🌻Поляна🌻

Утро третьего дня началось не с привычного бабушкиного «горна», бьющего по барабанным перепонкам, а с приглушенного гула голосов, доносившихся с кухни. Я нехотя разлепил веки и уставился в знакомую трещину на пожелтевшем потолке, которая за ночь, кажется, стала ещё длиннее. Тело после вчерашних упражнений с лопатой и таскания ведер в баню ощущалось так, будто по мне в обе стороны проехал табун перекормленных Бурёнок. Каждая мышца ныла, заявляя протест против существования в этой реальности. Прислушался. Сквозь неплотно прикрытую дверь, вместе с умопомрачительным ароматом свежевыпеченного хлеба и жареного масла, просачивался бодрый бас. — Да чё ты, баб Маш, я ж грю, сам скопаю огородчик, — гудел Костя так уверенно, будто для него это сделать, тоже самое, что мне в кофейню сходить. — Тока Пашку дай мне в подмогу, чё он у тя тут киснет-та, как огурец закисший в банке. Пускай хребет разомнет. — Ой, Костя, работничек из него обнять и плакать! Чисто наказание! — Кудахтала бабушка, судя по звуку, переставляя кастрюли на печке. — Вчерась он редиску сю примял, паразит, а уж как в огородчике копал: мученик, да и тока! Лопату еле держит. Ладом ничё сделать не мож, руки-та как у девицы красной: тоненьки, да беленьки. Я сжал зубы так, что челюсть свело. Опять. Утро ещё не началось, а мою репутацию уже пустили на опилки, причем прилюдно. «Руки как у девицы», значит? Ну-ну, оценили трудовой ресурс. Резко скинув колючее одеяло, я кое-как натянул вчерашние треники с вытянутыми коленями и помятую футболку. Расчесываться принципиально не стал — в этой обители деревенского хаоса моя причёска всё равно никого не впечатлит, разве что местных кур. Сделав максимально независимый и заспанный вид, я толкнул дверь и вышел на кухню. — Всем доброе утро... если оно, конечно, доброе, — процедил я, останавливаясь у порога и щурясь от яркого солнца, заливавшего стол. За столом картина маслом: бабушка в своем неизменном ситцевом платке разливала чай из пузатого заварника, а Костя — уже бодрый, выбритый и лоснящийся от здоровья — вовсю уминал стопку пышных оладий, макая их в густую сметану. — Фига ты дрыхнешь! — Костя обернулся, сверкнув своей бесячей белоснежной улыбкой, от которой в этой глуши становилось тошно. — Чё, Павел Алексеевич, как клешни-та? Не отвалились после вчерашнего? Он это меня что, сейчас реально подъёбывает? При бабушке? Вот же козёл деревенский, ни стыда, ни такта. — В полном порядке, Константин, спасибо за твою бесценную заботу, — ядовито ответил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул от злости, и направился к чайнику. — Шо за тон, Паша! — Бабушка тут же окинула меня хмурым взглядом, подперев бока кулаками. — Ишь ты, барин выискался! Костик он помочь пришел, огородчик за тя дотыкать, а ты огрызашся, как пёс цепной! — Я не... — только и успел выдохнуть я, пытаясь оправдаться перед «главнокомандующей», но это недоразумение в кепке меня бесцеремонно перебило. — Да сё путём, баб Маш, — Костя заговорщицки подмигнул мне, отчего я едва не подавился воздухом. — Эт у нас с Пашкой приколы свои, те не понять. Мы на одной волне, да, Паш? Ууух, как кровь внутри закипела. «На одной волне»? Да между нами Марианская впадина! — От же, хер проймешь вас, молодешь нынешню! — Махнула на нас рукой бабушка, немного остыв. — А ты, Костик, скока выходной-та бушь? Огород-то успеем раскидать? — Дак пока забулдыга этот опять не накидаца, — ответил Костя, со свистом допивая чай. — От же бестолочь така, никак не угомоница! И чё тока ему не хватат? — причитала бабушка, качая сокрушенно головой. — И жена красавица, не паруша кака, и детки он каки смышлёные, и дома всё чин да гладь... — Но, — ответил ей Костя коротким звуком, который, по моим наблюдениям, в зависимости от интонации означал всё на свете. Сейчас это было горькое подтверждение. — Пади проссы, чё ему не хватат. Видать, моча в голову стукнула, и в разнос. Ты эт, баб Маш... баночку дашь? — Те каку? Стеклянну или железну? — Деловито осведомилась бабушка. Я замер с кружкой. О чём они вообще? — Та железну лучше, — рассудил Костя. Бабушка ушла в кладовую, шурша юбками, а я остался с недоразумением наедине. Мысль о том, зачем здоровому лбу в разгар рабочего дня понадобилась банка, не давала покоя. И кто я такой, чтобы сопротивляться своей патологической любознательности? — Зачем тебе банка? — Поинтересовался я, допивая чай и демонстративно убирая кружку на гарнитур, стараясь не смотреть Косте в глаза. — Как зачем? Червей в её ложить, — спокойно, как маленькому, объяснил он. — Зачем? — Тупо переспросил я. Костя замер, медленно повернул голову в мою сторону и окинул меня таким взглядом, будто я только что признался в любви к плоской Земле. — Ты походу малёха ебанько, — искренне сообщило мне это недоразумение. — Ты ж вроде не глупый, а вопросы, ебать, тупы задаёшь.  — Почему тупые? Вполне логичный вопрос, — парировал с лёгкой обидой в голосе. — Я вот ваще щас не вдупляю: ты либо пену тянешь, либо внатуре такой тупой. Рыбалка, Паша! Слыхал про такое? — А ты не... — начал было я, закипая от его слов. — От, держи, — перебила меня бабушка, протягивая пустую консервную банку из-под тушёнки этому черту. Вот вообще не вовремя она зашла. Костя сгреб банку, поднялся и кивнул мне на дверь. — Давай, реще, Павел Алексеевич. — Теперь это недоразумение говорило сарказмом. И помагать ему или вообще находится рядом, мне уже не хотелось. — Ба… а можно я не пойду? Тело всё болит, — жалостливым голосом попросил я. — Ты мне тут давай не этавай! — Возразила она, — ишь ты, симулянт, как работать так болем — как ись так залюбушся! Дуй давай! Ну и ладно. Зато у меня сейчас будет много времени в огороде, чтобы доступно объяснить этому недоразумению, что я думаю о его коэффициенте интеллекта и манерах.

