🌻Поляна🌻

Перрон станции Поляна встретил меня запахом перегретой на солнце скошенной травы и такой оглушительной тишиной, что в ушах зазвенело. Поезд — мой последний оплот цивилизации с его работающим кондиционером и биотуалетом — медленно уползал вдаль, забирая с собой надежду на комфорт. Я стоял посреди разбитого асфальта в своих белоснежных «найках», сжимая ручку чемодана так, будто это был пульт управления реальностью. Вокруг — только бесконечный горизонт, сопки в сизой дымке и обшарпанное здание вокзала, которое явно видело лучшие времена ещё при царе Горохе. — Господи, ну и дыра... — пробормотал я, чувствуя, как пот начинает стекать по позвоночнику. Ещё раз окинул взглядом это убожество, но тут от тени вокзала отделилась фигура. Парень моего возраста, в поношенной олимпийке с растянутыми манжетами и кепке, сдвинутой на затылок, неспешно направился ко мне. Он шёл вразвалочку, с каким-то странным прискоком, и улыбался так широко, будто я был его лотерейным билетом. — Дáроф! — Громко крикнуло мне это недоразумение, сокращая дистанцию.  Голос у него был звонкий, но с заметной хрипотцой, курильщик со стажем, не иначе. Парень уверенно протянул мне ладонь, отчего я непроизвольно скривился: рука была грязная, в черных пятнах мазута и каких-то свежих царапинах. — Ты Костя? — Спросил я, стараясь дышать через раз, чтобы не чувствовать запах его дешевого табака. — Но, — ответил он, всё ещё сверкая зубами и не убирая руку. — Ну, веди меня тогда, Костя, — язвительно бросил я, проигнорировав его жест, и покрепче перехватил чемодан. — Где тут выход к... людям? Куда идти? — Давай сумку свою, чё ты её вцепился, — он легко, почти небрежно вырвал у меня ручку чемодана. — Ёптыть, ты как такой лéбезный таскашь-то её? Не переломился ищё? — Ешь, — поправил я его на автомате, чувствуя, как внутри всё начинает зудеть от этого говора. — Кавó? — Не «каво»! Нет такого слова в русском языке, — я остановился и посмотрел на него с явным раздражением, и мой дёргающийся глаз он должен был заметить. — И не «таскашь», а таскаЕШЬ. Окончание «-ешь», Костя. А ещё лучше — носишь! Ты в школу вообще заглядывал или сразу в колхоз ушёл? Парень вдруг перестал улыбаться. Он медленно поставил мой чемодан на пыльный, раздолбленный асфальт и чуть прищурился. В его глазах, до этого казавшихся простоватыми, блеснуло что-то недоброе, острое и опасное. — Слышь чё, ты проще будь, нахуй залупашся? — Процедил он, и голос его стал заметно ниже. — Я те по-человечески помочь пришел, баб Маша просила. Ты чё тут из ся професара строишь? Поляна — не Москва, тут за такой базар мож и в челюсть получить, понял, не? Я сглотнул, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Взгляд у этого недоразумения был такой, что стало ясно: мои аргументы про «высокую культуру речи» здесь закончатся быстро и очень больно. — Ладно, извини, — выдавил я, вскидывая руки в примирительном жесте. — Просто устал с дороги, жара эта... не принимай на свой счёт. Лучше пока дать заднюю. Доберусь до бабушки, забаррикадируюсь в комнате и буду выходить только под покровом ночи. Иначе этот месяц станет моим последним. Недоразумение ещё пару секунд буравило меня взглядом, оценивая степень моей искренности, а потом вдруг снова расслабилось. Он с силой хлопнул меня по плечу — так, что у меня искры из глаз посыпались и плечо онемело. — Проехали. Хули на тя барагозить, знам мы вас, городских. Вы как телята весенни, тока мычите красива, а толку ноль, — Костя фыркнул и, снова подхватив мой тяжеленный чемодан одной рукой, зашагал вперёд. — Падём, вон моя «ласточка» стоит. Недоразумение