🌻Поляна🌻

— Пашенька, просыпайся давай, утро уж, — слышу сквозь сон звонкий, как пионерский горн, голос бабушки. — Хорошо, ба, уже встаю... — бормочу я, едва приоткрывая один глаз. В голове — туман, в планах — еще пять минуточек, а лучше часик. Слышу, как шаги удаляются, и снова проваливаюсь в прекрасное царство сновидений, где я сплю в своей идеальной, огромной кровати с ортопедическим матрасом, а не на этой звенящей сетке... — Пашка! Етить колотить! Ставай давай! — Прямо над ухом неожиданно взрывается крик. Сон как рукой сняло. Я подорвался с кровати так резко, что чуть не поцеловался с крашеным полом. Сердце взяло такой разгон, словно я пилот «Формулы-1» на старте. Господи, если бы у меня дома был такой будильник, я бы до двадцати лет просто не дожил — инфаркт бы случился в двенадцать. — Сонце в жопу упираца уж! Всё дрыхнет! — Причитает она, стремительно выходя из комнаты. — Ишь, привыкли в городах своих до обеда подушки давить! Так, спокойно, Павел Алексеевич, дышите глубже. Сегодня только второй день, а по ощущениям я здесь уже вечность. Натягиваю шорты с футболкой, нащупываю на тумбе телефон, чтобы глянуть время. — Ба! Ты серьёзно? — Кричу я в сторону кухни, закатывая глаза. — Время только шесть утра! Шесть! — Не токай мне тут! — Доносится недовольное в ответ. — Дел за гланды, помогать буш. Шуруй на кухню! — Чего делать-то надо? — Спрашиваю я, зевая так, что челюсть хрустит. — Иди он шару из заварника вывали, я пока кур открою. Приду и заварку свежу заварю, — бросает она и скрывается за дверью, обдав меня утренней прохладой из веранды. — Господи, дай мне сил... — Ною я, оттягивая кожу под глазами. — Так, Павел Алексеевич, давай думать логично. Что такое «шара»? А я ебу, что такое шара! Я замер посреди кухни, пытаясь включить дедукцию. Ладно, начнем с заварника. Вот и он — пузатый, покрытый слоем накипи и истории, кажется, переживший не одну мировую войну. Поднимаю крышку. Внутри — склизкая масса спитого крупнолистового чая. Ага, бинго. Наверное, это и есть таинственная шара. — Ну, хотя бы теперь знаю, что это чай, — бурчу под нос, выгребая содержимое в пакет. Возвращаю заварник на стол и сажусь, ожидая дальнейших распоряжений. — Усё сделал уж? — Спрашивает бабушка, бодро заходя в дом. Она заглядывает в чайник и тут же взрывается: — А чё ж ты ево не опалоснул-та? — Где? — Беспомощно развожу руками. — Я тут раковины в упор не вижу. — Тьфу ты! Да сколько можно в меня плеваться? — Пачё те раковина? Он ковшик взял, воды в бачке подчерпнул и ополоснул. Ничё сложнова нет, как дитё малое, ей-богу. Она выхватывает заварник и идет мыть его сама, всем своим видом показывая, что я — абсолютно бесполезное в хозяйстве существо. Извините, конечно, но я вроде не экстрасенс, чтобы догадываться о тонкостях местной гигиены. Бабушка начинает крутиться у стола, заводит тесто на блины, а я, чтобы лишний раз не слушать этот лингвистический шедевр, решаю ретироваться на улицу. Умыться бы не помешало. Подхожу к этому... устройству. Простите, но называть это «умывальником» выше моих сил, иначе я просто забуду русский язык! Выдавливаю пасту на щетку, начинаю чистить зубы. Набираю в рот воды, чтобы прополоскать, и... сука! Она ледяная! Просто арктическая! У меня аж зубы свело так, что искры из глаз посыпались. Нет, я точно здесь загнусь. Какое-то средневековое издевательство над личностью. Скрепя сердце и стуча зубами, я завершаю водные процедуры и вхожу в дом. Внутри чуть-чуть отпускает. На кухне уже божественно пахнет поджаренным тестом. Блинчики. Ладно, ради домашних блинчиков я готов потерпеть еще немного этого ада.

