берет меня за плечи, фиксируя на расстоянии короткого вдоха. — Падём уже в дом. — Да блин, как всегда обламываешь, — нарочно ною, неохотно расцепляя руки на его шее и делая самый несчастный вид, на какой только способен. — Бесишь, Миреев. Костя на это только негромко смеётся, качая головой, и послушно следует за мной по деревянным ступенькам. Мы заходим в зал, где на диване, раскинув свои бесконечные ноги и тихонько сопя, уже вовсю дремлет угревшийся Гога. Спит без задних ног, подложив под голову кулак и даже не шевелится.  Стараясь не шуметь, недоразумение моё бесшумное аккуратно обходит диван и направляется прямиком в спальню. Он выглядит абсолютно расслабленным, домашним и каким-то невероятно нужным в этой приглушённой вечерней полутьме. — Падёшь со мной? — Оборачивается Костя у самого порога, закидывая на плечо чистое полотенце. — Раком меня поставишь? — Хитро улыбаясь, с ходу задаю самый провокационный вопрос, который только рождается в моей голове, в искренней надежде хоть немного смутить этого стойкого парня.  Ну надо же как-то отомстить за прерванный поцелуй на улице! Костя даже бровью не ведёт. Он только спокойно пожимает плечами, но в его потемневших глазах моментально вспыхивают те самые, знакомые чертовски опасные искорки. — Да не, я прост в душ тя зову, — хмыкает он, лениво опершись плечом о дверной косяк. — Ну... если ты так сильно хош, то без базара — поставлю. Всё! Тушите свет! Накрылся мой план медным тазом. Вот чисто из принципа даже отвечать на эту провокацию не буду!  И не надо мне сейчас говорить, что я первый начал! Ничего подобного! В отличие от этого беспардонного недоразумения, я мальчик воспитанный и обычно таких фривольностей себе не позволяю! Ну, почти. — Хочу, — нервно и как-то совсем капитулянтски выдыхаю, абсолютно не совладав со своим собственным предательским языком. Ну, знаете ли... ничего нового. Я хоть раз в жизни умел сдерживать себя, когда этот человек оказывался в опасной близости? Конечно, нет. Моя хвалёная выдержка пасует перед ним в первые две секунды.  Так с какого перепугу я должен отказываться сейчас, когда у меня в венах до сих пор горит сильное возбуждение после поцелуев на крыльце? Костя в ответ лишь победно хмыкает, оценив мою мгновенную капитуляцию. Он разворачивается и выходит из спальни, напоследок неторопливо проведя широкой ладонью по моей пояснице, заставляя снова покрыться мелкой мурашкой.  Сглатываю подступивший к горлу ком и иду следом за ним, мысленно прощаясь с остатками своей мнимой гордости.

***

В предбаннике пахнет берёзовой листвой, сухим теплом и немного — прогретой древесиной. Костя привычным движением вешает полотенце на вешалку у входа и поворачивает тугой кран.  Горячая вода с шумом ударяется о плитку, мгновенно наполняя небольшое помещение влажным паром.  Здесь, в этой замкнутом пространстве, всё кажется ещё более острым, близким и осязаемым: каждый его вздох, каждый случайный, скользящий по мне взгляд тёмных глаз. Стою у самой двери, расслабленно привалившись спиной к косяку, и молча наблюдаю за ним. Смотрю, как он рывком стягивает через голову серую футболку. На его крепкой, широкой спине отчётливо видны свежие, покрасневшие полосы от лямок рабочки и несколько тёмных пятен от мазута — въевшиеся следы очередной изматывающей смены в полях.  В груди опять ворочается это странное, щемящее чувство — смесь острой жалости к его усталости и какого-то глубинного восхищения его силой. Недоразумение моё восхитительное оборачивается, безошибочно ловит мой заворожённый, замерший взгляд и мягко, понимающе ухмыляется одними уголками губ. — Ну и чё замер-то? Заходи давай, — он делает шаг назад, увлекая меня за собой под тёплые струи душа. Вода мгновенно обрушивается на голову, обжигая кожу, смывая накопленную усталость и остатки всех ненужных мыслей. Одежда начинает липнуть к телу, очерчивая контуры, и Костя, не теряя времени, помогает мне быстро избавиться от мокрой футболки и шорт.  