🌻Поляна🌻

Я остался жив! Каким-то чудом, просто на чистом упрямстве и честном слове, но я всё-таки выжил!  Эти три дня без Кости были какими-то воистину адовыми, причём в самом прямом, ветхозаветном смысле этого слова!  Я всерьёз думал, что всё, не доживу до его триумфального возвращения из Читы, и моему профессору придётся лично объяснять строгой приёмной комиссии, почему перспективный российский студент пал смертью храбрых в неравном бою с деревенским бытом. У меня чуть настоящий инфаркт миокарда на месте не случился, когда я сидел в этом чёртовом, тёмном и сыром погребе.  Представьте картину: абсолютная тишина, пахнет плесенью, я подсвечиваю себе тусклым экраном телефона, и вдруг на мою шею, прямо под воротник футболки, с тихим шуршанием заползает огромный, жирный, антрацитово-чёрный жук! Фу, блять, меня до сих пор крупно, судорожно передёргивает, как только об этом вспоминаю. Такая неописуемая, шевелящая лапками мерзость!  Я полдня провёл в этом земляном склепе, света белого не видел, дышал древней пылью и перебирал прошлогодние, вздутые банки, которые казалось могли взорваться от одного неловкого движения!  Помещение, мягко говоря, так себе, атмосфера тотального психологического хоррора в стиле «Ведьмы из Блэр» — никому и никогда точно не советую туда добровольно залазить! А побелка бани? О, господи, тут можно столько отборных матов собрать, что на целый академический словарь тюремного жаргона хватит с избытком!  Мало того, что эта дурацкая, растрёпанная щётка, похожая на хвост кобылы, брызгалась едкой известью во все стороны, намертво залепляя мне ресницы, глаза и волосы, так ещё и координацию потерял.  Стоило мне потянуться к самому дальнему верхнему углу под потолком, как старый шаткий стул подо мной предательски разъехался, и я с грохотом навернулся спиной прямо на скользкий деревянный полок, попутно опрокинув на себя ведро.  Больно ли мне было? О, просто невероятно! У меня искры из глаз посыпались, а из лёгких вышибло весь воздух до последнего кубического сантиметра.  В итоге из этой проклятой бани я вышел весь белый, с ног до головы покрытый засохшими потёками извести, будто меня толпа извращенцев безбожно обкончала, так ещё и хромой на левую ногу, с огромным синяком на пояснице! Пожалела ли меня любимая бабушка, увидев это моё боевое производственное ранение? Чёрта с два! Ба только всплеснула руками, на всю ограду обозвала меня «хуемычным остолопом», ну я не удивлён, конечно, это её коронный комплимент.  И вместо того, чтобы избавить меня от работы, она выделила мне милостивый «отпуск» ровно до следующего утра и со спокойной совестью выставила во двор — порядки наводить на свежем воздухе, чтоб кровь разогнать.  А там меня ждал новый круг чистилища. Эту грёбаную, разросшуюся между кирпичами по всему периметру двора, траву пришлось рвать буквально голыми руками, потому что тяпку мне, калеке, после инцидента в бане уже просто побоялись доверить.  Пальцы теперь стёрты в кровь — ну ладно, ладно, немного преувеличиваю, до крови не дошло, но суть-то не меняется! — ладони горят, спина вообще не разгибается. Да я, блин, теперь инвалидность могу официально оформлять! Ну, юридически, конечно, нет. Но моральный ущерб мне хотя бы положен?! И знаете, я абсолютно, стопроцентно уверен: это всё моё, далёкое от меня, недоразумение виновато!  Похоже и вправду всю свою жизненную удачу на него потратил в тот день, когда встретил, вот капризное мироздание теперь и отыгрывается на мне по полной программе.  Вот и почему Костя, блин, так невовремя свалил со своим повышением?! Оставил меня один на один с этой тоталитарной пенсионеркой!  Пусть бы сам сейчас за меня весь этот треш делал! У недоразумения моего всемогущего все эти физические работы всегда получались лучше, быстрее и, главное, без производственных травм. Хотя, если быть объективным, ба вообще-то просто заставила меня выполнять то, что я сам зачем-то согласился делать.  Мог бы, конечно, проявить стратегическое мышление и заранее придумать план побега от трудовой повинности.  Но такие мелочи мы, конечно, благородно опустим. Да и вообще… ну как бы я бабушке своей не помог? Да из-за этой усталости даже на дискотеку не пошёл! Можете себе такое представить? А меня, между прочим, звали пацаны, я же теперь тут свой в доску, авторитет почти.  Но без моего несравненного недоразумения делать там было абсолютно нечего, ловить чужие взгляды без него не хотелось.  Так что сидел я дома, мазал спину мазью и страдал долгими ночами, умирая от скуки и подолгу ноя в трубку телефона, какая он сволочь, раз покинул меня в такой критический момент! А ещё каждый день теперь сопровождался слезами ба. Вы спросите, почему? А я вам отвечу! Всё потому, что уже завтра уезжаю обратно в цивилизацию, а бабушка, каждый раз подумав об этой мысли, впадала в истинное отчаяние, начинала плакать, причитать на весь дом и разыгрывать настоящую драму.  Что вот я сейчас уеду — и всё, поминай как звали, больше к ней в эту глушь не вернусь. Передаю её слова дословно, со всеми интонациями: — Вот уедешь в свои Лондоны и забушь старуху свою, носу казать сюда боше не бушь! Так и помру тут одна, не увидев, каким ты жанихом стал! Нормально вообще? Это что за эмоциональные манипуляции? Нет, я, конечно, прекрасно понимаю ба, тоже очень буду по ней скучать там, за границей, и обязательно, кровь из носу, приеду на первых каникулах! Но чтоб вот так вот брать и хоронить себя заживо прямо у меня на глазах — это мощно! Короче, эти три дня без Кости были просто кошмарными, выматывающими до предела!  Скорее бы уже моё успокаивающее, любимое недоразумение вернулось из этой своей командировки и сполна, всеми доступными ему способами, загладило свою вину передо мной. Думал хоть сегодня отдохну! Ага. Мечтайте, Павел Алексеевич! 