***

Выхожу на крыльцо, щурясь от наглого, слепящего утреннего солнца, которое сегодня припекало как-то особенно издевательски. В огородчике работа не просто кипит — она там совершается с какой-то пугающей, механической эффективностью.  Костя двигается по участку ритмично, без единого лишнего жеста. Лопата в его руках летает, вонзаясь в почву мягко, без малейшего сопротивления, как раскаленный нож в брикет сливочного масла. Он даже не потеет, просто монотонно перекидывает тяжелые, влажные пласты земли, то и дело нагибаясь, чтобы поднять очередного жирного, извивающегося червяка и с глухим, мокрым стуком отправить его в ту самую жестянку. Брр… Мерзость. Прохожу чуть дальше, стараясь не замарать кроссовки в свежевскопанной земле, и сажусь на маленький, деревянный стульчик прямо напротив недоразумения. Видимо, бабушка приспособила его, когда корячится тут со своей рассадой.  — Сам ты тупой, — начинаю свою тираду, чувствуя, как злость, накопившаяся за утро, требует выхода. — Я, в отличие от тебя, много чего знаю, и ваши умения в деревне в грош не ставятся по сравнению с моими. Подумаешь, задал логический вопрос! Так ты сразу хвост свой павлиний распушил и выпендриваться начал. Я тебе не самка, чтобы тут альфача из себя строить!  Недоразумение на секунду останавливается, вонзив лопату по самый черенок в рыхлую землю. Медленно поднимает на меня взгляд и неспешно, с каким-то демонстративным безразличием вытаскивает из правого уха беспроводной наушник. — Ты чёт говорил? — Спрашивает он, приприподнимая одну бровь с таким видом, будто я — назойливая, жужжащая муха, мешающая важному процессу. Да он, блять, издевается?! Я тут распинаюсь, душу вкладываю в каждое оскорбление, а он даже не слушает! Внутри всё просто полыхнуло. — Сам ты тупой, говорю! — Кажется, от такого тотального игнора я злюсь ещё больше, голос срывается на фальцет. — Разговаривать бы сначала по-русски научились, а потом бы умных из себя строили! Посмотрите на них, ебать, альфачи нашлись… Так и будете всю жизнь чужие огороды копать, да в полях за копейки впахивать! Клоуны деревенские! — Ух… как выпаливаю. Как будто даже легче стало, словно нарыв лопнул. — Сё сказал? — Спрашивает Костя. Голос его становится подозрительно тихим, ровным и каким-то каменно-твёрдым, как та нетронутая земля, которую я вчера не смог пробить. — Всё, — выдыхаю я, резко вставая со стульчика и гордо расправляя плечи, наслаждаюсь своей маленькой победой. — Ну, еслив сё… — тянет он каждое слово, буквально пробуя его на вкус, с опасной ухмылкой. А затем молниеносно наклоняется и поднимает ту самую жестянку с червями. Ну, наконец-то. Сейчас психанёт, заберёт свои манатки и свалит к себе через забор, а я смогу спокойно уйти в дом и забаррикадироваться в комнате. Делаю буквально три шага к выходу, победно вскинув подбородок, и не успеваю даже глазом моргнуть, как мир взрывается склизким кошмаром. Мне в лицо прилетает пригоршня земли вперемешку с червями. Ебаная жизнь меня к такому не готовила. Я инстинктивно вдыхаю, и в рот залетает ком земли, отдающий сыростью и плесенью. Но это сейчас полбеды. Один червь буквально прилип к щеке — сука, мерзкий, ледяной, скользкий, вонючий, покрытый отвратительной слизью и землёй. Он извивается, пытаясь заползти мне в ухо. В глазах темнеет от паники, к горлу подкатывает судорожный рвотный позыв. Меня сейчас реально вырвет прямо здесь, на эту грядку! Ещё штуки три-четыре попали за воротник футболки и теперь шустро, ритмично сокращаясь, сползают по позвоночнику, оставляя мокрые, ледяные дорожки на голой коже. Ощущения блять просто до неимоверного омерзительные, что я начинаю задыхаться. — Ты, блядь, совсем больной?! — Кричу на всю деревню, дико махая руками, попутно сдирая с себя футболку и судорожно стряхивая червей с лица и тела. — К врачу сходи проверься, недоразумение ты конченное! Я уже иду к выходу, нет даже лечу, хочется содрать с себя кожу, всё ещё кажется, что эти твари ползают по мне и параллельно продолжаю возмущаться, задыхаясь от отвращения и собственного крика, а это недоразумение сначала стоит и ржёт в голос, закинув голову назад, наслаждаясь моим позором. Но потом он резко замолкает. В один момент. Его лицо превращается в каменную маску, а глаза сужаются.  