махнуло рукой в сторону забора. Неподалеку, в облаке пыли, стояла «девятка» цвета морской волны. Не то чтобы прямо разбитая, на вид даже ухоженная — на дисках и с тонировкой «в круг». — Ебать, ты, канеш, нарядился для деревни, костюмчик зачот, — бросил он через плечо, окинув взглядом мой брендовый прикид. — Все девки в Поляне твои бут. Я не нашёл, что ответить на эту выходку, поэтому просто молча достал телефон. Мда, одна палочка сети, инета нет, про соцсети можно забыть. Попали вы, Павел Алексеевич, по самые уши. И вот кто вас за язык тянул. Костя подошёл к машине и, небрежно закинув мой чемодан в багажник, который закрылся только с третьего удара и с таким грохотом, будто выстрелили из пушки, кивнул на пассажирское сиденье. — Залазь, чё замер? Ща да бáшшки тя с ветерком допру, Пашка. — Недоразумение запрыгнуло на водительское, и машина ощутимо просела под его весом. От этого «Пашки» и остальных неизвестных, режущих слух слов, меня передернуло сильнее, чем от вида самой машины, но я промолчал, осторожно открывая дверцу. В нос тут же ударил убойный коктейль из аромата дешевого освежителя «Ёлочка», густого запаха бензина и старой, прокуренной обивки. На передней панели, рядом с выцветшими иконками, на честном слове болтались тяжёлые чётки, а из колонок, надрываясь и хрипя на низах, долбил старый добрый русский шансон. — Ты серьёзно? — Я присел на самый край сиденья, стараясь минимально соприкасаться одеждой с засаленной, блестящей от времени тканью. — У тебя есть антисептик? Или хотя бы влажные салфетки? Тут... специфическая флора. — Чё? — Костя уже завел мотор, и «девятка» задрожала мелкой дрожью, как паралитик в припадке. — Салфетки? Вон, в бардачке пазырь, мож, завалялось чё с зимы. Но я б на твоём месте, Пашка, за ручку держался. Причем крепко. Он резко выжал сцепление, и «ласточка», взвизгнув лысой резиной по гравию, рванула с места. Меня впечатало в спинку, а через секунду подбросило так, что я чуть не пробил головой потолок, больно клацнув зубами. — Костя! Тут же... тут же одни ямы! — закричал я, пытаясь перекричать басы, от которых вибрировала даже печень. — Ты мне мстишь таким образом? Убить решил в первый же день? — Ты чё зехлáшь-та? Я вродь не глухой, — Недоразумение заливисто рассмеялось, уверенно крутя руль одной рукой. — Не ссы, Пашка, я эту дорогу с закрытыми глазами знаю. Сари лучше, места-та каки! Браво как! Просторы! Не эти ваши коробки бетонны, где неба не видать. За окном проносились покосившиеся серые заборы, бесконечные заросли травы в человеческий рост и редкие коровы, которые провожали нашу «ласточку» меланхоличными, глубокими взглядами. Пыль летела в салон плотным рыжим слоем, оседая на моих идеально уложенных волосах и белоснежной рубашке. — А кондиционер... он вообще предусмотрен комплектацией этой капсулы смерти? — Спросил я, вытирая пот со лба рукавом, за что тут же себя возненавидел. Чистая ткань моментально окрасилась в цвет дорожной грязи. — Кондёр? — Костя снова подмигнул мне, явно наслаждаясь моим предсмертным видом. — Во, сари, кондёр по-нашему! Он до упора опустил стекло со своей стороны, и в салон ворвался яростный поток горячего воздуха вместе с густым запахом навоза, солярки и полевых цветов. Я закрыл глаза, вцепившись в дверную ручку, которая подозрительно люфтила под пальцами. В голове крутилась только одна мысль: «Лондон. Сент-Мартинс. Свобода». Если я выживу в этой дыре, я выживу везде. Но глядя на то, как это недоразумение лихо объезжает очередную рытвину, вылетая на встречную полосу прямо перед каким-то трактором, в моем успехе я был уверен всё меньше.