***

На часах только десять утра, а я... А я уже стою посреди тёмного свинарника с тяжёлой совковой лопатой наперевес. Вокруг стоит такой убийственный запах, что у меня непроизвольно слезятся глаза, а в горле безумно першит от аммиака.  Местные упитанные хрюшки смотрят на меня своими маленькими глазками с каким-то откровенным пренебрежением, словно они прекрасно понимают, кто тут на самом деле раб на галерах и чья гордость сейчас топчется в навозе. — Ну и чё вы вылупились, а? — Злобно шепчу сквозь зубы, соскребая с подгнивших деревянных досок очередную порцию дерьма. — Думаете, мне в кайф за вами тут выгребать? Пиздец, у меня, конечно, карьерный рост за этот месяц — от студента МГУ до личного клининг-менеджера у свиней. Просто аплодисменты стоя, Павел Алексеевич! Каждое движение лопатой отдаётся тупой, ноющей болью в ушибленной об полок спине — моё баней нанесённое ранение до сих пор даёт о себе знать.  Мышцы рук горят, пальцы нещадно саднит даже под плотными резиновыми перчатками, а я безостановочно, упрямо продолжаю соскребать этот бесконечный, проклятый навоз, щедро перемежая работу самым отборным матом, который только знаю. Я хочу умереть. Ну, не умереть конечно, а скорее просто лечь и жаловаться ближайшие три часа! Но, к сожалению, эти наглые свиньи и диктатор в виде ба не собираются входить в моё положение, поэтому приходится продолжать! И только минут через сорок, когда последняя, нагруженная до краёв тачка с грязью наконец вынесена за пределы двора, буквально падаю на невысокий деревянный заборчик, тяжело, шумно и прерывисто дыша.  Всё! Я сделал это! Семь кругов ада официально пройдены, и я выжил! Где моя награда?! Сдёрнув с рук липкие, противные перчатки, пулей вылетаю из свинарника на свежий воздух, отчётливо чувствуя, как от меня самого разит так, что от местных чушек меня сейчас не отличит даже родная мать. Ба к этому моменту, слава богу, уже приготовила баню — видимо, в её строгом сердце всё-таки зашевелилась жалость над моим полуживым трупом. И не теряя больше ни единой секунды, хватаю из дома стопку чистого белья и почти бегом несусь в предбанник, спасаясь от собственного амбре. Боже, какой же это нереальный кайф! Оказавшись в жарком помещении, с отвращением сбрасываю с себя эту проклятую рабочую одежду, которая, кажется, от въевшейся грязи уже сама по себе может стоять в углу.  На этот раз я аккуратен и бдителен, как сапёр на минном поле: на шаткие стулья принципиально не сажусь, к белёным известкой стенам близко не подхожу.  Просто встаю рядом с полком, черпаю из таза и поливаю себя тёплой, почти горячей водой. Закрываю глаза и блаженно, протяжно стону, чувствуя, как с кожи слоями сходит этот запах, а вместе с ним — и вся накопившаяся трёхдневная, выматывающая душу тоска по Косте. Тщательно, до красноты тру кожу мочалкой, смывая с себя абсолютно всё, пока тело не начинает дышать, и наконец-то снова чувствую себя нормальным человеком. Быстро ополаскиваюсь и выхожу обратно в предбанник. Только-только заканчиваю насухо вытираться полотенцем, как вдруг рядом с брошенными на лавку чистыми шортами начинает приглушённо, но настойчиво надрываться мой смартфон.  Сердцебиение моментально ускоряется. Едва не поскользнувшись босыми ногами на мокрых досках пола, кидаюсь к полке и выхватываю телефон. На экране горит такое долгожданное: «Моё Недоразумение». — Костя! — Выпаливаю в трубку, даже не пытаясь скрыть захлёстывающую радость. — Привет, солнце, — в динамике раздаётся глубокий, чуть хриповатый от долгой дороги голос, от которого у меня внутри всё привычно переворачивается, а по телу разливается долгожданное тепло. — Я в деревню тока што заехал. Минут через десять подъеду к дому. — Десять минут?! — Буквально подскакиваю на месте, едва не выронив телефон из влажных пальцев. — Ты издеваешься?! Скорости прибавь, какие, к чёрту, десять минут?! — Немного ищё потерпи, — мягко, с улыбкой шепчет он в ответ и отключается. Внутри меня в ту же секунду будто щёлкает переключатель. Ещё минуту назад я едва стоял на ногах, а теперь уже судорожно хватаю чистую одежду. Начинаю одеваться с такой бешеной скоростью, словно в бане прямо сейчас объявили пожарную тревогу. Натягиваю чистые боксеры, шорты, путаюсь головой в рукавах любимого мягкого свитшота, натягивая его прямо на не до конца высохшее тело.  Кое-как, одним движением приглаживаю мокрые волосы рукой, сую босые ноги в резиновые тапки и пулей выскакиваю из бани на улицу. — Ба, я к Косте! Ненадолго! — На ходу кричу удивлённой бабушке, которая как раз вышла на веранду с полотенцем в руках. — А чемодан-то хто собирать за тя бут, а?! Уежать жи завтри! — Доносится мне вдогонку её растерянный, громкий голос. — Позже соберу! — Кричу уже у калитки, практически вылетая за пределы двора. Сердце колотится где-то высоко в районе горла от нестерпимого предвкушения встречи. Влетаю в наш двор через распахнутую калитку, но там, естественно, ещё никого нет. Эти обещанные «десять минут» кажутся мне сейчас самой настоящей вечностью.  Из-за избытка адреналина просто не могу стоять на одном месте: начинаю нервно мерить шагами просторный двор, хаотично расхаживая туда-сюда, от калитки к крыльцу и обратно.  Сердце в груди выстукивает какой-то совершенно рваный ритм. Пальцы то и дело мнут и оттягивают край мягкого свитшота, а глаза неотрывно смотрят на закрытые ворота.  Ну где он там застрял, а?! Начинаю мысленно прокручивать все самые раздражающие сценарии, накручивая себя с каждой секундой. И вдруг сквозь привычный уличный шум до моего слуха доносится этот ни с чем не сравнимый, плавный рокот мотора. Звук стремительно приближается, становится громче, и у меня внутри всё привычно, сладостно сжимается.  Слышно, как Костя резко притормаживает у самых ворот, глушит двигатель, и с характерным звуком хлопает тяжёлая водительская дверь. Намертво замираю посреди двора, затаив дыхание. Скрипит калитка, и в ограду наконец-то заходит моё уставшее после дальней дороги, но такое родное недоразумение.  Он делает всего один шаг, держа в правой руке дорожную сумку, ловит мой безумный взгляд и успевает только удивлённо приподнять брови, как я окончательно теряю контроль над собой. Послав к чёрту все свои заранее подготовленные претензии, гордость и приличия, срываюсь с места и буквально с разбега прыгаю прямо на него. Обвивая руками шею, а ногами — подтянутый пояс. Костя едва успевает скинуть сумку в траву у забора и подставить руки, подхватывая меня прямо на лету. От силы моего прыжка он делает пару шагов назад, глухо и хрипло ухает от неожиданности, но удерживает меня, крепко прижимая к себе. Его ладони тут же ложатся на поясницу и бёдра, а сам он утыкается лицом куда-то мне в шею, шумно вдыхая запах моих мокрых после бани волос. — Блять, солнце... — сорванным голосом выдыхает он мне прямо в кожу. — Ты чё такой дикий-то... Чуть не уронил тя. — Тшшш, — шикаю ему в ответ, не в силах перестать улыбаться. Отстраняюсь всего на секунду, чтобы заглянуть в его потемневшие, почти чёрные от безумной тоски глаза, а затем упрямо, жадно и требовательно впиваюсь губами в его отдающие мятой губы, окончательно стирая между нами эти три дня бесконечной разлуки. Целую отчаянно, сминая его губы и практически кусая их до крови, заставляя Костю тихо застонать прямо мне в рот.  Пальцы вцепляются в короткие волосы на затылке, притягивая его к себе ещё ближе, хотя ближе, кажется, уже просто физически невозможно! Недоразумение моё оголодавшее без меня перехватывает инициативу в ту же секунду.  Его руки крепче удерживают меня, он делает несколько широких шагов вперёд по двору, не разрывая нашего поцелуя, и прижимает к деревянной опоре навеса. От этого толчка у меня из лёгких вышибает остатки воздуха, но мне абсолютно плевать — только сильнее держусь за него. Нас плотно окутывает этот знакомый, безумно родной запах мяты, бензина и его личного, сводящего меня с ума мускусного тепла. — Соскучился, солнце? — Наконец тяжело выдыхает он, неохотно отрываясь от моих истерзанных губ всего на пару сантиметров. Его глаза блестят такой шальной искрой, что у меня внутри всё мелко ёкает. — Очень, Коть... — шёпотом отвечаю, расслабленно утыкаясь лбом в подбородок. Ноги на его талии сводятся ещё крепче, не желая отпускать ни на миг. — Ты вообще представляешь, какой ад я тут без тебя прошёл? Чуть на тот свет из-за тебя не отправился! Ты просто обязан меня сейчас пожалеть и извиниться за то, что уехал, понял? И желательно — с компенсацией морального ущерба. Недоразумение моё игривое от моих слов тихо смеётся, и эта знакомая вибрация в его груди мгновенно передаётся мне.  Он бережно, но крепко сжимает мои бёдра и начинает зацеловывать моё лицо: мажет горячими губами по щекам, по подбородку, а затем спускается к шее, легко кусая кожу чуть выше ключицы. Коротко вскрикиваю, и, хватая ртом воздух, запрокидываю голову назад. — Ну сё, выдыхай, катастрофа моя ходячая... — ласково нашёптывает это умопомрачительное недоразумение, продолжая оставлять поцелуи на моей шее. — Приехал я, сё. Никаких больше происшествий не бут, Паш. Падём уже в дом, жалеть тя ща буду. Костя перехватывает меня поудобнее, подхватывает оброненную в траву сумку и быстро поднимается по деревянным ступенькам крыльца. Дверь дома тихо поддаётся от короткого толчка его плеча, и мы наконец оказываемся в прохладном полумраке зала. Недоразумение моё сильное, даже не думая опускать меня на пол, доносит на руках прямо до спальни и бережно опускает на мягкое покрывало кровати.  Он сразу же нависает сверху, упираясь крепкими ладонями в матрас по обе стороны от моей головы. Раскидываю руки на подушке, прерывисто дыша, и во все глаза разглядываю его лицо после долгой разлуки.  Как же сильно я соскучился по нему за эти три дня! А что же со мной будет дальше, когда я уеду совсем? От этой внезапной мысли горло перехватывает, но я упрямо гоню её прочь.  Внимательно вглядываюсь в его потемневшие глаза — в этом взгляде столько нерастраченного тепла и тоски по мне, что по коже снова пробегают мурашки. — Показывай, — говорит он, поднимаясь и усаживаясь на колени рядом со мной. Послушно сажусь на постели и одним движением снимаю через голову свитшот, разворачиваясь к нему спиной. — Ебаать... — потрясённо тянет Костя. Подушечки его пальцев едва ощутимо, невесомо проводят по огромному, налившемуся синевой синяку на моей пояснице. — Ты как же так умудрился-то, Паш?  — Да это всё старый стул, кто же знал, что он сломанный! — Тут же начинаю жаловаться на эту вопиющую, несправедливую травму и обессиленно ложусь обратно на живот, утыкаясь лицом в подушку. — Сильно болит? — По-настоящему встревоженно спрашивает моё заботливое недоразумение. Его ладони ложатся между лопаток, бережно скользя вверх, задерживаясь на зажатых плечах и начиная медленно разминать затекшие от изнуряющих работ мышцы. — Мг... — окончательно плывя и расслабляясь под этими невероятными ласками, блаженно мычу в подушку. — Но уже не так сильно, как в первый день... Но всё равно это ты во всём виноват. — Виноват, — легко соглашается он, наклоняясь к самому моему уху, касается кожи горячим дыханием и мягко целует мочку, заставляя меня вздрогнуть. — Целиком и полностью, солнце... И как же мне терь загладить свою вину пред тобой, м? От его неторопливых, дразнящих прикосновений к спине в паху моментально становится не на шутку тесно и жарко. Кровь отливает от головы, разгоняя по телу знакомый, томительный зуд. — Мне обязательно произносить это вслух? — Немного приподнимая голову от подушки и косясь на него через плечо, спрашиваю со слабой попыткой вернуть прежний дерзкий тон. — Крайне желательно, — хмыкает он. Аккуратно поворачивает меня за бёдра на спину и, нависая сверху, принимается медленно спускаться дорожкой из влажных поцелуев от груди ниже, к самому животу. — Хочу минет, — выдыхаю на одном дыхании, резко втягивая живот от этих сводящих с ума прикосновений и запуская пальцы в его волосы. Костя на секунду замирает, будто пытается осознать, что я снова устроил ему фирменную драму с элементами шантажа. Его горячее дыхание касается кожи, и я понимаю, что моя речь о тяжёлой жизни уже начинает разваливаться. На губах моего недоразумения появляется та самая знакомая ухмылка, после которой я обычно либо сразу сдаюсь, либо очень быстро забываю, из-за чего вообще собирался возмущаться. — Минет, значит… — тихо уточняет он, глядя на меня так, что все мои заранее подготовленные претензии моментально начинают выглядеть подозрительно ненадёжными. — Я, между прочим, три дня страдал, — всё ещё пытаюсь сохранить достоинство, хотя сам прекрасно понимаю, что проиграл по всем фронтам. — Прям страдал? — С явным сомнением переспрашивает он. И намеренно растягивая моё мучение, Костя цепляет пальцами резинку моих боксеров вместе с шортами и медленно стягивает их вниз по бёдрам. Нетерпеливо приподнимаю таз, помогая ему, и сбрасываю одежду ногами на пол. Мой член, уже каменный и влажный от предэякулята, падает на живот. Костя окидывает его долгим взглядом, а затем опускается передо мной на колени на самый край кровати.  Он уверенно разводит мои ноги шире, укладывая бёдра себе на плечи. Ладони ложатся мне на колени, мягко фиксируя, но не зажимая.  Недоразумение моё виноватое наклоняется ниже, его лицо оказывается в считаных сантиметрах от моего паха, и он сначала просто одаривает чувствительную кожу внутренней стороны бёдер серией медленных, дразнящих поцелуев. Судорожно вздыхаю, пальцами впиваясь в плед под собой и невольно выгибаясь навстречу его губам. — Коть… — жалобно прошу, теряя остатки самообладания. Костя тихо хмыкает мне в пах, влажный язык нежно слизывает прозрачную каплю с самой головки, задерживается на чувствительной уздечке, заставляя меня вздрогнуть и застонать в голос на всю комнату.  Он начинает двигаться невероятно медленно, но с такой страстью, что у меня перед глазами плывут цветные круги. Губы наконец плотно обхватывают головку. Тепло влажного рта окутывает меня. Дёргаюсь от острого удовольствия, но тут же шиплю от резкой боли в ушибленной спине.  Костя сразу реагирует: успокаивающе кладёт тяжёлую ладонь мне на живот, придерживая, чтобы я больше не двигался, и забирает член глубже. Язык работает без остановки — то обводит венки по кругу, то прижимается плоской стороной к уздечке, то скользит вниз по стволу, оставляя за собой дорожку слюны.  Он берёт меня всё глубже, до самого горла, и я чувствую, как мышцы его глотки мягко сжимаются вокруг меня. Это невероятно тесно, горячо и мокро. И всё моё возмущение, вся обида и эти три дня ожидания вдруг оказываются такими бесполезными. Запускаю пальцы в его волосы на затылке, уже понимая, что мой контроль над ситуацией официально объявил отпуск, и слегка подталкиваю бёдрами навстречу, задавая чуть более быстрый, рваный ритм.  Костя только сильнее подхватывает мою инициативу, забирая меня ещё глубже, почти до самого основания, так что его ресницы щекочут мою паховую кость. — Ах-х… мм… — срываюсь, запрокидывая голову назад и до упора сминая пальцами плед. Недоразумение моё умелое что-то мурлычет в ответ. Вибрация от его голоса проходит прямо по моему стволу, заставляя стонать ещё громче. Движения становятся быстрее, ритмичнее: он то заглатывает почти до основания, то сосредотачивается только на головке, посасывая её до безумия непристойным и чертовски возбуждающим звуком.  Слюна уже стекает по моим яйцам, капая ниже, а его свободная рука нежно массирует их, перекатывая в ладони. Костя действует так, словно всю жизнь только и учился тому, как сводить меня с ума за считаные минуты. Он ускоряется, ладони перемещаются под мои ягодицы, бережно приподнимая таз чуть выше, чтобы угол был идеальным. Каждое движение языка, каждое плотное сжатие горла заставляет меня пульсировать у него во рту.  Дыхание окончательно сбивается, внутри всё завязывается в сладкий узел, а к горлу подступает горячая, неостановимая волна. Оргазм уже совсем близко, он накрывает меня с головой, и мышцы бёдер начинают мелко дрожать. — Коть, я сейчас… — предупреждающе сиплю, пытаясь инстинктивно податься назад, чтобы не сделать ему неприятно. Но Костя только крепче впивается пальцами в мои бёдра и упрямо, до предела насаживается на мой член. Он заглатывает на максимум, совершая несколько сильных, засасывающих движений губами. И меня окончательно сносит. Оргазм взрывается внутри лавиной, ослепительной вспышкой перед глазами. Громко, протяжно стону, вжимаясь лопатками в кровать и теряя связь с реальностью. Толчок за толчком кончаю прямо ему в рот.  Недоразумение моё принимает всё до последней капли, даже не думая отстраняться, а наоборот — продолжает медленно ласкать губами уже обмякающий, пульсирующий член, выжимая остатки разрядки. Ноги бессильно соскальзывают с его плеч и тяжело падают на матрас. Лежу абсолютно распластанный, дыша так, словно пробежал марафон, а сердце в груди колотится как сумасшедшее. Где-то на заднем фоне сознания мелькает мысль, что позже мне всё-таки придётся собирать вещи. Но мозг благоразумно делает вид, что не слышит. Через минуту Костя поднимается с колен, вытирая тыльной стороной ладони влажные губы. На его лице горит мягкая, бесконечно довольная и ласковая улыбка.  Он перебирается выше по кровати, ложится рядом и аккуратно, стараясь не задеть мою несчастную поясницу, прижимает меня к своему надёжному боку, укрывая нас краем пледа. — Ну чё, амнистию выпишешь терь? — Тихо, с глубокой любовью целуя, шепчет он мне в висок. — Выпишу… ночью, — обессиленно улыбаясь, выдыхаю и утыкаюсь носом в его тёплую шею. Все невзгоды мира официально перестали существовать. Ну, кроме чемодана. Чемодан всё ещё угрожающе стоит где-то в будущем и ждёт своего часа.