Он безжалостно бросает их прямо на пол, за пределы душевой зоны. Его ладони, медленно скользящие по моей мокрой, покрывшейся мурашками коже, кажутся сейчас просто обжигающе горячими на контрасте с прохладой помещения. Когда остаёмся полностью без одежды, пространство вокруг словно сжимается до размеров этой крошечной душевой. Костя аккуратно, но властно прижимает меня спиной к влажной кафельной стене, полностью перекрывая собой весь остальной мир, все мои страхи и сомнения.  Его губы, мокрые от стекающих капель, снова находят мои. На этот раз поцелуй выходит не просто глубоким, а каким-то отчаянным, голодным, забирающим весь кислород из лёгких без остатка. Шумно вдыхаю его ни с чем не сравнимый запах, смешавшийся с ароматом геля для душа, и окончательно утопаю в этих оглушительных ощущениях. Внезапно вспоминаю недавнее обещание моего недумающего чуда на пороге спальни. Нагло разрывая поцелуй, упрямо разворачиваюсь спиной к его груди, до отказа упираясь ладонями в мокрую, скользкую стену прямо перед собой. Слегка прогибаюсь в пояснице, откровенно поддаваясь бёдрами назад, к нему, и замираю в этом красноречивом, выжидающем движении.  Хватит пустых разговоров. Если уж играть по его правилам и поддаваться желаниям, то до самого конца. Костя за моей спиной рвано выдыхает, моментально оценив мою смелую инициативу. Его сильные руки тут же ложатся мне на бёдра, до приятной, тянущей боли пальцами впиваясь в кожу и намертво фиксируя меня на месте.  Недоразумение моё горячее плотно прижимается ко мне сзади всем своим напряжённым телом, и я отчётливо чувствую, насколько сильно его недавнее расслабленное спокойствие было лишь видимостью. Внутри этого парня прямо сейчас горит такой же сумасшедший, неостановимый пожар, как и во мне. — Паш... — глухо, едва слышно шепчет он прямо в мокрую, чувствительную шею, обжигая дыханием, а пальцы медленно скользят по внутренней стороне моих бёдер, заставляя меня изломиться и закусить губу, чтобы не застонать в голос. — Ты у меня точно доиграшься когда-нить... Доводишь же. Я только сильнее, пренебрегая всеми мерами предосторожности, вжимаюсь лопатками в его широкую грудь, напрочь теряя остатки контроля над собственным телом и позволяя этой ночи окончательно забрать нас двоих. Костя жадно скользит ладонями по моей мокрой коже. Одна его рука остаётся плотно лежать на моём бедре, удерживая равновесие, а вторая медленно, с нажимом поднимается выше по позвоночнику, заставляя меня прогнуться в спине ещё сильнее.  Слышу сквозь шум падающей воды, как он тянется куда-то в сторону — наверное, к тому самому флакону, который заранее лежал на пластиковой полке, — и через мгновение его пальцы возвращаются к моему телу уже прохладными, щедро покрытыми скользкой смазкой. — Расслабься, милый мой… — с какой-то неистовой нежностью выдыхает это будоражащее недоразумение мне в затылок, прижимаясь губами к мокрым, потемневшим волосам. Его голос заметно дрожит от сдерживаемого, рвущегося наружу желания, но движения рук остаются удивительно уверенными, аккуратными. Чувствую, как два его пальца сначала просто плавно скользят по кольцу сжатых, напряжённых мышц, неторопливо размазывая прохладную смазку и намеренно дразня чувствительную кожу.  Тело реагирует мгновенно — я вздрагиваю, сильнее упираясь ладонями в кафель, и невольно раздвигаю ноги чуть шире, подставляясь. Костя шумно, глубоко вдыхает, одобряя мои действия. Первый палец входит медленно, осторожно, но очень настойчиво. Громко выдыхаю сквозь стиснутые зубы — ощущение странное, непривычно полное, чуть жгучее от внезапного растяжения, но смазка делает всё гладким, почти слишком скользким.  