Он буквально подлетает ко мне, одной чёткой подножкой валит меня на свежевскопанную, рыхлую землю и тут же наваливается сверху всем своим весом. Костя садится мне на бедра, намертво вжимая меня в податливую, пахнущую сыростью почву. Одной рукой он стальным захватом сжимает мои запястья, прижимая их к земле над головой так, что кости хрустят. А второй жестко, до боли перехватывает за шею, перекрывая кислород. Чувствует, как его пальцы вдавливаются в гортань. Мир вокруг сужается до его лица, нависшего надо мной. Его тяжелое, горячее дыхание, пахнущее мятной жвачкой, обжигает мою кожу. Ощущаю каждый его вдох, каждый удар сердца, бешено стучащего о мою грудную клетку. Паника от червей уходит, сменяясь другим, куда более опасным и диким чувством. — Чё ты там вякнул, чепушило? — Цедит он сквозь зубы, буравя меня взглядом, в котором горит опасное пламя. Челюсти его ходят ходуном от сдерживаемой ярости. Нет, я, конечно, сейчас жуть как хочу смыть с себя следы этих мерзких паразитов, и Костя выглядит пиздец каким злым — в глазах прямо искры летят. НО… Всё это уходят на второй или тридцатый план. Потому что сейчас вдруг становится важно то, как его горячие пальцы сжимают горло, то, как он навалился всем мускулистым телом, как сжимает мои руки и шею... Кхм. «Павел, думай о червях! Думай о грёбаных червях!» — бьётся в голове паническая мысль.  Если Костя почувствует мой внезапный стояк, он меня тут же в этом огороде и закопает, без всяких разбирательств. Поэтому нужно очень срочно гасить пожар. Хотя, видит Бог, смотреть на него вот так, снизу вверх, когда он весь такой манящий и яростный... сейчас слишком хорошо. По телу бегут мурашки, каких я не испытывал со времен своего самого удачного свидания в Москве. Ладно, пора заканчивать, а то добром это не кончится. — Прости, — хриплю я, только сейчас осознав, что он перекрыл мне кислород почти полностью. — Я не прав... просто разозлился... Прости. Недоразумение смотрит на меня ещё минуту. Его тяжелое дыхание обжигает мне лицо. Взгляд медленно опускается вниз, к моим бедрам, и я замираю, переставая дышать. А после он резко подрывается, будто обжегся о раскаленное железо. Хватает лопату и начинает копать с удвоенной силой будто ничего и не было, словно он пытается закопать в эту землю саму память о последних минутах. Лишь его краткое, презрительно брошенное в спину «уёбок» напоминает о том, что только что произошло. А еще мой чёртов стояк, который в этих тонких трениках ощущается как самое громкое, позорное признание в мире. Судорожно сглатываю, чувствуя, как в горле застревает сухой ком из земли и невысказанного унижения. Поднимаюсь на негнущихся ногах и, не оборачиваясь, быстрым шагом, почти бегом, скрываюсь в бане. Там, в прохладном полумраке предбанника, пахнет вчерашним березовым веником и пересохшей хвоей. Подлетаю к тазу с ледяной водой и начинаю с какой-то исступленной яростью тереть лицо. Мне кажется, что этот тошнотворный, склизкий запах земли и червей въелся мне прямо в поры, под самую кожу. Деру щеки и шею до тех пор, пока кожа не начинает пылать пунцом, а в глазах не начинают плясать искры. «Мерзость, какая же мерзость», — пульсирует в голове, но где-то на периферии сознания, как назойливая помеха, всплывает ощущение тяжелого, горячего тела Кости, прижавшего меня к земле. Я ещё раз ополаскиваю в лицо водой, пытаясь остудить не только кожу, но и эти предательские, совершенно неуместные мысли.