***

Валяемся так ещё минут десять в блаженной тишине. Лениво слушаю, как за окном мирно чирикают воробьи, а внутри меня воцаряется невероятный покой. Рука Кости мерно поглаживает моё плечо, и я уже почти засыпаю, сморенный пережитыми эмоциями. — Слышь, Паш, — нарушает тишину моё озадаченное недоразумение, чуть прижимая меня к себе. — Во скока у тя поезд завтра? Ты вещи-то собрал ваще? — В десять утра, — лениво бормочу, даже не открывая глаз и преданно утыкаясь носом куда-то ему в ключицу. Вот и надо было ему напомнить мне об этом! Теперь снова не спокойно и тоскливо становится! — А вещи не собирал ещё. Ба вон тоже кричала. Да ладно, вечером закину всё в чемодан, там делов-то на полчаса. — Вечером не получится, солнце, — в голосе Кости проскальзывает едва заметная усмешка. — Это ещё почему? — Недовольно приоткрываю один глаз и приподнимаю голову, глядя на его довольный профиль. — Только не говори, что опять куда-то тебе надо уехать? — Не, не уежаю, — Костя поворачивает голову и смотрит на меня с хитрым прищуром. — Кабан там эт собират… как на вашем языке-то бут? Во, фэрул пати. На секунду зависаю, переваривая услышанное, а потом на моем лице сама собой расплывается глупая улыбка. — Ты что, серёзно сейчас? — Даже приподнимаюсь на локте, совершенно забыв про ноющую поясницу. — Ты учишь мои слова? Сленг осваиваешь, Миреев? Костя тихонько усмехается, перехватывая меня за талию и укладывая обратно на свою грудь. — Ну а чё? Ты ж мои словечки цепляшь, — резонно замечает это забавное недоразумение, легонько щёлкая меня по носу. — Надо же соответствовать своему парню. Прокачиваю лексикон, так сказать. — Боже, я не перестаю тобой восхищаться… — Утыкаюсь лбом в его шею, но тут же вздыхаю, на секунду задумываясь. Перспектива куда-то идти после такого марафона кажется сомнительной. — Блин, Коть, а мы не можем дома остаться? Просто вдвоём посидеть? Я так устал за эти три дня, да и уезжать завтра… — Паш, ну ты чё, — мягко качает он головой, и в его глазах мелькает искренняя теплота. — Кабан же эт для тя делат. Проводить тя хотят нормально. Вон с самого утра суетица. — Да я понимаю… — Понуро опускаю взгляд, перебирая пальцами край пледа. — Просто… мы туда придём, и я даже обнять тебя там нормально не смогу. Буду сидеть и делать вид, что мы просто кореша. Бесит. — Каво придумывашь-то? — Костя бережно приподнимает мой подбородок заставляя посмотреть на него. — Там тока се свои бут. Ну те, кто в курсе про нас. Чужих не звали. А насчёт Кабана не парься, Хромой с ним перетрёт, если чё, объяснит, штобы лишних вопросов не задавал. Всё на мази бут. — Подожди… Ты хочешь сказать, даже Лёха приехал? — Удивлённо округляю глаза. — Но, — улыбается Костя, довольный моей реакцией. — И не тока он. Каринка с Гелей тоже там, девчонки кучу сего обещали наготовить, Кабан шашлык маринует. Все тя ждать бут. У меня внутри разливается какое-то странное, щемящее и непривычное чувство. Смотрю на Костю, и к горлу подступает ком. В Москве, в моей привычной тусовке, проводов никто никаких не устраивал.  Обычно это были просто тусовки в клубе, где половина людей утыкалась в телефоны, а другая половина вообще забывала, кто ты такой. А здесь… в этой глуши, эти парни и девчонки, которых ещё месяц назад не знал и обходил стороной, собирают целую поляну просто ради того, чтобы проводить меня. — Обалдеть… — тихо выдыхаю, качая головой. — Для меня ещё вообще ни разу в жизни никто так не делал. Серьёзно. — Ну так, — гордо хмыкает моё чудо, приподнимается на локте, нависая надо мной, и его взгляд становится глубоким, бесконечно нежным. — Ты ж у меня особенный, Паш. — Шепчет он прямо в губы, наклоняется ближе и, невероятно ласково, по-родному целует, скрепляя наш короткий момент передышки. Кое-как поднявшись с кровати, нехотя отлепляемся друг от друга, понимая, что время поджимает. Натягиваю обратно свой свитшот, Костя поправляет футболку, и мы перебираемся в мою половину дома.