Костя плавно крутит им внутри, мягко надавливая на податливые стенки, ища ту самую, скрытую точку. И когда наконец находит — из меня сам собой вырывается низкий, дрожащий стон, который звонким эхом отскакивает от влажных плиток душевой. Ноги на секунду подкашиваются, но его вторая рука намертво держит меня за бедро, не давая осесть на пол. — Вот так… хорошо… — бережно шепчет он, аккуратно добавляя второй палец. Теперь растяжение ощущается гораздо сильнее, глубже. Пальцы двигаются вместе, то медленно расходясь в стороны, то плавно сгибаясь и массируя меня изнутри, подготавливая к большему.  Я отчётливо чувствую каждое его мимолётное движение — как они скользят, как смазка хлюпает тихо, мокро и непристойно, как жар внутри меня разгорается всё ярче и ярче.  Лёгкая боль быстро отступает, полностью сменяясь ярким, пульсирующим удовольствием, которое заставляет меня самого нетерпеливо толкаться бёдрами назад, насаживаясь на его пальцы. Костя тяжело дышит мне в шею, его твёрдый, истекающий предэякулятом член плотно упирается мне в ягодицу — горячий, изнывающий от ожидания. Он слегка покачивает бёдрами, неосознанно имитируя толчки, пока пальцы продолжают уверенно работать внутри — их уже три, — бережно растягивая меня шире и глубже.  Я уже просто не могу молчать: стоны вырываются сами по себе, прерывистые, жалобные, заполняя всю кабинку. Внутри всё горит синим пламенем, мышцы мелко дрожат, судорожно обхватывая его ладонь, и каждое движение пальцев вызывает ослепительные вспышки острого удовольствия, бегущие по позвоночнику до самого затылка. — Готов? — Хрипло, на пределе своих сил спрашивает моё одержимое чудо, медленно вынимая пальцы. Только быстро киваю, не в силах вымолвить ни единого членораздельного слова, и ещё сильнее прогибаюсь в пояснице, откровенно выставляя задницу навстречу его паху. Костя не заставляет себя долго ждать. Он одной рукой уверенно направляет свой член, горячей головкой медленно проводит по уже расслабленному, открытому и скользкому сфинктеру, дразня, слегка надавливая и проверяя мою готовность.  И только после моего тихого, жалобного, умоляющего стона входит — медленно, но плавно и уверенно, одним долгим, мощным толчком, окончательно преодолевая последнее сопротивление мышц. Ловлю ртом воздух, дыша сквозь плотно сжатые зубы, чувствуя, как он заполняет меня изнутри полностью: толстый, невероятно горячий, пульсирующий. Ощущение просто безумное — давящая полнота и лёгкое жжение, которое мгновенно, за секунду превращается в затапливающий экстаз.  Костя на пару мгновений замирает внутри, давая моему телу привыкнуть к его размерам, пальцы снова до белых костяшек впиваются в мои бёдра, заметно дрожа от сильного напряжения. — Блять, солнце… я, походу, никогда не привыкну к тому, какой ты внутри... — хрипит он, и я чувствую, как его мокрый лоб утыкается мне между лопаток. А затем недоразумение моё терпеливое начинает плавно двигаться. Сначала медленно, бережно, выходя почти полностью и снова толчком входя до самого основания.  Каждый такой толчок заставляет меня стонать всё громче и протяжнее — головка его члена раз за разом проходит точно по той чувствительной точке внутри, которую он так старательно подготовил пальцами.  Горячая вода продолжает непрерывным потоком литься на нас сверху, смешиваясь со смазкой, делая каждое движение ещё более мокрым и свободным. Инстинктивно толкаюсь назад в такт, послушно встречая его движения, и вскоре наш общий ритм стремительно ускоряется. Костя трахает меня уже увереннее, полностью теряя недавнюю осторожность. Одной рукой он по-прежнему крепко держит меня за бедро, прижимая к себе, а вторую запускает в мои мокрые, зачесанные назад волосы, слегка потянув за них, вынуждая меня прогнуться в спине ещё сильнее. Позвоночник выгибается дугой, я почти вишу на его члене, послушно принимая каждый новый, мощный толчок.  