***

«Девятка», прощально чихнув сизым дымом, наконец-то затормозила у покосившегося забора. Он был выкрашен в тот самый вырвиглазный голубой цвет, который, видимо, является здесь пределом дизайнерской мысли. Пыль, поднятая нашими раллийными виражами, медленно оседала на капот рыжей взвесью. Я сидел неподвижно, боясь даже вздохнуть: казалось, малейшее движение — и мои лёгкие окончательно забьются этим сухим, дешевым песком. Возле ворот стояла бабушка. Маленькая, сухая, в простом ситцевом халате с каким-то нелепым цветочным принтом и платочке, повязанном на манер пилотки. Она яростно вытирала руки о выцветший передник и смотрела на меня так пристально, будто просвечивала рентгеном на предмет наличия совести. Я осторожно, стараясь не коснуться липкого пластика, выбрался из салона. — Пашенька! Внучёк! Идол ты мой столичный! — Голос у неё оказался неожиданно звонким и невыносимо командным. — Доехал-таки! А я уж думала, Костька тя по дороге где-нить вытряхнет из этой колымаги. — Здравствуй, ба… бабуль, — выдавил через силу. Я чувствовал себя максимально нелепо в своих пыльных «найках» посреди этого деревенского захолустья. Но больше всего меня убивало это «внучёк». С этим мягким, деревенским «ч», которое резало слух не хуже пенопласта по стеклу. — А вымахал-та как! Жаних, одним словом! Девки небось прохода не дают, браинькому такому! — Продолжала она причитать в каком-то радостно-агрессивном тоне. Бабушка бесцеремонно схватила меня за лицо и начала трепать за щёки жесткими, пахнущими хозяйственным мылом и луком пальцами. «Браинькому». Что это вообще значит? Мой мозг отчаянно пытался подобрать синоним из нормального русского языка, но безуспешно. — Ба, ну хватит, — буркнул я, пытаясь отстраниться с остатками достоинства. — Пошли в дом, я устал. — Канешна, канешна, падём. Я там и чай уж сгоношила, тока ты руки вымай, а потом уж и чаевать падём. «Сгоношила». «Вымай». «Чаевать падём». Я обречённо кивнул, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. Если за месяц мои уши не отсохнут от этой лингвистической пытки, то я точно стану святым. Я направился к чемодану, который Костя уже вышвырнул на землю. Только собрался поднять свой багаж, как бабушка внезапно вскрикнула, заставив меня вздрогнуть. — Да куды ж ты его сам-та поташиш! Дохлый он какой! Костик, милочек мой, закиниш? — Она обернулась к этому недоразумению в кепке и расплылась в такой искренней улыбке, какой я от неё за всё детство не видел. — Канеш, баб Маш, — Костя осклабился во все тридцать два зуба, демонстрируя пугающее отсутствие комплексов.  Он легко, почти издевательски перехватил мой чемодан и пошагал вперёд, поигрывая мышцами под растянутой олимпийкой. Аж бесит. — Заодно и почаюеш с нами, — продолжала она зазывать его, цепко беря меня под локоть. Её хватка была неожиданно сильной, не вырвешься. — Не, мне ехать над, я ж всего на часок отпросился, — отозвался Костя, уже закидывая мой багаж на веранду. — Поле-та стоит, Сергеич опять накидался, в одну каску батрачу ща. «В одну каску». «Накидался». Это вообще люди или персонажи из низкобюджетного ситкома про глубинку? — От ж остолоп несчастный! Опять за своё! — Проворчала бабушка, явно имея в виду таинственного Сергеича, и развернула меня к углу дома. — Он там умывальник, чеши руки мой. Я уставился на «умывальник». Ржавый железный бачок с алюминиевой штукой, которую нужно было толкать вверх, чтобы получить порцию ледяной жижи. Мой личный ад официально распахнул свои ворота. — А… я так понимаю, душа здесь в принципе не существует? — Робко спросил я, глядя на свои ладони, которые после общения с Костиной «девяткой» выглядели так, будто я вручную разгружал уголь. — Душа нет! — Бабушка рассмеялась так заразительно, что недорозумение у ворот тоже загоготало. — У мня банька, Пашенька. Вечером растопим, ишь ты, душ ему подавай... Недоразумение уже почти вышло, когда бабушка спохватилась: — Костик! Погодь, деньги-та возьми на бензин! — Да ты чё, баб Маш, не над, свои ж люди, — донеслось из-за забора. Через секунду грёбаная «девятка» снова затарахтела, обдав округу облаком перегара, а я наконец выдохнул. Костя уехал. Теперь моей жизни хотя бы временно ничего не угрожает. Главное — не выходить за забор. Никогда.