***

— Чё эт вы каки-то не таки, — с подозрением говорит ба, как только мы с моим недоразумением восхитительным заходим в зал. Она стоит у стола, уперев руки в бока, и её цепкий взгляд сканирует нас с головы до ног, задерживаясь на моих до сих пор слегка влажных волосах и подозрительно довольной физиономии Кости. — В смысле? — Изо всех сил стараюсь придать голосу максимум искреннего непонимания, но получается как-то фальшиво. С глупым видом смотрю в её прищуренные, проницательные глаза. — Довольные вон каки пришли... — задумчиво тянет ба, переводя взгляд то на меня, то на притихшего Костю. — А ты, Пашка, вон как из бани-то сиганул к Костьке, аж калиткой хлопнул! Будто парня из долгой разлуки встречашь, а не друга сердешного. Шо-то вы темните, девки на выданье и то поскромне караул несут! На секунду зависаю, ловя волну внутренней паники. В голове паршивым голосом вспыхивает мысль: «Всё, блять, приплыли. Штирлиц ещё никогда не был так близок к провалу».  Сердце мгновенно пускается в бешеный пляс стуча в рёбра. Уже мысленно представляю, как бабушка достаёт своё фирменное полотенце и выгоняет нас обоих из дома. — Да эт я ему позвонил прост, помочь срочно попросил, — легко, без единой заминки встревает Костя и с невозмутимым видом усаживается на диван, закинув ногу на ногу. — Мы ж сёдня Пашке проводы решили устроить у Серёги, се наши соберуца. Вот пакеты с продуктами над было из тачки затащить, тяжёлые, одному не с руки. Он и выскочил подсобить. — Ага… — как-то неоднозначно, растерянно мямлю, всё ещё находясь в прострации от её слов, и чтобы окончательно не выдать себя дрожащими руками, спешно ретируюсь из зала и ухожу в спальню. — Пакеты, как жи… Знам мы ваши пакеты, — доносится до меня приглушённый, всё ещё глубоко недоверчивый голос ба, прежде чем на веранде хлопает дверь и она не выходит на улицу. — Пиздец… — шумно, обречённо выдыхаю, прижимая ладонь к горячему лбу, как только моё недоразумение, почему-то спокойное и расслабленное, заходит следом в комнату и прикрывает за собой дверь. — Расслабь булки, паникёр, — тихо усмехается Костя, с ногами забирается на мою кровать, усаживаясь в позе лотоса, и с мягкой улыбкой наблюдает за моими хаотичными метаниями по комнате. — Коть, это не смешно, она похоже догадывается! — На полушёпоте выговариваю ему, нервно, с резким звуком расстегивая молнию на чемодане. — Ты видел, как она смотрела? Чё делать-то терь? Перед самым отъездом такой скандал… — Ну напряму ж ничё не грит, — выдаёт вполне логичный и весомый аргумент моё чудо, качнув головой. — Значит, и делать покамись ничё не надо. Выдохни, Паш, ба у тебя мировая, сё норм бут. — Ладно… — бурчу, постепенно успокаиваясь под его умиротворяющим взглядом. Дрожь в пальцах утихает. Сажусь на ковёр перед чемоданом и принимаюсь наконец упаковывать вещи, которые Костя складывает ровными стопками и подаёт мне.