Хлёсткий звук ударов кожи о кожу, его утробное дыхание, мои звонкие стоны и его низкое рычание — всё это смешивается в единый гул с шумом падающей воды. Внутри меня всё бешено пульсирует, удовольствие накатывает мощными волнами, становясь всё острее, всё ближе к спасительному краю. — Невероятный… ты, блять, какой-то невероятный… — лихорадочно шепчет он мне прямо в ухо сорванным голосом, наклоняясь ближе, хаотично целуя мою мокрую шею и чувствительно кусая за плечо. Я только согласно киваю, полностью отдаваясь во власть своему нереально страстному, обезумевшему чуду, чувствуя, как каждый его глубокий толчок окончательно выбивает из моей головы все мысли. Костя резко ускоряет темп, его бёдра с громким шлепком бьются о мои ягодицы снова и снова. Каждый толчок теперь становится предельным — он входит до самого упора, растягивая меня изнутри до максимума, и выходит почти полностью, чтобы в следующую секунду снова войти.  Уже абсолютно не контролирую собственный голос: стоны вырываются громко, прерывисто, гулким эхом отскакивая от стен душевой. Руки скользят по мокрой плитке, я едва удерживаю равновесие, колени крупно дрожат, а нутро пульсирует, судорожно сжимаясь вокруг его твердого члена. — Ещё… быстрее… — выдыхаю, едва узнавая свой собственный, сорванный до шепота голос. Недоразумение моё окончательно сорвавшееся хрипло стонет в ответ. Пальцы его левой руки ещё крепче, до багровых следов впиваются в моё бедро, а правая ладонь ложится мне на живот и сильно тянет меня назад, прижимая мой таз вплотную к своему паху.  Теперь он входит в меня жёстче, прицельно, раз за разом точно ударяя в простату, отчего перед моими глазами буквально разлетаются ослепительные искры. Каждый выход и вход сопровождается громкими хлюпающими звуками, которые заводят нас обоих ещё сильнее. Мой собственный член уже стоит каменным колом покачиваясь в такт движениям, его головка мокро блестит от обильного перевозбуждения. Костя наклоняется вплотную, его вздымающаяся грудь прижимается к моей мокрой спине, а губы обжигают шею. — Пашенька… ты меня просто с ума сводишь… — шепчет он прямо в ухо низким, вибрирующим голосом, сильно прикусывая нежную кожу и оставляя там новые обжигающие следы. Его горячие слова, его прерывистое дыхание, его бешеный ритм — всё это окончательно лишает меня рассудка. Удовольствие концентрируется ослепляющей, невыносимой волной где-то в самом внизу живота, мышцы внутри судорожно поджимаются, член мучительно пульсирует.  Пытаюсь опустить руку вниз, чтобы дотянуться до себя и прекратить эту пытку, но Костя мгновенно перехватывает мои пальцы и грубо прижимает мою ладонь к стене, не позволяя мне закончить самому. — Нет… я сам, — тяжело выдыхает моё недоразумение и свободной ладонью плотно обхватывает мой ствол у основания. Начинает быстро дрочить мне в такт своим собственным толчкам — сильно, уверенно, сжимая именно так, как я люблю, с нужной скоростью.  Это действие окончательно добивает мою выдержку. Я почти кричу в голос, мышцы внутри сжимаются вокруг него, умоляя о разрядке. Костя тоже начинает терять контроль над ритмом — его движения становятся рьяными, глубокими и какими-то отчаянными. Он стонет мне в затылок, всё его тело напрягается, как тугая тетива лука. Оргазм накрывает меня первым — ослепительно яркими вспышками. Тело бьётся в конвульсиях, мышцы изнутри с силой сжимают Костин член, и я кончаю длинными, струями прямо на его пальцы и на стену перед собой.  Ноги окончательно подкашиваются, зрение плывёт, превращаясь в белое пятно, а из горла вырывается долгий, рваный, измученный стон. Всё тело сотрясается от финальных спазмов, удовольствие настолько острое, что вызывает мгновенное головокружение. Костя входит в меня ещё глубже, напоследок пару раз резко, до предела вбивается бёдрами и замирает, изо всех сил вдавливаясь всем телом в мою спину.  