***

Переступил порог, и в нос тут же ударил тяжелый, плотный запах — смесь печного дыма, старого пресного дерева и каких-то аптечных капель. Это был вообще не тот изысканный аромат «антиквариата», за который в Москве платят сумасшедшие деньги в бутиках на Ордынке, а запах самой настоящей, неприкрытой старости. Знаете, такой аромат вещей, которые пережили три генсека и не собираются сдаваться. Интерьер был... впечатляющим. В самом плохом смысле этого слова. На стенах — обои в мелкий цветочек, местами выцветшие до состояния газетной бумаги, а на полу — плетеные из тряпок коврики-кругляши. Бабушка, видимо, считала их верхом уюта, у меня же от одного взгляда на эту пестроту начинался приступ эстетического шока. — Ну, проходь, че в дверях-та расшиперился, как вкопанный? — Бабушка легонько подтолкнула меня в спину. Рука у неё была маленькая, но сухая и крепкая, как ветка саксаула. — Он, в ту комнату иди, там твоё место бут. Окна на огород выходят, солнышко с утра — благодать! «Благодать». Я вошел в комнату и едва не завыл. Посреди помещения высилась огромная кровать с панцирной сеткой, застеленная лоскутным одеялом. На ней, как египетская пирамида, возвышалась гора подушек, прикрытых кружевной накидкой — накрахмаленной до хруста. Рядом стоял массивный шкаф, который держался исключительно на честном слове и десяти слоях столетней полировки. На комоде под помутневшим стеклом лежали пожелтевшие фотографии, а в центре гордо замер фарфоровый слоник с отбитым хоботом. Музей забытых вещей, честное слово. — Ты давай пака баул свой разэтами, а я чайник скипячу, а то пади остыл уж, — скомандовала бабуля и скрылась в недрах кухни. — Что сделать? — Вскинул я брови, не понимая что она хочет от моего чемодана. — Тьфу ты! — Машет она рукой из кухни, — разбери значить! Я тяжело вздохнул и присел на кровать. Сетка жалобно звякнула. В этот момент мне так сильно захотелось обратно в Москву, что заломило зубы. Домой, в свою минималистичную комнату, в ванную с солью, к компу, чтобы зависнуть в катке с Вовчиком... А не вот это вот всё. Так, соберись, — приказал я себе. — Ради Лондона можно и потерпеть. Ты что, тряпка Павел Алексеевич? Считай, что это иммерсивный театр. Надо было отчитаться предкам. Я достал телефон и снова грустно вздохнул: интернет в этой аномальной зоне так и не материализовался. Жесть. Как они тут выживают без связи с внешним миром? Ума не приложу. Набрал маму. Пришлось слушать пять длинных, издевательских гудков, прежде чем она ответила. — Павел Алексеевич, ну как вы добрались? — В трубке послышался неприкрытый сарказм. — Всё ли вас устраивает в ваших новых апартаментах? — Ох, матушка, не поверите, но всё чудесно! — Включил я режим ответного сарказма. — Свежий воздух, аутентичный дизайн и абсолютно никакой световой засветки! Чистый дзен. — Всё хорошо, Паш? — Голос мамы мгновенно изменился, стал мягким и тревожным. — Тебя встретили? Как бабушка себя чувствует? — Не волнуйся, мам, с ней всё в порядке, — ответил я, параллельно выуживая из чемодана свои шелковые футболки и пытаясь понять, куда их здесь вешать, чтобы они не пропитались запахом нафталина. — Да, меня встретил сосед, Костя. — Костя? — Мама тут же оживилась, я прямо кожей почувствовал, как она на том конце провода поправила очки. — Красивый? А сколько ему лет? — Мам, прекращай! — Я возмущённо выдохнул. — Одногодка мой, скорее всего. Не знаю, я у него паспорт не проверял. — Ну, внешне-то как? Симпатичный? — Не унималась она. — Ма-а-ам, — Я жалобно затянул, прижимая лоб к холодному стеклу шкафа. — Я не буду это обсуждать. Тем более с тобой. — Ладно-ладно, захочешь — расскажешь. Мне бежать надо, бабуле привет! Люблю тебя. — И я тебя, — ответил ей и нажал отбой.