***

С последним смотанным проводом от наушников сборы наконец подходят к концу. Костя аккуратно укладывает его поверх моих шмоток и с глухим звуком захлопывает крышку чемодана, с усилием затягивая тугую молнию по периметру. Всё. Моя месячная забайкальская жизнь упакована в один пластиковый короб на колёсиках. Медленно поднимаюсь с ковра, отряхиваю шорты и растерянно осматриваюсь по сторонам. Комната, успевшая стать такой родной за это время, вдруг показалась чужой, прибранной и пустой, даже воздух в ней как будто враз стал холоднее. — Ну вроде всё… — тихо говорю, нервно комкая в руках какой-то пустой пакет. — Коть, посмотри свежим взглядом, ничего я тут не забыл? Костя, всё ещё сидящий на краю кровати, поднимает на меня свои тёмные глаза. В них на долю секунды проскальзывает какая-то едва уловимая грусть. — Если и забыл чё, Паш, значит, обязательно вернешься, — тихо, с мягкой полуулыбкой отвечает он. От его спокойных слов у меня внутри всё переворачивается с такой силой, что дышать на мгновение становится физически трудно.  Англия, приёмная комиссия, профессора, блестящее европейское будущее — всё это в одну секунду кажется каким-то далёким и ненужным по сравнению с этим парнем в домашней футболке, сидящим на старой скрипучей кровати. Поддавшись внезапному порыву делаю шаг вперёд, забираюсь с ногами на матрас и сажусь Косте прямо на колени, крепко обхватывая руками его шею.  Он на автомате тут же обнимает меня за талию, бережно прижимая к себе и утыкаясь подбородоком мне в грудь. — Кость… — Заглядываю в его лицо, отчаянно ловя и запоминая каждый сантиметр родных черт. — А вот чисто гипотетически… Как бы ты отреагировал, если бы я взял и остался? Перевёлся бы в МГУ на заочку, летал бы в Москву два раза в год только на сессии! А здесь, в районе, с Димоном бизнес открыл. Что бы ты на это сказал? Недоразумение моё замирает. Подушечками пальцев на его затылке чувствую, как мгновенно напрягаются мышцы его шеи. Он молчит. Секунду, десять, полминуты…  Лицо Кости становится пугающе серьёзным, челюсти плотно сжимаются, а взгляд устремляется куда-то мимо меня, в окно, словно он на секунду реально примерил на себя эту безумную, соблазнительную картину. Моё сердце замирает в глупом, наивном предвкушении. Ну же, скажи, что ты этого хочешь, скажи простое «оставайся»! Пожалуйста! Но когда Костя наконец переводит взгляд обратно на меня, в его глазах нет и следа радости. Только какая-то глупая, взрослая решимость. — Паш, не занимайся глупостью, — негромко, но так жёстко отрезает он, что у меня внутри всё сжимается. — И в мыслях таку хуйню не держи. Какой, блять, бизнес в районе? Штобы ты потом со мной тут сю жизнь прозибал в этой глуши? Не вздумай из-за меня от своей мечты отказываца. Ты поедешь, солнце моё, отучишься как надо, получишь свой диплом английский, а там потом разберемся. Я дождусь, ты ж знашь. У меня от его ровного, правильного тона внутри всё обиженно и горько вспыхивает. Горло перехватывает от несправедливости — я тут, блять, ради него готов всю свою распланированную жизнь перевернуть, а он мне лекцию о рациональности читает! — Да пошёл ты! — В сердцах бросаю, мгновенно надувшись, как оскорблённый ребёнок. — Чудище ты бессердечное, сухарь деревенский! Я дёргаюсь, отчаянно пытаясь слезть с его колен и гордо уйти страдать в противоположный угол комнаты, но не тут-то было. Костя мои панические намерения пресекает в ту же секунду. Его руки сжимаются на моей талии, как стальные тиски. Одним резким движением он опрокидывает меня спиной на матрас и мгновенно нависает сверху, наваливаясь всем своим тяжёлым телом и впечатывая мои запястья в подушку по обе стороны от головы. Не успеваю даже сделать возмущённый вдох, как он упрямо заглушает мой протест глубоким, сводящим с ума поцелуем. — Пу-усти… — кое-как оторвав губы на миллиметр, прерывисто шепчу, пытаясь бестолково брыкаться под его весом. — Ты просто невыносимый, Миреев! Вообще обо мне не думаешь! Ты хоть понимаешь, как ты меня сейчас бесишь, а?! Бесишь до трясучки, ненавижу тебя! Костя, вместо того чтобы обидеться на мои крики, вдруг тихо рассыпается смехом прямо мне в губы, обдавая их мятным теплом.  В его потемневших глазах блестит такая бездонная любовь, что вся моя злость мгновенно испаряется, оставляя лишь нежность. — Я тебя тоже очень люблю, истеричка ты моя столичная, — ласково нашёптывает он, утыкаясь носом в мою горячую щёку и ещё крепче прижимая моё обмякшее тело к себе. И именно в этот умопомрачительный, максимально интимный момент дверь спальни с коротким скрипом распахивается настежь. — Ребяты, я там картохи свежей с укропом наварила, топайте ис… — бодро, во весь голос начинает зашедшая в комнату ба и мгновенно осекается на полуслове, будто наткнувшись на невидимую стену. Время в комнате не просто останавливается — оно падает замертво, разбиваясь вдребезги.  Костя так и застывает, нависая надо мной всем телом в весьма недвусмысленной, красноречивой позе, а я — с растрёпанными волосами, в разорванном поцелуе и до корней волос красный — испуганно луплю глаза на застывшую в дверях бабушку.  Которая, ко всему прочему, до сих пор неподвижно держит в руке кухонное полотенце. Она замирает на пороге, и в наступившей тишине слышно только, как где-то в углу комнаты лениво жужжит муха. Её седые брови медленно ползут вверх, лицо вытягивается от изумления, а кухонное полотенце в руке сжимается так сильно, словно она планирует прямо сейчас им кого-то жестоко прибить. — Эт чё за срамной балет?! — Наконец громоподобно выдаёт ба, и её зычный голос с размаху бьёт по моим натянутым нервам. — Чё за петушиные наскоки в моём доме, я не понЯла?! Не находя в себе сил даже на то, чтобы открыть рот и как-то оправдаться, в панике нащупываю под головой край огромной перьевой подушки, с силой выдергиваю её из-под себя и, со стоном, плашмя накрываю ею всё лицо, полностью отгораживаясь от этого позора.  Всё! Меня здесь нет! Я в домике! Меня засосало опасное болото, не ищите меня! Костя, надо отдать ему должное, даже не думает суетиться. Он медленно, с полным достоинством переносит вес своего тела, садится на край постели и, судя по шороху, абсолютно спокойно поправляет футболку, пока ба продолжает яростно сотрясать воздух на входе. — Пашка-то, ладно, артист у нас столичный, от его я всякого ждала, у его в башке вечно ветер колышица! — Ба шумно выдыхает, переводя дух и поудобнее перехватывая полотенце. — Я ж на его, обормота, давно глядела… Ишь ты, недаром к Костьке бегал, коршуном вился! Догадывалась ведь, сердце-то не обманешь! Ох, и пазаню щас родителям твоим, пущай знают, каво выучили! А от тя, Костя, я не ожидала такого, вот от кого угодно в деревне, но не от тя! Ты-то куда, детина сурьёзная, туда же?! — Баб Маш, ну хватит. Ничё ж не случилось. Вы ваще не так всё поняли, — из-под подушки до меня доносится глухой, ровный и подозрительно спокойный баритон Кости. — А как жи понимать-та тут ишо?! Чай не дурочка слепа, вижу покамись, остолопы! — Язвительно парирует ба, но в её грозном голосе сквозь гнев уже отчётливо пробивается привычное ворчание, а не злая агрессия. — Тьфу на вас, бесстыжие! Глаза б мои не глядели на эту срамоту на старости лет! — Слышно, как она с шумом хлопает полотенцем по деревянному косяку двери. — Марш за стол оба, ись идите, пока картоха свежа не остыла! И шоб через пять минут сидели у меня в кухне как шёлковы! Тьфу, стыдобу каку узрела… Дверь спальни с характерным грохотом закрывается, и в комнате снова наступает тишина. Медленно-медленно приоткрываю край подушки, испуганно и настороженно глядя на Костю. Недоразумение моё бесстрашное сидит на краю постели и… тихо, беззвучно сотрясается от смеха, до краев залившись краской и прикрывая рот широкой ладонью. — И чё ты ржёшь? — Максимально серьёзно спрашиваю, гневно глядя на него из своего укрытия. — Ну смешно ж, Паш, — отвечает это несносное чудо, уже откровенно и заливисто смеясь в голос. — Ага, прям обоссаться от смеха можно, обхохочешься! — Возмущаюсь, окончательно убирая подушку в сторону и садясь на кровати. — Да лан те панику разводить, норм же всё, — ласково говорит мне Костя. Пересаживается ближе, берёт мою подрагивающую ладонь в свою огромную руку и невесомо, нежно целует кончики пальцев. — Падём лучше хавать, а то баб Маша второй раз звать не бут, сама придет и достанеца нам тогда сильне. — Как вообще можно думать о еде в такой момент?! Я ей в глаза смотреть теперь не смогу, ты понимаешь?! — Снова бессильно падаю спиной на кровать и закрываю лицо руками, сгорая от стыда. — Ну солнце, чё ты так близко к сердцу-то сё принимашь? Если б баб Маша была против нас, поверь мне, она б ща прост так не ушла. Давно бы уже обоим досталось. Падём, — успокаивающе шепчет Костя, мягко потянув меня за руку вверх. — Ладно, пошли… — обречённо вздыхаю. Кое-как встаю с постели, поправляю помятый свитшот и направляюсь вслед за ним на кухню с таким настроением, будто меня ведут как минимум на публичный расстрел. Заходим на кухню и напряжение между нами в воздухе прямо ощущается. Не знаю, куда деть свои руки, куда спрятать глаза — короче, чувствую себя максимально неловко.  Но почему, блять, нужно было спалиться именно сейчас, за день до моего отъезда?! Что это за дурацкий закон Мёрфи в действии?! — Ну и чё застыли на пороге как бедны родственники?! — Ба резко разворачивается к нам лицом, с глухим стуком выставляя деревянную хлебницу на стол. — Садитесь уж! Робко присаживаюсь на край стула, наблюдая, как Костя спокойно устраивается на соседнем табурете, подпирая плечом стену. — Ба… — тихо мямлю, отчаянно пытаясь подобрать хоть какие-то вменяемые слова для оправдания. — Я это… в общем, ты только не подумай… — Да не буду я родителям твоим ничё рассказавать, чё ж я, совсем полоумна што ли на старости лет! Будуще те портить! — Машет ба на меня своими руками, и в её голосе вдруг проскальзывает какая-то ворчливая забота. — Внук жи, какой ни какой, хоть и голубой! — БА! — Тут же взвиваюсь на месте, чувствуя, как краска новой, обжигающей волной заливает мои щёки до самых ушей. Костя сзади меня от этого «голубого» только тихо фыркает в кулак, пытаясь сдержать очередной приступ смеха. Незаметно пинаю его ногой под столом. — Чё ты мне бакашь тут терь?! — Ба глядит на меня пристальным, строгим взглядом из-под платка. — Раньше думать над было, когда кульбиты свои на кровати устраивали! — Мама с папой знают, — совсем тихо говорю ей, утыкаясь взглядом в тарелку с дымящейся, рассыпчатой картошкой, щедро посыпанной свежим укропом. — Давно уже знают. — Эво но как… — ба на секунду замирает с чайником в руке, переваривая информацию, а её лицо вытягивается. — И главно помалкивают, партизаны таки! Будто я из-за этого от родного внука откажусь, ишь чё удумали! — Внезапно вспыхивает бабушка, оскорблённая в лучших чувствах. — Ну я им устрою по телефону кузькину мать, погоди у меня! А вы… — она строго переводит взгляд на нас двоих, — вы хоть не светитесь боше нигде в деревне! А то позору потом средь соседей не оберёшьси! Тут народ тёмный, не то шо в ваших Москвах. — Да понятное дело, ба, — успокаиваю её, чувствуя, как с моих плеч наконец-то спадает огромный, давящий груз. Странная она всё-таки женщина. С одной стороны — вроде принимает всё как есть, без лишних истерик и проклятий, а с другой — всё равно ворчит про позор и стыд на всю деревню.  Впрочем, её можно понять: глухая провинция и суровое советское воспитание дают о себе знать, тут уж ничего не поделаешь.  Но всё равно, бабушка у меня самая лучшая. Теперь мне наконец-то стало понятно, в кого у меня отец такой понимающий и адекватный вырос! Ба тем временем молча наливает в кружки чай, и по кухне разливается умопомрачительный аромат мяты. Напряжение постепенно растворяется в стуке столовых приборов. — От уж не ожидала, шо ты мне зятя приведёшь заместо невески, — как ни в чём не бывало продолжает ба, подкладывая в центр стола огурцы прямо из банки. — Ну хоть знакомы хорошо, да, зятёк? Терь бушь у меня на огороде в два раза боше пахать! За двоих отрабатавать! От таких внезапных матримониальных заявлений аж горячим чаем давлюсь.  Жидкость пошла не в то горло, сгибаюсь пополам, надрывно закашливаясь на всю кухню.  А недоразумение моё счастливое, даже бровью не поведя, спокойно хлопает меня ладонью по спине, помогая прийти в себя. — Всё сделам, баб Маш, — заявляет этот механизатор, и на его лице расплывается такая довольная ухмылка, будто ему только что не отработку на огороде назначили, а как минимум наследство отписали. — Чё над бут. Нет, стоп, подождите! То есть из всех присутствующих только меня одного конкретно напрягает вся эта сюрреалистичная ситуация?! Почему они оба такие спокойные, будто мы тут обсуждаем не наш случайный каминг-аут, а прогноз погоды на завтра?! — И давно у вас эти шуры-муры? — Без тени смущения спрашивает ба, как только я наконец прокашливаюсь и утираю выступившие от кашля слёзы. Усаживается напротив, подпирая щёку кулаком и глядя на нас в упор. — Почти месяц… — Не поднимая глаз от своей кружки, тихо отвечаю, чувствуя, как щёки снова начинает припекать от остаточного стыда. Но наш максимально допросно-семейный и неловкий разговор, к моему огромному счастью, прерывает громко зазвонивший в кармане Кости телефон. — Слушаю, — коротко бросает он, принимая вызов и прижимая трубку к уху. На кухне снова повисает тишина, прерываемая лишь глухим бубнежом из динамика. — … — Понял. Ну подгоняй тогда до меня, да заедем потом за всеми остальными. — … — Не, Серый сказал, там у него сё соберём. — … — Не, он с Гогой на моциках погонит. — … — Но. Давай, ждём, — на этой ноте Костя отключается, прячет телефон обратно и поворачивается ко мне. — Хромой звонил. Сказал щас к нашему дому подтянеца. — Мы на природу, что ли, поедем? К реке? — Уточняю, оживляясь. — Но, — кивает моё восхитительное, всем нравящееся недоразумение, а затем переводит уважительный взгляд на бабушку. — Чё, баб Маш, отпустите Пашку на проводы-то? Под мою ответственность. — Ой, да куды ж я денусь-то терь от вас, пущай ехат! — Беззлобно машет рукой ба, убирая со стола пустые тарелки. — Дело молодо. Тока не наебенивайтесь там до синих крокодилов, а то завтра весь поезд просрёте! Костька, карауль его там, штоб в целости мне его привёл! — Я вообще пить не буду, — бурчу под нос, пытаясь успокоить её бабушкинскую бдительность. — Но, врать-то те! Чё ж я, молодёжь нашу не знаю, што ли, — качает она головой с иронией. — Я так понимаю, домой тя ночевать сёдня можно не ждать, внучок? Опять зависаю, судорожно соображая, как поприличнее ответить, но Костя снова технично спасает меня от очередного позора, отвечая вместо меня. — Но, у меня останется. Не переживай баб Маш. Как же мне в этот момент морально плохо, господи! Убейте меня, пожалуйста, прямо здесь, за этим столом! Как они могут с такой обыденностью, так просто говорить обо всём этом?! Я просто физически не вывожу этот забайкальский уровень принятия!