***

Минут через десять я все-таки заставил себя выйти обратно. Вид у меня был тот еще: мокрая футболка липла к плечам, волосы торчали в разные стороны колючим ежом, а взгляд бегал по грядкам, лишь бы не пересекаться с этим недоразумением. — Кхм… — негромко кашлянул я, чтобы привлечь внимание. — Что делать нужно? Костя даже не повернул головы. Он продолжал методично выворачивать пласты земли, и под выгоревшей на солнце майкой так отчетливо перекатывались тугие жгуты мышц, что я тут же отвел глаза. — Корни выбирай, — бросил он коротко и сухо, не сбавляя темпа. — Траву, пырей, всё в кучу сгребай, потом в тачку закидашь и за ограду вывезешь. Я молча кивнул, чувствуя, как внутри поднимается жуткий стыд. Пиздец как стрёмно теперь перед ним. Никогда бы в жизни не подумал, что меня так от обычной грубости вставит. Бля, хоть бы он не заметил... Надеюсь, он спишет всё на мой испуг и не будет думать всякой хуйни. Мысли становились невыносимыми, и я не нашел ничего лучшего, кроме как спрятаться за музыкой. Достал мобилу и тут же тяжело вздохнул — экран был черным. Сел. Вот почему я такой даун и не поставил его вчера на зарядку?! Тишина начинала давить на уши. — Эмм… Костя, — неуверенно позвал я недоразумение. — Чё? — Он выпрямился и посмотрел мне прямо в глаза. Взгляд у него был тяжелый, с каким-то явным презрением или пренебрежением, короче, мне стало не по себе. — Дашь один наушник? — Я постарался состроить самые щенячьи глазки, на которые только был способен мой измученный организм. — А то без музыки как-то совсем не очень. — Я б дал, — он усмехнулся, вонзая лопату в землю, — да боюсь, вас и музыка холопов деревенских не устроит. Опять уши завянут. — Да блин, я ж извинился! — Воскликнул я, делая шаг к нему. — Дак чёт каки-та не душевны были извинения-та. Без огонька. — Да нет же, самые искренние, правда! Я просто погорячился... И вообще сам виноват, нехуй было меня тупым называть! — Харе вяньгать, как девка, чес слово, — вздохнул он, а меня опять немного подтряхнуло: ну задолбали они меня с девкой сравнивать! — Ща погодь, в толчок сгоняю и продолжим. Он развернулся и зашагал к деревянному строению в конце двора. — А наушник-то дашь?! — Крикнул я ему вдогонку. — Но, — коротко отозвалось недоразумение, не оборачиваясь. Я облегченно вздохнул. Ладно, «но» так «но». Хотя бы тишину разбавим, а там, глядишь, и этот неловкий момент как-нибудь сам собой рассосется. Если повезёт. Спустя минуты две недоразумение возвращается.

— На, — протянуло оно мне наушник, всё еще хранящий тепло его уха.  Я не нашёл ничего лучше, кроме как широко и, наверное, слишком уж восторженно улыбнуться. Костя лишь коротко хмыкнул, нажал «плей» на телефоне и снова берется за лопату.