***

Да, кстати, я не упоминал? Я по парням. Осознание накрыло меня в четырнадцать, внезапно и больно, как удар под дых на физкультуре. Это был мой одноклассник — абсолютно обычный парень, который просто смешно щурился на солнце, а у меня внутри в этот момент всё плавилось и завязывалось узлами. Помню, как неделями ходил сам не свой, а по ночам меня колотила самая настоящая паника. В голове набатом стучало: «Этого не может быть. Со мной что-то не так. Я сломался». В какой-то вечер я просто не выдержал. Зашел в гостиную к родителям — бледный, с трясущимися руками, — и выдал, как на духу: «Я дефектный. Пожалуйста, отправьте меня в больницу, пропишите таблетки, сделайте что-нибудь, я хочу быть нормальным». Я на полном серьёзе ждал катастрофы. Думал, отец выставит за дверь, а мать начнет рыдать и звонить экзорцистам. Но они просто переглянулись. Отец отложил газету, подошел ко мне и так крепко прижал к себе, что я наконец-то смог выдохнуть. — Паш, послушай меня внимательно, — сказал он тогда своим самым спокойным голосом. — Ты не сломан. И лечить здесь нечего. Ты наш сын, и то, кто тебе нравится — блондинки или брюнеты, мальчики или девочки — не меняет твоего ДНК и уж точно не делает тебя хуже. А мама просто взяла меня за руки. У неё были такие теплые ладони, что мой внутренний лёд начал таять. — Глупый мой мальчик, — прошептала она. — Мы любим тебя не «вопреки», а просто потому, что ты — это ты. В мире столько ненависти, что глупо добавлять её еще и в свой дом. С тобой всё абсолютно в порядке. Это не болезнь, это просто один из вариантов того, как можно чувствовать. Они тогда не просто не отмахнулись. Они записали меня к очень крутому психологу — не чтобы «исправить», а чтобы я сам перестал себя жрать заживо. Чтобы я научился принимать себя в мире, который не всегда так добр, как мои родители. Они буквально выстроили вокруг меня крепость, убеждая каждый день, что я имею право на свои чувства.  И теперь они считают своим святым долгом обсуждать со мной каждого встречного: «А этот красивый? А с тем бы замутил?» А мне, на минуточку, всё еще стрёмно обсуждать личную жизнь с родителями, какими бы «прогрессивными» они ни были. Особенно если этот «красивый» — Костя в засаленной олимпийке и с мазутом под ногтями. Бр-р-р.