***

В этот раз мы приезжаем совсем на другое место. Тут, на скрытой от чужих глаз поляне посреди высоких деревьев, обустроена классная поляна: деревянный стол с вкопанными лавочками и небольшим самодельным мангалом неподалёку.  Ого, вот это сервис они тут для себя выстроили, я прямо удивлён. Кабан периодически кидает на нас с Костей подозрительные, но скорее любопытные взгляды, пока мы все дружно вытаскиваем из машины и раскладываем на столе продукты с алкоголем.  Девчонки — Геля с Каринкой — тут же забирают ножи и принимаются нарезать овощи, Гога деловито суетится у мангала, разводя угли, а Хромой забирает ящик с выпивкой и уносит его пониже к реке, чтобы охладить в проточной воде. — Слышь, Пах… А в тот день, когда мы у меня на хате сидели, вы уже эт… вместе были? — Негромко спрашивает Серый, бочком подходя ко мне, пока я выставляю на стол стаканчики. — Да, — спокойно отвечаю, сознательно немного преувеличивая. По факту-то мы тогда ещё только искрили и кружили друг вокруг друга, но кого это сейчас волнует, правда? Зато звучит весомо. — Пиздец… — удивлённо выдыхает Кабан, качая головой и разглядывая меня так, словно только что на его глазах провернул ограбление века. — Как вы ваще умудрялись скрываца-то от всех? Ни один мускул ни у кого не дрогнул. — Обычно, — сзади материализуется моё подоспевшее недоразумение. Кладёт ладонь мне на плечо, слегка сжимая его, и Кабан, хмыкнув, тактично отваливает к мангалу. — Падём купаца, солнце? — Обращается Костя уже ко мне, кивая в сторону поблёскивающей на солнце водной глади. — Пошли, — сразу улыбаюсь, расслабляясь, и без лишних сомнений беру его за руку на глазах у пацанов. Насчёт Кабана Лёха, видимо, хорошо так политинформировал. — Надеюсь, ты меня утопить не решил за мои капризы? — Не ссы, Паш, пока в планах такого точно не было, — смеётся Костя, на ходу стягивая футболку и швыряя её прямо на траву. — Ты ахринел?! — Тут же торможу на самом берегу, уперев руки в бока и наблюдая, как это чудище с разбега с шумом заныривает в прохладную воду, поднимая тучу брызг. — Паш, ну я ж шучу! — Выныривая метре от берега и шумно отфыркиваясь, весело отзывается Костя. Его мокрые волосы облепили лоб, а в глазах пляшут шальные искры. — Иди ко мне, вода ваще брава! Несмело ступаю в прохладную воду, по колено увязая в мягком речном песке и невольно ёжусь от контраста с нагретым воздухом. Камни на дне скользкие, течение ощутимо подталкивает в бок, но Костя не даёт мне времени передумать или включить неженку. Он подплывает ближе, сильными руками перехватывает меня за талию и легко, словно я ничего не вешу, дёргает на себя, увлекая на глубину.  — Эй, сто-ой, Ко.. — только и успеваю вскрикнуть, инстинктивно обвивая руками его шею и намертво вцепляясь пальцами в крепкие плечи. Договорить мне не дают: мы оба с брызгами и головой уходим под воду. В ушах шумит река, а перед глазами плывут зеленоватые блики. Через секунду мы с шумным плеском выныриваем метрах в трёх от берега, отплёвываясь и весело смеясь. Вода и правда оказывается потрясающей, но ещё лучше то, что Костя вообще не выпускает меня из рук. Он держит крепко, прижимая к своей горячей груди, пока я лениво перебираю ногами, удерживаясь на плаву.  Его пальцы ласково оглаживают мою спину под водой, и мы, спрятавшись от чужих глаз за раскидистыми ветками прибрежной ивы, начинаем целоваться.  Поцелуй выходит долгим, влажным, с привкусом речной свежести и той нежности, которую мы оба отчаянно пытаемся растянуть на оставшиеся часы. Недоразумение моё немного погрустневшее целует так отчаянно, будто пытается надышаться мной на несколько месяцев вперёд, а я просто таю в его руках, напрочь забывая обо всех страхах. — Э! Голубки! Хорош лабзаца, шашлык готов! — Доносится с поляны голос Хромого. Нехотя отрываемся друг от друга. Костя тихо вздыхает мне в губы, напоследок коротко мазнув по ним языком, и мы выбираемся на берег.  Обтираемся одним полотенцем на двоих и возвращаемся к компании. На деревянном столе уже дымится огромная кастрюля сочного, поджаристого мяса, пахнущего дымком и маринадом, лежат горы нарезанных девчонками огурцов и помидоров.  Гога деловито разливает холодное пиво по пластиковым стаканчикам, пена белыми шапками оседает на краях. Когда все рассаживаемся и поднимаем стаканы, Лёха берёт слово. Он смотрит на меня серёзно, без своего привычного подтрунивания. — В общем, Буг… Ты давай там, в своих заграницах, нас не забывай. Учись давай нормально, штоб не зря съездил. Ну и звони почаще, чё-каво рассказывай, понял? Мы тут за тя кулаки держать бум. Ну за Бугу кароч, шоб у него там сё на мази было! — Но, Паш, давай там, утри нос этим лордам, — со смехом вставляет Каринка, толкая Лёху в бок. — Спасибо, ребят, правда, — искренне улыбаюсь, чувствуя, как к горлу подступает тёплый ком. Все дружно чокаемся пластиковыми стаканами, шумно выпиваем и набрасываемся на еду.  За столом моментально завязывается простой, душевный разговор: Кабан травит какие-то байки про ремонт своего «юпитера», девчонки весело щебечут о последних сплетнях, Гога вставляет свои веские комментарии.  Недоразумение моё, как ни в чём не бывало, встаёт сзади меня, обхватывает руками за талию и уютно притягивает спиной к своей широкой груди, положив подбородок мне на плечо.  От такой внезапной открытости сначала испуганно замираю, косясь на пацанов, но, к моему огромному облегчению, никто на это вообще не обращает внимания. Хромой спокойно передаёт Косте кусок мяса на вилке, Каринка улыбается, а Серый продолжает спорить о чём-то с Егором.  Всё проходит максимально естественно, будто так всегда и было — они приняли нас, и эта будничность согревает изнутри сильнее любого алкоголя. Спустя часа два посиделок, когда пиво начинает приятно туманить голову, пацаны решают немного освежится. — Бля, погнали понырям! — Предлагает Гога, и все с криками и улюлюканьем срываются с мест, с разбега залетая в реку. Мы с Костей идём следом. В воде он снова сгребает меня в охапку, надёжно удерживая на весу и не давая течению унести дальше.  Дурачимся, брызгаемся вместе со всеми, Хромой пытается переплыть реку на спор, а Костя просто тихо шепчет мне на ухо всякие глупости, от которых по коже бегут мурашки, и целует в мокрую шею.  И, знаете, сейчас я испытываю безграничное счастье, омрачённое лишь скорым расставанием. Вдоволь искупавшись наконец выходим на берег, слегка подрагивая от вечерней прохлады, и кутаемся в одежду, а у Гоги в кармане разрывается телефон. Он принимает вызов, громко орёт в трубку из-за плохого сигнала. — Алё! Алё, Димон, ни хера не слышно! Да, мы на столиках! Чё? А-а-а!.. Народ! — Гога оборачивается к нам, весело маша рукой. — Там Димон с пацанами звонил, они ща сюда пригонят! Минут через десять подтянуца, просили мангал раздуть! Компания радостно и дружно гудит, предвкушая бурное продолжение банкета, а я устало прислоняюсь плечом к Косте. Он понимающе, сверху вниз смотрит на меня своими тёмными глазами, моментально и безошибочно считывая мою усталость и очевидное желание побыть наконец только вдвоём. — Ну чё, солнце, поедем по-тихому? — Негромко спрашивает он, приобнимая за плечи. — Те выспаца над ищё перед дорогой. Я согласно и благодарно киваю, утыкаясь носом в его плечо. Решаем посидеть ещё минут двадцать, чтобы дождаться Димона, пожать парням руки и коротко со всеми попрощаться. Твёрдо обещаю девчонкам, Хромому, Кабану и Гоге всегда быть на связи, слать фотки из Лондона и обязательно приехать на ближайших каникулах.  Обмениваемся крепкими объятиями, после чего наконец садимся в нашу девятку, направляясь в сторону дома, где нас ждёт наша последняя, самая важная ночь этого месяца.