***

Я уже, честно говоря, прилично подзаебался собирать эту бесконечную сухую траву. Грязь забилась под ногти, ладони горят, а спина будто превращается в один сплошной затекший узел. За эти три дня в Поляне физической нагрузки у меня происходит больше, чем за последние несколько лет в спортзале. — Долго мы еще тут будем? — Стону я, разгибаясь и чувствуя, как хрустят позвонки. — Но, — коротко отзывается Костя, — дотáлова копать бум. — Дотáлова? — Переспрашиваю я, вскидывая одну бровь. Еще одно словечко в мой словарик забайкальского лексикона. — Покамись сё не перекопам, ёпта, — доходчиво объясняет он, даже не сбивая дыхания. — Чё непонятного? До конца, значит. — Да ты издеваешься! — Ною я, оглядывая оставшийся фронт работ. — Тут еще пахать и пахать! — Меньше вату катай, больше делом занимайся. И меня на разговоры не отвлекай, если копаться не бушь, за час управимся, — он вдруг весело подмигивает мне. Ой… Кажется, у меня только что не просто второе дыхание открывается, а прямо-таки турбонаддув включается. Тут же утыкаюсь в землю, чтобы он не заметил, как я краснею. — А сколько тебе лет? — Не спрашивайте, зачем мой недалекий мозг выдаёт этот вопрос именно сейчас. Наверное, просто вспомнил, что мама интересовалась Костей, да и любопытство жгло. — Двадцать два, — спокойно бросает он, перекидывая очередной пласт. — Оо… ааа…, — я искренне удивляюсь. — А я думал, лет двадцать, как и мне. — Те двадцать? — Угу. — Зелёный ишо, — фыркает недоразумение. Я тут же хочу возмутиться — какая, к черту, разница в два года делает его таким важным? Старпер нашелся. Но решаю просто проигнорировать его выпад и с удвоенной энергией выковыриваю корни пырея. Музыка у недоразумения оказывается вполне сносной. По большей части, конечно, играет суровый шансон про лагеря и пацанскую дружбу, но иногда проскальзывают и современные треки. Я так ухожу в прослушивание Костиного плейлиста, что даже не замечаю, как мы добираемся почти до края забора. И тут в наушнике начинает играть такое, что вообще никак не вписывается в образ брутального Костяна.

«Откуда она всё знает,

Что я тебя люблю.

О том, что ты старше,

О том, что страдаю...»

Вселенная, ты издеваешься? Ты что, реально подслушиваешь мои разговоры?

«О том, что не сплю ночами,

Я больше так не могу.

Прости меня, мама, я убегу, я убегу...»

Я не выдерживаю и громко фыркаю. Ну никак эта сопливая попса про любовь не вяжется с его образом. — Тока рискни чё-та вякнуть — я тя землёй накормлю, — внезапно шипит на меня Костя.  Он явно считывает всё по моему лицу, и взгляд у него сейчас был максимально колючий.

«Мама, не грусти и меня прости, я убегаю.

Не зови меня, не ищи меня,

Я улетаю, уплываю, исчезаю...

Я его хочу, я его люблю,

Я это знаю, я это точно знаю...»

— Да я и не собирался, просто... это очень неожиданно, — отвечаю я и всё-таки начинаю смеяться. Слишком уж комично это выглядит: суровый деревенский парень и трек про «я его люблю». В ту же секунду в меня прилетает увесистый ком свежей земли, пачкая светлую футболку. — ЭЙ! За что?! — Я предупреждал, — отвечает он абсолютно ровно, продолжая копать. Я награждаю его самым недовольным взглядом из своего арсенала, но замолчать не получается. Смех так и распирает.

«Она же не понимает, что дочка выросла уже.

И не отпускает меня на свидание к тебе...

С тобою мы будем вместе, я этого хочу.

Прости меня, мама, я убегу, я убегу.»

— Тебя к кому матушка на свидание не отпускала, а, Кость? Что ты такие песни слушаешь? — я уже просто заливаюсь смехом, вытирая руки о штаны. Костя не отвечает. Он замирает, опираясь на лопату, и смотрит на меня. Зло? Да. Но в глубине его глаз читается что-то еще... какая-то мимолетная, глубокая печаль. Будто я сейчас случайно наступил на какую-то очень старую и болезненную мозоль. От этого взгляда мой смех мгновенно застывает в горле. Чувство, что я ляпнул какую-то несусветную хрень, накрывает с головой. Я резко замолкаю, чувствуя себя последним идиотом. Оставшуюся часть огорода мы докапываем в абсолютном, звенящем молчании, которое нарушает только шорох лопаты и надрывный голос в наушнике.