***

— Ну чё, почаивал? Пошли давай, Бурёнку щас пастись погонишь, — командует бабушка, пока я давясь допиваю остатки своего чая. — Эм, а куда? — Я замер с кружкой в руке. — Как куды!? В поле! Куды ж ещё-та, — отвечает она таким тоном, будто я спрашиваю, с какой стороны у солнца восход. — Глянь на него, дитё неразумное. Я сделал глубокий вдох, стараясь не выдать своего отчаяния, и поплелся за ней во двор. — Щас я корову за ограду выведу и покажу, куды гнать, — бросила бабушка, направляясь к дальнему сараю. Через минуту оттуда показалась Бурёнка. Огромная, рыжая и, судя по взгляду, обладающая интеллектом куда выше, чем мой в данный момент. Что ж, день начинается весьма «феерично». — От, сари, — бабушка выставила сухую ладонь, — ты её тока по-тудава не гони, там болотина, засосёт нахрен. Лучше ооот по-сюдава, — она махнула рукой в сторону кривого переулка, — потом тама свернешь и увишь стадо. Бурёнку пастуху отдашь и домой. Сё понял? — Вроде понял... — Пробурчал я под нос, стараясь запомнить все эти «по-сюдава» и «по-тудава». Я двинулся за коровой, которая уже неспешно поплелась в неизвестном направлении, виляя хвостом прямо перед моим лицом. Доходим до переулка, я уже готовлюсь триумфально повернуть, как эта скотина решает, что сочная трава у соседского забора ей милее, и резко уходит в другую сторону. — Бля... Чё делать-то? Пришлось ускорить шаг, почти переходя на бег по придорожной пыли. Я нагнал глупое животное и, отчаянно маша руками, преградил ей путь. О чудо, Бурёнка лениво вздохнула и соизволила свернуть в нужную сторону. Почти дойдя до конца переулка, я замешкался: развилка выглядела как тест Роршаха — ничего не понятно. Но тут справа вдалеке послышалось многоголосое мычание. Ну вот, даже навигатор не нужен. Сдав корову угрюмому пастуху в резиновых сапогах, я молча развернулся. Достал телефон, открыл какую-то простенькую игру, в которую можно тыкать без интернета, и побрел обратно, полностью погрузившись в экран. Только спустя минут двадцать я осознал, что иду как-то подозрительно долго. Оторвался от игры — и замер. Пейзаж вокруг был абсолютно незнакомым: какие-то другие заборы, другие сараи и подозрительно притихшие гуси за калиткой. — Так... Ну я вроде прямо всё время шёл, — вслух рассуждал я, озираясь по сторонам. — Значит, надо развернуться и опять дойти до развилки. Да, так и сделаю. Главное — сохранять спокойствие, Павел Алексеевич. Телефон в кармане начал вибрировать так яростно, что я чуть его не выронил. Звонившим абонентом оказалась бабушка. Стоило нажать «принять» и поднести трубку к уху, как я чуть не оглох от её звонкого, ультразвукового голоса. — Пашка! Паразит ты этакий, дома дел ишо стока! А ты хлёшишся черти де! — Закричала она так, что, кажется, даже гуси за забором вытянулись во фрунт. — Не кричи, ба, иду я уже, — поспешил я успокоить её, чувствуя, как краснеют уши. — Просто немного коды потерял. — Каво-каво потерял? Каки ишо кады? — Потерялся немного, говорю! Иду я уже, иду! — Шо там в трёх соснах теряца! Всё, дуй домой! Реще давай, копытами шевели! — Сказала она, как отрезала и бросила трубку, я даже ответить ничего не успел. Господи, ну за что мне это... Я прибавил шагу, мечтая о том дне, когда моим единственным навигатором снова станет Google Maps, а не мычание коров на горизонте. До дома я добрался без новых приключений, если не считать пары подозрительных взглядов от местных собак. Бабушка уже ждала меня на крыльце, скрестив руки на груди. — Ну, явился, блудящий ты наш! — Причитала она, пока я шуршал кроссовками по гравию. — Дуй давай, передевайся, неча в этих балахонах по огородчику хлестаца. — Ба, это не балахон, это... — Я хотел было прочитать лекцию о стритвир-культуре, но наткнулся на её прищур и понял: бесполезно. Здесь бренды имеют ровно нулевую ценность, если в них нельзя кидать навоз. Переодевшись в какие-то старые отцовские штаны, которые нашлись в шкафу (запах нафталина теперь преследовал