***

Заходим в тёмный, прохладный коридор дома. Шагаю чуть вперёд, останавливаюсь прямо посреди ночного зала, залитого блёклым лунным светом из окна, и из моих губ вдруг сам собой вылетает короткий смешок. — Ты чё? — Тихо спрашивает подошедшее сзади недоразумение, и, обнимая меня со спины, утыкается носом куда-то в макушку. — Да чёт резко вспомнил, как жутко ревновал тебя тогда... на самой первой дискотеке, — отвечаю, расслабленно покачиваясь из стороны в сторону в его руках. — Помнишь, когда ты с Каринкой медляк танцевал? Я тогда готов был её взглядом испепелить. Так сильно хотелось оказаться на её месте. — Хош, я те щас медляк устрою? — Костя низко усмехается, оставляя невесомый поцелуй на моей шее. — Блин, хочу… но это как будто неловко будет выглядеть. Посреди пустой комнаты, без повода, — отвечаю, послушно откидывая голову назад, на его крепкое плечо. — Ну, кроме нас двоих тут никого нет, перед кем неловко-то? — Шепчет недоразумение моё нежное. Аккуратно высвобождает одну руку, лезет в карман шорт и достаёт телефон. Пара щелчков по экрану — и по тёмной комнате из динамика разливаются первые аккорды какого-то медленного трека под гитару.

«Тёмные дворы забывают ночь.

Наши голоса, лица и мосты.

Кто из нас не врёт, капли серебра.

Наши имена не озвучивай в глянцевой тоске…»

Костя небрежно откидывает светящийся смартфон на диван, разворачивает меня к себе лицом, прижимает ещё ближе за талию и начинает медленно покачиваться в такт музыке.  Перебираю ногами, уложив ладони ему на плечи. Смотрю в его любимые карие глаза, а у самого внутри всё сжимается, к горлу подкатывает болезненный ком.  Вся секундная неловкость вмиг сменяется такой нарастающей грустью, что дышать становится по-настоящему трудно. — Я не хочу уезжать, Коть… — шепчу ему, утыкаясь лбом в его подбородок, и из глаз всё-таки с всхлипом срываются первые, горячие слёзы. — Ну ты чего, солнце моё… Ну ты ж не навсегда уезжашь, — тихо, с какой-то особенной мягкостью отзывается моё неземное чудо.  Останавливается, бережно берёт моё лицо в свои тёплые ладони и большими пальцами осторожно стирает мокрые дорожки с моих щёк. — Знаю, но всё равно… Мне безумно не хочется. Почему я просто не могу остаться здесь, с тобой? — Останешься. Но тока позже, когда отучишься как надо, я те обещаю, — негромко, но так уверенно успокаивает меня Костя.  Он трепетно собирает губами новую слезинку с моих ресниц, наклоняется и томно целует меня в губы, деля со мной эту солоноватую горечь расставания.

«Такая нежная любовь, ааа…

Такая нежная любовь, ааа…

Такая нежная любовь, ааа…

Такая нежная любовь

В глянцевой тоске…»

— Я бы тоже очень сильно этого хотел, Паш. Больше всего на свете, — на секунду отрываясь от моих губ, шепчет он мне в самое лицо. Его дыхание обжигает, а пальцы в моих волосах слегка подрагивают. — Ты можешь меня просто попросить, Коть… Только скажи, — отчаянно ловя эту призрачную, глупую надежду, умоляюще отвечаю, заглядывая ему в глаза. — Одно слово, и я никуда завтра не поеду. — Нельзя, Паш, — ровно, с тяжёлым вздохом обрубает он на корню моё предложение, и в его взгляде снова застывает эта упрямая, взрослая броня. — Нельзя. — Кость, ну пожалуйста... — упрямо утыкаюсь носом в тёплый изгиб его шеи, жадно вдыхая родной запах. — Всего одно слово. Тебе что, жалко, что ли? Скажи просто: «Останься». И всё. Мои пальцы мёртвой хваткой вцепляются в ткань его футболки на лопатках, сминая её в кулаках. В эту безумную секунду я готов наплевать вообще на всё на свете — на престижный диплом, на свои амбиции, на долгие годы упорной учёбы в Англии, к которым я так шёл.  Всё это кажется таким ничтожным по сравнению с тем невыносимо согревающим теплом, которое я чувствую, прижимаясь к нему всем телом. Телефон на диване продолжает тихо шуршать, заполняя темноту зала меланхоличным вокалом.

«Мягкие тела где-то без одежд

Подарю тебе листья и тетрадь

Где писал твоё пару тысяч раз

Имя на стекле, но не угадал в глянцевой тоске.

Свет покажет нам…»

Костя молчит. Он только крепче стискивает объятия, словно пытается замуровать меня внутри себя, спрятать от всего мира, от грядущих поездов и самолётов.  Его ладонь медленно скользит по моей спине вверх-вниз, пытаясь успокоить, но в этом размеренном движении чувствуется такая непреклонная решимость, что у меня окончательно опускаются руки. — Не скажу, Паш, — наконец негромко отзывается он куда-то мне в макушку. Голос у него слегка подрагивает, выдавая внутреннюю бурю, и я кожей чувствую, как тяжело ему даются эти слова. — Не скажу, потому что люблю тебя слишком сильно. Он осторожно, но настойчиво отстраняет меня за плечи, заставляя поднять голову и посмотреть на него. В темноте зала его глаза кажутся совсем чёрными, огромными и полными такой глубокой, взрослой заботы, что у меня снова перехватывает дыхание. — Если я щас эгоиста включу и скажу те «останься» — ты ведь останешься, я знаю, — с грустной полуулыбкой говорит Костя, вглядываясь в моё заплаканное лицо. — Месяц тут покрутишься со мной, два, три… А потом чё? Начнёшь назад оглядываца. Буш сидеть на крыльце и локти кусать, понимая, чё проебал. И меня ж подсознательно винить во всём начнёшь, возненавидишь потом за то, что привязал к себе. А я не хочу так, Паш. — Ну что за херню ты надумал?! — Слёзы снова предательски обжигают глаза, и я зло сглатываю их, чувствуя себя абсолютно беспомощным ребёнком. — Ты хоть представляешь себе, какая там разница во времени?! Какое расстояние между нами будет?! Другой конец света, блять! — Представляю, — недоразумение моё бережное, проводит большим пальцем по моей нижней губе, очерчивая её дрожащий контур и смахивая влагу. — Каждый километр в башке посчитал уже, поверь мне. Но эт ваще не важно. Время быстро бут лететь, оглянуца не успешь.

«Какая нежная любовь, о-о-о…

Какая нежная любовь, о-о-о…

Какая нежная любовь, о-о-о…

Какая нежная любовь, о-о-о…»

Он наклоняется и целует меня — как-то невероятно мягко и успокаивающе, забирая всю мою панику себе. Мои руки сами собой перемещаются ему на затылок, пальцы путаются в коротких волосах.  Отвечаю ему со всей отчаянной страстью, на которую способен, выплёскивая в этот поцелуй весь свой страх перед завтрашним днём. Медляк в телефоне плавно затихает, сменяясь коротким, едва слышным шипением цифровой тишины, но мы так и стоим неподвижно посреди тёмного зала, продолжая покачиваться в каком-то своём, осязаемом только нами внутреннем ритме. — Всё, хорош тут сырость разводить, — Костя аккуратно отстраняется, ласково сжимая мои бёдра и слегка встряхивая меня, чтобы окончательно разрядить обстановку. — Падём в душ, смоем речную воду. И спать. У нас с тобой целая ночь впереди, солнце. И я не планирую тратить её на твои слёзы. Громко шмыгаю носом, послушно вытирая лицо рукавом помятого свитшота, и киваю. Грусть внутри, конечно, никуда не делась, но после его уверенных слов в груди вместо паники разливается какая-то удивительная уверенность. Мы справимся. Если этот серьёзный парень так свято верит в нас и в наше будущее, то у меня просто нет никакого права сомневаться.