***

Я зашеёл на кухню, стараясь не задевать косяки своей белоснежной футболкой. На столе уже яростно шипела старая чугунная сковорода, источая густой, честный аромат жареных яиц и помидоров. — Садись, жаних, ись бушь, — бабушка ловко подцепила лопаткой часть глазуньи и шлепнула его в мою тарелку. Желтки были ярко-оранжевыми, почти неоновыми, а помидоры мясистыми, с лопнувшей кожицей. Я сначала скептически скривился: после бенедикта с лососем эта жирная яичница выглядела как гастрономическое самоубийство. Но стоило отломить кусок еще теплого хлеба и макнуть его в жидкий желток... — Ну как? — Бабушка замерла с чайником в руках, выжидательно глядя на меня. — Вкусно, — выдавил я, с удивлением понимая, что не вру. Это было чертовски вкусно. Какой-то первобытный, понятный вкус. — Правда, очень. Бабушка довольно хмыкнула и потянулась за моей кружкой. — Чай те белить? — Спросила она так буднично, будто предлагала сахар. Я замер с вилкой во рту. Мозг лихорадочно начал перебирать варианты: белить стены? Отбеливать зубы? Что она собирается делать с моим чаем? — Прости, что делать? — Я в полном недоумении уставился на неё. Бабушка раздраженно цыкнула и закатила глаза, всем своим видом показывая, какой я «тёмный». — Тьфу ты, неуч! — Она качнула головой. — Белить, значить молоко лить. Чай с молоком пить бушь, не? — А... нет, спасибо, не нужно, — я нервно качнул головой. Кофе на кокосовом — это я еще понимаю, но «белить» чай... увольте. — Ну, как знашь, сырой водой разбавлять бушь? — Сырой? Зачем? — Я снова впал в ступор. — Да чтоб не варно было! — Бабушка посмотрела на меня как на умалишенного. — Ошпарися же, идол столичный. Хоть чуток плесни, шоб остыл пошибче. А сыра значить не кипячёна. — Не нужно, — я придвинул кружку к себе, чувствуя, как от неё исходит жар, сравнимый с ядром Земли. — Я подожду, пока сам остынет. Мы доели в тишине, нарушаемой только тиканьем часов на стене. Бабушка что-то негромко ворчала про «нежных остолопов», а меня вдруг накрыло. Усталость после нескольких суток в поезде, тяжелая еда и этот чистый, неподвижный деревенский воздух сработали лучше любого снотворного. — Иди-ка ты приляг, Пашенька, — смягчилась бабуля, заметив, как я «клюю носом». — Сон, он первый лекарь. Чеши уж. Ндва дополз до своей комнаты и рухнул на эту гору крахмальных подушек. Сетка кровати приветственно звякнула, лоскутное одеяло обняло меня тяжёлым теплом, и я провалился в глубокий, чёрный сон.

***

Проснулся я резко. В комнате было темно, хоть глаз выколи. Тишина стояла такая, что я слышал собственное сердцебиение. Нащупал телефон — три часа ночи. Ни одного уведомления, ни одной чёрточки связи. Понял, что сна ни в одном глазу, и, накинув худи, тихо выбрался на веранду. Ночь в Поляне была другой. В Москве небо всегда подсвечено розовым от фонарей, а здесь оно было угольно-черным, прошитым миллионами звёзд, которые казались слишком крупными и пугающе близкими. Я вышел на крыльцо. Воздух стал холодным, резким, пахнущим росой и ночной пылью. Достал из кармана «одноразку», затянулся. Синий огонек ярко вспыхнул в темноте, а в легкие ударил сладковатый пар с ароматом ледяной черники. Этот синтетический запах в забайкальской ночи казался чем-то инородным, как и я сам. — Боже, Павел, во что ты вляпался? — задал сам себе вопрос, глядя на темный силуэт сопок. Месяц. Тридцать дней в месте, где время замерло где-то в восьмидесятых. Как не сойти с ума? Как не сорваться и не позвонить матери через три дня, признав, что я неженка и паразит? Где-то в конце улицы надрывно залаяла собака. В ответ ей отозвались и другие и начался ночной хор деревни. Я выпустил густое облако пара, которое тут же растаяло в холодном воздухе. Лондон с его Сент-Мартинсом казался сейчас не просто другой страной — он казался чем-то несбыточным. — Месяц... — прошептал я в пустоту. — Всего один месяц. Главное — не свихнуться от этого приключения и не начать понимать местных с первого слова. Я поёжился от холода, но уходить не спешил. В этой темноте было что-то, что заставляло меня чувствовать себя живым — непонимающим, злым на весь мир, но живым.