🌻Поляна🌻

— И что теперь делать будешь? — А хули тут сделаешь? Осенью на пересдачу. Ну, или у предков попрошу, чтобы «занесли на благотворительность» или типа того, — меланхолично отвечаю, затягиваясь одноразкой. Густой пар с ароматом ледяного личи лениво растворяется в воздухе Рублёвки. — Думаешь, заплатят? — С искренним любопытством спрашивает Вова, поправляя дужку своих новеньких «Окли». — Ну а почему бы и нет? Для них пара сотен косарей — это так, один раз в «Кофемании» посидеть, пыль на ботинках, — равнодушно пожимаю плечами, разглядывая безупречно белый носок своих лимитированных кроссовок. — Ну, я хуй знает... Если б я так факапнулся, меня б предки всего лишили. И сидел бы я следующий месяц не на Мальдивах в «Ритце» с Иркой, а у себя в комнате в обнимку с Уголовным кодексом под домашним арестом. — Ой, да не упёрлась мне вся эта юриспруденция! Я вообще-то в Лондон метил, в Сент-Мартинс, но нет — мамке же потребовалось, чтобы я тут «под боком» при деле был. Бизнес, наследственность, все дела. Ну, пусть теперь пожинает плоды своего «хочу», — хмыкаю я. — Не боишься, что в армию загребут? Рядовым Пашей в сапоги? — Павлом Алексеевичем, — поправляю его без тени улыбки, хотя внутри иронизирую. — И нет, не боюсь. У меня ж с рождения сердце «больное», справка в сейфе еще с гимназии пылится. — Усмехаюсь, щурясь на солнце. — Ладно, пойду я. Пора сдаваться в свирепые родительские лапы. А то мать грозилась счета прикрыть, если к обеду не явлюсь. — Давай, ага, — жмёт он в ответ. — Напиши потом, Павел Алексеевич, чем там ваша фамильная драма кончится. Если что, в пятницу в «Симаче» увидимся, — подъёбывает он меня, уже залипая в телефон. — Си непременно, сэр, — салютую двумя пальцами и, развернувшись на пятках, неспешно иду в сторону дома, лавируя между летними верандами и припаркованными спорткарами.

***

Дома стояла обычная, «стеклянная» тишина, которая предшествует буре. Отец сидел в торце длинного стола, неспешно размешивая сахар в крошечной чашке эспрессо. Мать стояла у окна, рассматривая панораму участка с таким видом, будто страна лично перед ней в чем-то провинилась. — Павел Алексеевич изволил почтить нас своим присутствием, — не оборачиваясь, произнесла она. Голос был ровным, но в нём отчетливо слышался лязг металла. — Мы как раз обсуждали твой блестящий провал. Кафедра в восторге, декан в недоумении. Ты один, как я вижу, в абсолютном дзене. — Всё под контролем, — я бросил ключи на консоль. Звук получился неоправданно громким. — Закрою в сентябре. Не вижу повода для трагедии. Отец наконец отставил чашку. Дзиньк фарфора о блюдце прозвучал как выстрел. — Проблема не в сессии, Паша, — он посмотрел на меня тяжело, исподлобья. — Проблема в том, что ты превращаешься в паразита. Дорогого, холёного, но абсолютно бесполезного. Ты принимаешь этот дом, счета, возможности — всё это — как кислород. Ты даже не замечаешь, что им дышишь. Ты уверен, что мир задолжал тебе комфорт просто потому, что ты соизволил в нём родиться. — Опять этот спич про «всего добился сам»? — Я прислонился к косяку, стараясь выглядеть максимально скучающим, хотя внутри уже начинало подпекать. — Послушайте, мне плевать на ваш комфорт. Я не просил меня в этот вакуум засовывать. Думаете, я без ваших бонусов не выживу? Да мне всё равно, есть они или нет. Могу хоть завтра уйти. Мама медленно повернулась. На её губах заиграла та самая улыбка, после которой в нашей семье обычно начинались тектонические сдвиги. — Всё равно, говоришь? — Она подошла ближе, обдав меня ароматом своих тяжелых духов. — Какие громкие, пафосные слова. Однако что-то я не припомню, чтобы ты хоть раз, за последние пять лет, съездил к бабушке в Поляну. Как только отец предлагает проведать мать, у нашего Павла Алексеевича то мигрень, то дедлайны, то паническая атака от мысли о плацкарте. Ты без своего любимого вай фая и доставки еды через три часа начнешь чесаться от экзистенциального ужаса. — Да без проблем! — Сам не заметил, как сорвался на ровном месте. Гордость взвилась на дыбы, перекрывая остатки здравого смысла. — Думаете, я там загнусь без ваших благ? Считайте, что я поехал. Проживу в этой вашей дыре хоть целый месяц и даже не поморщусь. В столовой повисла пауза. Мама обменялась с отцом коротким, едва заметным взглядом. Кажется, я только что засунул голову в капкан, который они расставили вместе. — Поймала на слове, — тихо сказала мать. — Давай так: пари. Если ты выдержишь в Поляне ровно месяц — без копейки наших денег, без звонков «спасите-помогите» и без нытья — я признаю, что была неправа. Я заберу твои документы из юридического и сама оплачу твое поступление в Лондон. Сделаю всё, чтобы ты уехал в свой Сент-Мартинс этой же осенью. Я почувствовал, как сердце мазнуло по ребрам. Свобода. Настоящая. — А если нет? — Прищурился я. — А если ты приползешь обратно раньше срока, а я ставлю на то, что это случится через три дня, — мать сделала шаг вплотную, и её голос стал жестким, как наждак. — То остаток лета ты проводишь в режиме монастыря. Учебники, репетиторы, а телефон оставишь на моем столе и никаких друзей и пьянок. В сентябре закрываешь сессию без единой «тройки». А если провалишься снова... что ж. Тогда ты действительно станешь свободным. Свободным от наших счетов, квартир и связей. Будешь строить свою жизнь сам, с абсолютного нуля. Как ты и мечтал пять минут назад. Отец одобрительно хмыкнул, не сводя с меня глаз. Ждал, что я дам заднюю. — По рукам, — отрезал я, хотя холодок по спине уже пробежал. — Собирайте чемодан. Точнее, не надо. Сам справлюсь.