***

Горячая вода смывает остатки речной прохлады и паническую тревогу, что мучила меня последние часы. Из душевой мы выходим распаренные, окутанные влажным облаком пара.  Из одежды на обоих — только наспех намотанные на бёдра махровые полотенца.  В затенённом коридоре дома чувствуется приятная прохлада, контрастирующая с разгорячённой после душа кожей. Не успеваю сделать и двух шагов по направлению к залу. Едва переступив порог, как Костя резко, но аккуратно перехватывает меня за руку. Оборачиваюсь, и в ту же секунду его губы накрывают мои. Поцелуй выходит сбивающим с ног, собственническим и властным, от которого у меня мгновенно подкашиваются коленки. Костя выдыхает прямо мне в губы, его руки скользят по моей влажной спине вниз, и прежде чем успеваю сообразить, что происходит, он легко подхватывает меня под бёдра. Инстинктивно обхватываю ногами его поясницу, цепляясь пальцами в его плечи, полотенца чудом не удерживаются на наших телах. Не разрывая поцелуя, недоразумение моё уверенное несёт меня через тёмный зал. Каждый его шаг отдаётся во мне дрожью. Он доходит до дивана и садится, откидываясь на мягкую спинку, устраивая меня прямо к себе на колени. Его большие, ладони ложатся на мои бёдра, слегка сжимая кожу. Костя отрывается от моих губ лишь на миг, чтобы взглянуть мне в глаза — в его потемневшем, почти чёрном взгляде горит такой откровенный, голодный огонь, смешанный с пронзительной нежностью, что у меня внутри всё переворачивается и сладко ноет. — Хочу тебя так… штобы ты был сверху, — шепчет он хрипло, почти приказным тоном, но при этом невероятно ласково проводя большим пальцем по моей влажной, слегка припухшей нижней губе. Я лишь беззвучно киваю, не в силах вытолкнуть из пересохшего горла ни слова. Полотенца давно сбились куда-то на край дивана, и теперь между нами остаётся только разгорячённая, покрытая мелкими каплями воды, кожа.  Его член, уже полностью твёрдый, горячей, пульсирующей длиной прижимается к моему, требуя большего. Приподнимаюсь на коленях, устраиваясь над ним поудобнее, и инстинктивно тянусь рукой назад, к пояснице. Костя понимает моё движение без лишних слов — его широкая, ладонь ласково скользит по моей спине вниз, ложится на ягодицы, слегка разводя их в стороны.  Второй рукой он дотягивается до маленького журнального столика у дивана и берет заранее подготовленную смазку. Прохладная жидкость неожиданно капает между моих ягодиц. Невольно вздрагиваю и шумно втягиваю воздух от резкого контраста температур, Костя тут же начинает плавно растирать её круговыми движениями, медленно и настойчиво подготавливая меня. Один палец осторожно, прощупывая, проникает внутрь, и я тихо, надсадно выдыхаю прямо ему в губы, увлекая его в новый поцелуй — жадный, с языком, чтобы заглушить собственные рвущиеся наружу стоны.  Недоразумение моё, с ума сводящее, растягивает постепенно, заставляя сладкое напряжение собираться в самом низу живота. — Ахм… Коть… Ещё… — со сдавленным стоном выдыхаю, отрываясь от его рта, потому что одного пальца мне уже катастрофически мало, тело требует заполнить эту пустоту. Костя добавляет второй палец, растягивая меня неспешно, но уверенно, проталкиваясь глубже.  Ощущение лёгкого жжения быстро перетекает в приятную, распирающую полноту, мышцы послушно и постепенно расслабляются под его умелыми, привычными движениями.  Смазка делает всё скользким, почти слишком чувствительным — каждый раз, когда его пальцы глубоко внутри задевают простату, по моему позвоночнику пробегает острая волна удовольствия. — Коть, хватит… пожалуйста, — выдыхаю прямо в его приоткрытые губы, не в силах больше терпеть эту сладкую пытку, и нетерпеливо приподнимаюсь выше на коленях. Костя перехватывает свой член у самого основания, бережно направляя его вверх. Медленно, аккуратно опускаюсь, чувствуя, как широкая, горячая головка упирается во вход и начинает упрямо раздвигать меня. Несмотря на тщательную растяжку, ощущение всё равно выходит запредельно мощным — тугим, жгучим, но невероятно, до безумия возбуждающим. Выдыхаю сквозь стиснутые зубы, ловя ртом воздух и опускаясь сантиметр за сантиметром, принимая его в себя.  Костя одной рукой крепко держит меня за бедро, помогая контролировать скорость и не позволяя сорваться, а второй рукой непрерывно гладит меня по груди отвлекая от первого дискомфорта. — Блять… Паш… — глухо рычит он, запрокидывая голову на спинку дивана и натягивая жилы на шее. Его глаза закрыты, а губы приоткрыты. И когда наконец сажусь на него полностью, ощущение переполненности становится почти невыносимым, крышесносным. Его толстый член заполняет меня до самого предела, упираясь куда-то глубоко внутрь.  Замираю на несколько секунд, привыкая к этой заполненности и рвано дышу ему в ключицу. Костя тут же тянет меня за шею к себе, и мы снова сливаемся в поцелуе — мокром, отчаянном, с прикусыванием губ и сплетающимися языками. Начинаю осторожно двигаться. Сначала медленно, круговыми движениями бёдер, привыкая к этой ошеломительной глубине.  Каждый мой спуск вниз отдаётся сладкой, тянущей болью и яркой вспышкой удовольствия, когда он раз за разом нажимает изнутри на нужную точку. Костя хрипло стонет мне прямо в рот, его пальцы сжимают мои ягодицы, направляя и помогая мне подниматься и опускаться на него. Чувствую, как внутри разгорается настоящий пожар, и начинаю ускоряться. Поднимаюсь на коленях почти до самой головки и резко опускаюсь обратно, чувствуя, как его член полностью, до упора входит в меня снова и снова.  Мои бёдра уже ощутимо дрожат от напряжения, а мышцы внутри ритмично, судорожно сжимаются вокруг него, сводя Костю с ума. Он ловит мой темп и начинает толкаться мне навстречу снизу, слегка приподнимая таз и меняя угол проникновения на более глубокий. Каждый такой резкий толчок выбивает из меня хриплые, громкие стоны, которые уже невозможно сдержать. — Коть… аах… мм… так хорошо… — шепчу в беспамятстве, лихорадочно целуя его шею, ключицу, до синяков кусая кожу на его плече. Костя одной рукой перехватывает мой собственный, уже истекающий смазкой член и начинает быстро дрочить его в такт нашим общим движениям, размазывая горячие капли предэякулята по моему животу.  Другая его рука лежит на моей пояснице, прижимая меня к себе. Наши поцелуи становятся хаотичными, рваными — мы то впиваемся в губы друг друга глубоко и влажно, то просто замираем, тяжело и часто дыша друг другу в рот. Скорость стремительно растёт, мы оба теряем контроль. Скачу на нём всё быстрее, шлепки ягодиц о его бёдра разносятся по тёмному залу, наши тела уже полностью покрываются крупными каплями пота.  Внутри меня всё бешено пульсирует, оргазм нарастает неодолимой волной. Костя хрипло рычит, его толчки становятся отрывистыми, резкими и глубокими. — Как же с тобой ахуенно, Паш… — стонет он, теряя контроль. Его член внутри меня набухает, кажется, ещё сильнее, становясь каменным, и в следующее мгновение Костя резко, до приятной боли впивается пальцами в мои бёдра.  На моем очередном спуске он с силой вгоняет себя до самого основания, фиксируя меня на себе и останавливая наши скачки.  Обжигающие струи спермы толчками заполняют меня изнутри — чувствую каждый пульсирующий выплеск внутри своего тела. Это мгновенно толкает меня за край. Всё тело сводит сладкой судорогой, и я с громким стоном кончаю ему на живот и грудь длинными струями.  Невольно продолжаю мелко, судорожно двигаться на нём, неосознанно выжимая из него всё до самой последней капли. Мы замираем в полной тишине ночного дома, прерывисто, со свистом дыша и крепко прижавшись друг к другу мокрыми лбами.  Его член всё ещё остаётся внутри меня, продолжая лениво пульсировать и медленно размягчаясь.  Костя начинает целовать меня невероятно нежно, бережно, устало, плавно проводя ладонями по моей вздрагивающей спине, успокаивая остаточную дрожь в натянутых мышцах. — Солнце моё… любимое… — едва слышно шепчет он мне в губы между короткими, мягкими поцелуями. Слабо улыбаюсь, всё ещё продолжая сидеть на его бёдрах и чувствуя, как его приятное, расслабляющее тепло разливается внутри меня. — Подумай об этом, — тихо говорю ему, понемногу переводя дух и убирая мокрую челку с его лба. — Если я завтра уеду, то мы ещё очень нескоро сможем это повторить. Недоразумение моё непробиваемое лишь тихо, довольно фыркает, крепче сжимая объятия и целуя меня в основание шеи. — Ну я ж те сказал, Паш… У нас с тобой впереди вся ночь. Значит повторим. Никуда я тя до утра из этой кровати не выпущу. — А кто сказал, что я буду против? — Лукаво улыбаюсь, снова увлекая в поцелуй.