Я хорошо чувствую, как он ещё сильнее разбухает внутри меня, как бешено пульсирует его член, и в ту же секунду он тоже кончает — с низким, протяжным стоном, заполняя меня своим семенем.  Толчок за толчком, он изливается внутрь, крупно дрожа всем телом и прижимаясь ко мне так сильно, будто искренне хочет слиться в одного человека. Его рука на моём члене продолжает медленно, плавно двигаться, выжимая самые последние капли. Несколько долгих секунд мы просто стоим неподвижно, тяжело и хрипло дыша под непрекращающимися струями горячей воды.  А потом недоразумение моё пылкое аккуратно выходит из меня, и я чувствую, как по внутренней стороне бедра щекотно стекает его сперма, смешиваясь с каплями воды. Он плавно разворачивает меня лицом к себе, бережно прижимает спиной к кафелю и целует — ласково, устало, но всё ещё жадно, обхватывая ладонями моё мокрое лицо. — Ты… такой ахуенный, Паш, — тихо шепчет мне Костя прямо в губы, и в его глазах сейчас светится что-то невероятно тёплое, глубокое и нежное. Я только счастливо, обессиленно улыбаюсь в ответ, утыкаясь лбом в его надёжное плечо. Вода продолжает литься сверху, смывая все следы нашего безумия, а мы просто стоим так, крепко обнявшись посреди пара, пока наши сердца не начинают наконец биться чуть ровнее.

***

Выключив воду и насухо вытеревшись одним полотенцем на двоих, наскоро одеваемся во всё чистое.  Гога в зале по-прежнему спит без задних ног, смешно уткнувшись носом в диванную подушку и тихонько посапывая. Решив его не будить — пусть отсыпается после своих бурных семейных разборок, — тихо выскальзываем из дома и направляемся к ба.  Внутренний двор уже плотно затянут прохладными сумерками, а из окон бабушкиной половины дома доносится уютный, тёплый свет и просто умопомрачительный запах свежей выпечки и жареной картошки с грибами. Кажется, этот божественный аромат способен растопить любой снобизм. Заходим на просторную кухню, и бабушка тут же начинает усердно усаживать нас за стол, принимаясь метать тарелки с такой скоростью, словно мы не из дома только что пришли, а вернулись из недельного голодного похода по глухой тайге.  От одного вида этой домашней еды рот моментально наполняется слюной. — Как там Егорушка? Алкаш этот сё-то пьянющий пади? — С ходу интересуется она, шумно выставляя перед нами кружки с горячим чаем. — Да бухат, баб Маш, просыхать ваще не думат. Его Михалыч за эти фокусы увольнять уже собираца, — глухо отвечает ей моё снова в секунду ставшее серьёзным и собранным недоразумение, придвигая ко мне поближе тарелку. — Ойё-о, от чё творит, сволочь така! От уволют щас, и чё делать они потом всей семьёй бут! — Сокрушённо взмахивает руками ба, Но в секунду её цепкий взгляд переключается на меня, и интонация меняется на командную, — лана, пускай сами разбираюца, у нас у самих дел по горло хватат! Павлуша, нам с тобой стока доделать над сего до твоего отъезда, ужас! И чушатник над опять дочищить, в подполье банки перебрать и повытаскавать сё, а ишо баню побелить, и ограду дочищить тоже над от хлама и травы. Курятник уже весь загадили эти бестолковы курицы, ступить негде! И вот что началось-то, а? Так нормально же сидели, общались! Я внутри себя просто взвываю от этой тирады. В принципе не хочу ничего делать, у меня в голове до сих пор университеты с бизнесом воюют, а тут ещё и вонючий, грязный свинарник чистить!  Ну за что мне всё это?! Господи, спаси и сохрани мою грешную душу, и дай мне, пожалуйста, сил просто не сдохнуть физически за эти пару дней до отъезда!  