меня повсюду), я вышел во двор. Бабушка уже стояла в «огородчике» — огромном, на мой взгляд, поле, которое уходило куда-то в бесконечность. — От сари, — она ткнула пальцем в сторону черного, утоптанного участка земли. — Тут под капусту копать бум, а тама — под помидоры. Земля за зиму спёклась, надо её взбодрить. Она вручила мне лопату. Тяжелую, с шершавым деревянным черенком и тусклым металлическим лезвием, к которому уже присохли ошметки прошлогодней грязи. — На, работай. Втыкашь поглубже, на штык, и переворачивашь. Шоб земля дышала, понял, не? Глыбы разбивай, неча лениться. — Ба, а может... — С тоской посмотрев на свои ладони, начал было, но бабушка уже развернулась. — Делай-делай. К обеду приду, проверю. Ежели не вскопашь, то я те… — Бросила она через плечо и бодрым шагом направилась к сараям, откуда уже доносилось требовательное кудахтанье. Я остался один на один с черноземом. Вот он, момент истины. Вот он, мой личный «Сент-Мартинс». Я вонзил лопату в землю, наступил на неё своим весом — и ничего не произошло. Земля была твердой, как бетон. — Твою мать... — Прошипел я, вытирая пот, который уже начал выступать на лбу. Навалился всем телом, лопата со скрежетом вошла на пару сантиметров. Перевернул ком земли, из которого тут же лениво выполз жирный, розовый червяк. Я непроизвольно отшатнулся. — Спокойно, Павел Алексеевич. Это просто природа. Высшая форма эко-терапии, мать её, — бормотал я, стараясь не смотреть на червяка и делая следующий замах. Через десять минут спина начала ныть. Через двадцать — руки налились свинцом. А огород, сука, всё не заканчивался. Казалось, чем больше я копаю, тем шире он становится, растягиваясь до самого горизонта. — Пашка! Да ёп-тваймать-то-ну! Ты шо, блять, не вишь куды наступашь-та! — Неожиданно взорвался сзади ультразвуковой крик бабушки. Я от испуга подпрыгнул на месте, едва не выронив лопату себе на ногу, и на автопилоте отшатнулся на пару шагов назад. Сердце в груди сделало кульбит и застряло где-то в районе горла. Кажется инфаркт такими темпами всё ближе. Растерянно поворачиваюсь в её сторону, судорожно соображая, что я уже успел разрушить, а бабушка тем временем неслась на меня через борозды со скоростью степного урагана. — Да ты ж зеньки-та разуй, идол столичный! Ну-ка кыш с грядки! Сю редиску затоптал, остолоп! — Продолжала греметь она, а я, боясь шелохнуться, медленно опустил взгляд вниз. Мои пыльные, но всё еще узнаваемые кроссовки стояли аккурат на едва заметных зеленых хвостиках, которые робко пробивались из земли. В мире Павла Алексеевича редиска рождалась в пластиковых контейнерах в «Азбуке Вкуса», уже чистая и круглая. Мысль о том, что она может расти вот так, под ногами, в голову как-то не приходила. — Блин, ба, прости пожалуйста! — Затараторил я, чувствуя, как лицо заливает краска. — Я что-то задумался, пока копал... Не заметил, правда. Одним грациозным (как мне казалось) прыжком я катапультировался с грядки на тропинку, едва не потеряв равновесие. — Ну шо за непутёвый-та такой! Ой-ё-ёй, Батюшки мои, бедная редиска моя! Прям по шее ей нахлестал своими бахилами! — Бабушка всплеснула руками и схватилась за область сердца, качая головой так горестно, будто я только что сжёг Александрийскую библиотеку. — Скока работы терь тута! Всё ж примял, пóкасть така! — Ба, я правда не специально... — Пробормотал я, чувствуя вполне реальный, неприятный укол совести. Глядя на её согнутую спину, мне внезапно стало очень не по себе. — Та лана, чё уж, — она вдруг резко выпрямилась и махнула рукой, сменив гнев на привычное ворчание. — Авось пронесёть, вырастит ишо. Дуй давай, умывайся и в дом. Толку от тя сёдня как от козла молока, учица те ишо и учица жизни-то! Я не заставил себя ждать. Бросив лопату, которая за это время стала весить тонну, я позорно ретировался к рукомойнику. В голове крутилась только одна мысль: если за налёт на редиску полагается такая экзекуция, то лучше бы мне не косячить. 

***

— Пашка! А ну подь сюды! — Донёсся с крыльца звонкий голос. — Иду-у! — Отозвался я, едва подавляя стон. А я-то наивно надеялся, что после «геноцида редиски» от меня на время отстанут и я смогу спокойно подепрессировать на панцирной сетке, уткнувшись в телефон. Мечтать не вредно. Что там еще этой женщине-урагану от меня понадобилось? Выхожу во двор. Бабушка стоит в центре своих владений, в одной руке пустой мешок, в другой — нечто, отдаленно напоминающее перчатки, но на деле являющееся какими-то недоварежками-переростками. — Чего? — Спросил я, заранее готовясь к худшему. — Ничё! На он мешок и дуй крапиву нарви за оградой. Живо! А я завтра супчик сгоношу с ей, да парасятам ишо замочу в чугуне. — Ладно, — сразу согласился я. Спорить и отнекиваться тут бесполезно, только слух портить её криками. — А суп с крапивой... он вообще съедобный? — Ясна дело, остолоп! Ты шо думал? Знашь кака вкуснота, за уши не оттащышь! — Она зыркнула на меня так, будто я усомнился в святыне. — Очень сомневаюсь, — пробурчал я под нос, забирая мешок. — Шо? — Прищурилась она. — Ничего. Попробую, говорю, с удовольствием. Я брезгливо рассмотрел эти «перчатки». Выглядели они так, будто в них еще прадед Сталина отбивался от медведей, а запах... Боже, это была смесь псины, сырости и старого жира. Уровень отвращения в моем организме достиг красной зоны. Кое-как, подавляя рвотные позывы, я натянул этот ужас на руки и вышел за калитку. Благо, далеко тащиться не пришлось. Крапива у бабушки колосилась прямо под забором — густая, злая и жирная. Пока я рвал её, стараясь не касаться стеблей даже через эти вонючие «варежки», невольно задумался. А ведь я справляюсь! Ну, насколько это вообще возможно для человека, чей максимум выживания — заказать доставку еды в три часа ночи. И, что странно, на гулянки в Москву почти не тянет... — Отлично идём, Павел Алексеевич, — гордо прошептал я сам себе. И тут же, сука, по закону подлости, моя нога цепляется за коварный камешек. Я лечу вперед и со всего маху влетаю рукой в самый эпицентр крапивного леса. Предплечье тут же прошила острая, жгучая боль. Казалось, меня разом ошпарили кипятком и ударили током. — А-а-ай, блять! Да за что мне это всё?! — Заорал я, но вовремя прикусил язык, чтобы не привлечь внимание бабушки. А то снова начнется: «ничего доверить нельзя», «руки из жопы». — Ебучая трава... Я сел прямо в пыль, сорвал эти вонючие перчатки и уставился на руку. Краснота расползалась по коже на глазах, предплечье горело так, что хотелось его отгрызть. — Ой, да в пизду всё, — обреченно выдохнул я и просто рухнул спиной на траву, раскинув руки. Я смотрел в чистое, пронзительно-голубое небо. Солнце немилосердно давило на глаза, и они непроизвольно закрылись. Мир вокруг наполнился звуками: где-то надрывно лаяла собака, на соседней улице скандалили гуси, а над ухом монотонно жужжала какая-то неопознанная крылатая хрень. И вдруг все эти прекрасные звуки разбил безобразный, нарастающий рёв мотора. Я уже знал, кто это. Но вставать не собирался. Во-первых, лень открывать глаза, а во-вторых... я познал дзен. Всё, я — храм. Я — часть этого пейзажа. Отъебитесь. — Дáроф! Чё валяшся, как подстреленный? — Раздался над головой голос недоразумения. Я нехотя приоткрыл глаза. Костя стоял прямо надо мной. Солнце так удачно рассеивалось за его спиной, что создавало какой-то нимб вокруг его головы. Русые волосы переливались, лицо поблескивало