Такое ощущение, что ба решила отправить своего любимого внука на тот свет гораздо раньше положенного времени посредством трудотерапии. — Ладно... — понуро бурчу себе под нос, ковыряя вилкой в тарелке и чувствуя, как моё недавнее прекрасное, расслабленное после душа настроение начинает с треском трещать по всем швам. — Ты чё, у Костьки буш ночевать-то сёдня? — Как ни в чём не бывало спрашивает она, протирая полотенцем чистый стакан. — Но, — уже на полном автомате отвечаю. — Там пацаны ещё должны подойти вечером, вроде как. Недоразумение моё расслабленное, сидящее напротив, незаметно, но довольно усмехается. Я под столом изо всех сил тычу его согнутым локтем в бок, требуя прекратить улыбаться, чтобы он не спалил нас перед бдительной бабушкой. Кое-как доедаем этот сытный ужин. На прощание бабушка строго наказывает мне прийти завтра ровно к восьми утра, без опозданий. Только обреченно вздыхаю и плетусь к нашему крыльцу, низко опустив голову вниз.  Да уж, перспектива на эти дни вырисовывается просто «огненная». Свинарник, куры, двор, побелка... Романтика, блять. — Эт, Паш... тут кароч дело тако, — вдруг неловко мямлит это внезапно озадаченное недоразумение, когда мы ровняемся посреди двора. Он заминается, пряча руки в карманы шорт. — Я завтра в Читу еду. На три дня. — В смысле?! — Резко, как вкопанный, останавливаюсь прямо на полпути к калитке, округляя глаза. — Ну в прямом... Меня Михалыч отправлят туда на курсы, тип на повышение. Шо бы потом на должность повыше поставить, мастером. — Ну класс, чё я могу сказать! — Зло, на всю улицу возмущаюсь, чувствуя, как внутри закипает обида. Прощай, моё еле державшееся на плаву настроение, тебя сейчас просто безжалостно потоптали грязными сапогами и выбросили на помойку!  Ну вот какая ещё, к чёрту, Чита?! Мне, блять, уезжать уже через пять дней! Пять дней осталось, Карл! И три из них он проведёт в городе?!  Мы эти крохи времени должны ловить, каждую минуту вместе проводить! Это что вообще за высшая вселенская несправедливость?! — Пиздец, просто шикарная, сногсшибательная новость! Я так «рад»! — Из уст моих сейчас просто неостанавливаемым, ядовитым потоком льётся привычный сарказм. Стремительно захожу во двор, громко топая кроссовками, и прямо перед самым носом идущего следом Кости с грохотом захлопываю деревянную калитку. Пусть знает, насколько сильно я зол и обижен на данный момент. Но недоразумение моё неимоверно бесящее только тяжело, примиряюще вздыхает за спиной. Он спокойно открывает калитку, заходит во двор и буквально в один широкий шаг догоняет меня у крыльца, сзади увлекая в свои крепкие, надёжные объятия и намертво прижимая спиной к своей груди. — Не злись, солнце, — тихо шепчет мне в самое ухо Костя, утыкаясь подбородком в моё плечо. — Я сам ваще не в восторге от этой поездки, ты же знашь. Но ничё сделать щас не могу. Если откажусь, Михалыч залупаца бут, с работы попрёт. — Три дня — это так много... — уже гораздо тише бурчу, переставая брыкаться и покорно утыкаясь лбом в его плечо, когда он разворачивает меня к себе лицом. — Да норм всё бут, они махом пролетят, и глазом моргнуть не успешь, — продолжает убаюкивающе нашёптывать моё умиротворяющее недоразумение, бережно, размеренно гладя меня ладонью по спине, успокаивая растрепанные чувства. — Приеду и се оставшие дни тока твои бут. — Ага, было бы это так на самом деле, чтобы они быстро прошли... — уже без прежней злости, скорее тоскливо отвечаю, наконец поднимая руки и крепко обнимая его в ответ за шею. — Ну сё, не дуйся, солнце моё, я люблю тебя, — тихонько покачиваясь вместе со мной из стороны в сторону, прямо посреди двора, баюкает меня моё милейшее чудо. — Хорошо, и я тебя очень, — едва слышно отвечаю, полностью отпуская свой сиюминутный эгоистичный гнев, и расслабленно прижимаюсь к нему, впитывая каждую секунду этого ускользающего вечера.