от пота, и — чёрт бы его побрал — в этом свете он выглядел... кинематографично. И улыбка его эта... надо признать, чертовски ему идёт. В голове тут же вспомнилась песня с тик тока: «Ты был прекрасен как Иисус, произведение искусств. Я думала, что вознесусь, от красоты или от чувств.» БЕСИТ. — Чё с рукой-та? — Не унимался он, разглядывая мои мучения. Неужели не видит, что если я молчу, то говорить с ним не горю желанием? — В крапиву залез, — всё-таки ответил я, пытаясь сохранить остатки достоинства. — Нахуя? — Искренне удивилось это недоразумение. — Если вы, Константин, считаете, что я сделал это намеренно ради новых ощущений, то спешу вас расстроить. Я просто запнулся. — Ха-ха! Пена! — Фыркнул он, снова сверкнув зубами. — Пена? — Смешно, значит, — пояснил Костя, оглядывая мой «отдых» в пыли. — А чё валяшся-та? Иди к баб Маше, она те мазью намажет, враз пройдёт. — Не, нельзя, — я снова закрыл глаза. — Я ей и так грядку с редиской уничтожил. Если ещё и с крапивой облажаюсь... Короче, отвянь. Мне не до тебя. — Ах-ха-ха! — Костя вдруг заржал в голос, хлопая себя по бедрам. — Ну ты тип! Второй день тока, а косяков как у дурака махорки! Ах-ха-ха! — Пфф... Рад, что мой травматизм служит для тебя источником вдохновения, — ядовито процедил я. Агрх... как же он раздражает. — Лан, — он наконец перестал ржать и вытер выступившие слёзы. — Падём, я те мазь специальну дам. Мигом жжение снимет. — Куда? — На кудыкину гору, воровать помидоры! Домой ко мне, куда ищё-та? Мой дом вон — через забор. — Тогда встать мне помоги, — я капризно протянул к нему свою здоровую руку. — Ага щас! Бегу и волосы назад! — Хмыкнуло недоразумение. — Сам как-нить справишься, не маленький. — Он развернулся и, не оглядываясь, пошагал в сторону своей калитки. — Ну что за люди... никакого сострадания к жертвам, — проныл я. Пришлось подниматься самому. Сначала на четвереньки, чувствуя себя максимально униженным, потом в полный рост. Отряхнув задницу от пыли, я поплёлся за ним. Рука всё ещё горела, но любопытство (и желание избавиться от боли) оказалось сильнее моей гордости. Мы зашли в дом, и я, честно говоря, приготовился увидеть внутри филиал бабушкиного музея. Но нет. Внутри всё оказалось неожиданно прилично: светлые стены, нормальный ламинат, который не вскрикивал под каждым шагом, и вполне современная мебель. Никакого «сельского шика», всё просто, чисто и даже со вкусом. Я даже непроизвольно присвистнул, оценивая обстановку. — Ого... А у тебя тут ничего так, цивильно, — выдал я, проходя вглубь прихожей прямо в своих пыльных кроссовках. — Слышь, ты куда попёр-та в пылище? — Костя тут же притормозил меня, кивнув на коврик. — Обутки скидавай! Меня тут же перекосило. От слова «обутки» и «скидавай» внутри всё буквально сжалось в эстетической судороге. — Чё ты сопатку-та наквасил? — Костя ухмыльнулся, заметив, как изменилось моё лицо. Я закатил глаза так сильно, что едва не увидел собственный мозг. — Боже, у меня уже уши вянут от вашего лексикона, — выдохнул я, стягивая кроссовки. — Обутки, сопатка, наквасил... Как можно так коверкать язык? Костя только фыркнул, проигнорировав мой выпад, скрылся в комнате и через минуту вернулся с тюбиком какой-то мази. — На, мажь давай, — он протянул мне тюбик. Я посмотрел на свою распухшую, горящую руку, потом на него. — Мажь сам. У меня рука болит, я вообще-то инвалид труда теперь, — как-то нагло получилось, ну и ладно. — Сфигали я-та должен эт делать? — Костя искренне опешил от такой заявочки. — У тя рука горит, а не отвалилась. Я просто пожал плечами, демонстративно вытянул вперед покрасневшее предплечье и замер в ожидании, глядя куда-то в сторону.  — Чё к чему… — Костя тяжело вздохнул, но всё-таки открыл тюбик. Он подошел ближе, взял мою руку в свою. И в этот момент я замолк. У него были удивительные руки. Вроде и мужские, грубые, с мозолями, но мазь он распределял так нежно, почти невесомо, что жжение от крапивы начало отступать. Я невольно засмотрелся на него: на то, как он сосредоточенно сопел, на его длинные ресницы, на… — Чё вылупился-та? — Вдруг спросил он, не поднимая глаз, но явно чувствуя мой взгляд. Меня как током дёрнуло. Психанув от того, что меня застукали за разглядыванием этого недоразумения. — Ничё! — Выдал я максимально язвительном тоне, подражая его лексикону.  Выдернул руку, развернулся на пятках и пошёл надевать кроссовки, стараясь делать это как можно стремительнее. — Ой, гляди-ка, запел на нашем! — Костя хохотнул, закручивая мазь. — Лан, падём, помогу те с этой крапивой, а то ты ищё и в забор лбом впишешься от усердия. Мы вышли обратно. Костя всё сделал за пару минут — ловко, почти не глядя, он набил мешок сочной зеленью, пока я стоял в стороне, делая вид, что очень занят изучением горизонта.

***

— Ба! Я всё! Куда мешок ставить? — Крикнул я, заходя во двор и стараясь держать проклятую траву подальше от себя. — Эй, а ты куда? — Я резко обернулся, услышав сзади уверенные шаги. Следом за мной зашло недоразумение. — Так я к баб Маше, — улыбается мне оно во все свои тридцать два белоснежных зуба. — Зачем? — Я нахмурил брови, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Та она хавать позвала, — пожимает он плечами с таким видом, будто это само собой разумеющее. Он спокойно прошествовал мимо меня к рукомойнику, с грохотом набрал воды, фыркая, умылся и, даже не вытираясь, зашёл внутрь. — Нет, ну вообще охренел! Ведёт себя как у себя дома, слов нет! — Возмущаюсь я в пустоту. Бросаю мешок рядом с верандой и, кипя от праведного гнева, захожу в дом. Замираю в сенях, слушая как на кухне уже развернулся настоящий театр абсурда. — И от ты представляшь, Костя, этот работник хуев мне усю редиску притаптал! — Уже вовсю жалуется на меня бабушка. А недоразумение сидит за столом и ржёт, закинув ногу на ногу. — А утром-та чё было! Умудрился в трёх соснах заплутать, пока Бурёнку к пастуху гнал! Вот шо за непутёвы эти городски, ума не приложу! Никакого ладу в руках нетути! — Продолжает она этот лингвистический расстрел моей репутации. Так, пора заканчивать этот поток жалоб. Я, между прочим, старался! Копал там в три ручья обливаясь потом, крапивой обжегся... Обидно, вообще-то. Захожу и замираю на пороге, встречаясь с Костей глазами. В его взгляде пляшут такие чертики, что мне хочется запустить в него чем-нибудь тяжелым. Тут же отвожу глаза и, не проронив ни слова, иду в сторону своей комнаты.  Ох, как я зол! На бабушку, на Костю, на родителей, отправивших меня в эту ссылку... Вообще на весь мир! — Куды попёр-та? — Бросает мне в спину бабушка. — Ну-ка давай за стол, обедать бум! Щи вон со сметаной, свежи! — Спасибо, я не голоден! — Огрызаюсь я, даже не оборачиваясь. Залетаю в комнату и захлопываю дверь так, что помутневшие фотографии на комоде жалобно подпрыгнули. Нет, мама всё-таки была права — месяц я тут не выдержу. И, честно говоря, желание «выдерживать» тает с каждой секундой. Я сейчас просто вне себя от ярости! Одно дело — выслушивать ворчание один на один, и совсем другое — когда она делает меня посмешищем перед этим деревенским альфа-самцом. Ну что за унижение! Падаю на кровать, уткнувшись лицом в подушку, которая всё еще пахнет крахмалом и старым шкафом. Хочется просто телепортироваться в Москву, взять Вовчика и отправиться в какой-нибудь клуб, напиться и заблокировать всех жителей Поляны навсегда. Обида душит, как те вонючие «недоварежки». Лежу, уставившись в пожелтевший потолок, и всерьёз размышляю о том, сколько стоит такси до Читы и имеются ли тут вообще такие услуги. Тишину прерывает бесцеремонный скрип двери. Даже не постучался, придурок. — Чё зашкерился-та? — Костя заглядывает в комнату, по-хозяйски прислонившись плечом к косяку. — Съебись, — глухо отзываюсь в подушку. — Дай помереть спокойно в изгнании. Он не уходит. Напротив, проходит внутрь и бесцеремонно садиться на край моей скрипучей кровати. — Да харе стегать, — примирительно говорит недоразумение, и голос его звучит неожиданно мягко, без этого вечного подкола. — Баб Маша ж зла не желат. У нас тут в Поляне старики все таки — хлебом не корми, дай на молодёжь поворчать да косяки посчитать. Это ж любя, дурень. Не бери в голову. Приподнимаю голову и смотрю на него. Костя не ржёт. Он смотрит прямо, и в его глазах есть что-то похожее на... сочувствие? Может, я и правда слишком остро реагирую на эту ситуацию. — Ладно, — выдыхаю, приподнимаясь на локтях.  — Шуруй давай, — хмыкает он, легонько хлопнув меня по плечу. Выходи на кухню. Бабушка, будто и не было этого громогласного расстрела моей репутации, уже ставит на стол дымящуюся тарелку. Запах конечно отвратительный — варёная капуста, лаврушка и что-то мясное. Сажусь, беру тяжелую ложку и начинаю осторожно вылавливать из бульона кусочки картошки, старательно обходя стороной разваренные лохмотья капусты. — Ты чё там колупашь? — Тут же замечает бабушка, подперев бока. — Пашка! Капусту ешь и шулюшку хлебай, неча одну картоху выискавать! В ей самая польза, в шулюшке-то, все витамины там! — Ба, я не очень люблю вареную капусту... — Пытаюсь вставить веское слово, но недоразумение рядом громко и очень красноречиво фыркает. Кидаю в него такой яростный взгляд, что, будь у меня суперспособности, он бы уже испарился вместе со своей белоснежной улыбкой. Костя тут же вскидывает ладони вверх — мол, сдаюсь, молчу-молчу — и расплывается в этой своей бесячей, но симпатичной улыбке. Он быстро доедает, с грохотом ставит пустую тарелку на старенький гарнитур и направляется к выходу. — Пасиб, баб Маш, было вкусно, — бросает он, а потом повернулся ко мне: — Я тя в ограде жду. — Зачем? — Подозрительно прищуриваясь, замираю с ложкой у рта. — Как зачем? — Костя ухмыляется, поправляя кепку на затылке. — Воду в баню качать бум, а вечерком затопишь её. Давай реще тока, у меня дела ищё. Уставляюсь в тарелку, прикидывая свои шансы на выживание. Так, Павел Алексеевич, дышим. Остался всего один рывок — качнуть воды, затопить эту чёртову баню, помыться и второй день в этой ссылке можно будет считать закрытым. А значит... мысленно вычитаю единицу из своего приговора. Значит, остается еще двадцать восемь дней. Всего-то. Ничего, прорвёмся, Павел Алексеевич. — Ну, за свободу, — бурчу себе под нос, залпом допивая бульон и, подавив тяжёлый вздох, плетусь во двор.