***

Вечер выдался по-настоящему кайфовым. Небо медленно затягивало плотными тучами, и по улице поползла первая, ещё робкая прохлада. Знаете, такой особенный тип воздуха — влажный, густой, когда кожей чувствуешь приближение грозы и в голове наконец-то проясняется. Прямо жить хочется. Что я сейчас и делал: обосновался на лавочке возле калитки, подальше от бабушкиных глаз, и с наслаждением тянул одноразку. Курить во дворе я больше не рисковал — вчерашний «сеанс» закончился тем, что ба застукала меня за выпусканием пара и прочитала лекцию минут на сорок. По её версии, «этой вашенской хуйнёй электронай усе лёгки забили уж», и я непременно должен был выплюнуть их в ближайший таз. Короче, теперь я «не свищу» перед ней, как она выражается, и шифруюсь за забором. Я сделал глубокую затяжку, выпустил в хмурое небо густое облако дыма с запахом манго и набрал маму. Трубка отозвалась только после четырех длинных, тягучих гудков. — Здравствуйте, Павел Алексеевич! Как ваши дела на полях? — голос у мамы был бодрый, судя по всему день задался. — Да, на удивление, всё отлично, — отозвался я, рассматривая свои покрасневшие от граблей ладони. — Что, даже никаких происшествий? Никаких жалоб в посольство? — Ну… — протянул я, глядя, как по дороге бредет какая-то потерянная корова. — Выкладывай. — В общем так: я испортил бабушке грядку, потом рукой протестировал местную крапиву, два раза сжег или спустил насос, пару раз эффектно грохнулся с полными ведрами, когда таскал воду в баню… А сегодня еще поел земли и по мне поползали черви. В принципе, всё, — вывалил я как на духу, загибая пальцы. В трубке на минуту повисла тишина, а потом мама как засмеется! Да так звонко, по-настоящему, будто я не о своих мучениях рассказывал, а стендап в «Аполло» выдал. — Э-э-эй, прекращай ржать надо мной! — Возмутился я, хотя в груди предательски потеплело. — Мне вообще-то было больно. И противно! — Прости, Пашенька, не могу… — выдохнула она сквозь смех. — Это просто очень смешно, тебе так не кажется? От её заливистого смеха меня и самого пробрало. Мы еще с минуту просто хихикали в трубку, как два идиота, пока у меня не закололо в боку. — Ладно, — резко успокоилась она, переводя тему на более «опасную» территорию. — Как там с Костей? — Никак. А что с ним может быть? — я сразу напрягся и сделал ещё одну затяжку. — Ну не знаю… Он вроде бы понравился тебе? — Во-первых, я такого не говорил. Во-вторых, никогда не скажу. А в-третьих, мне это деревенское недоразумение в кепке никогда не понравится, — я старался, чтобы голос звучал максимально твердо, хотя перед глазами тут же всплыло лицо Кости, нависшего надо мной в огороде. — Вот как? И почему же такая категоричность? — Мам, ну какие отношения? — я раздраженно фыркнул. — Он же так и будет тут, в Поляне, тухнуть. Никаких перспектив, ноль амбиций. — Зачем ты так грубо говоришь, Паш? — в её голосе прорезались холодные нотки. — Может, он твоя судьба? — Смешно! Ну какая судьба? Где я — и где он? Моя судьба сейчас где-нибудь в центре Лондона кофе пьет или в галерее выставляется. Вот когда я приеду, мы случайно встретимся, искра, любовь и всё в этом роде. Будем жить в центре, оба успешные, стильные… — я мечтательно прикрыл глаза, рисуя в голове картинку, — А с этим что? Огород садить до пенсии? Боже упаси, — я небрежно стряхнул воображаемую пыль с колена. — Да уж, Павел… — как-то совсем грустно и тяжело ответила она. — Не думала я, что воспитала такого сына. — Какого «такого»? — я нахмурился. — Неважно. Ладно, мне пора, встреча с партнерами через двадцать минут. Созвонимся завтра. Пока. И она отключилась. Да так быстро, что я даже «пока» в ответ вставить не успел. И чего она расстроилась? Что я такого сказал-то? Просто поделился планами на жизнь, в которые всякие деревенские «механизаторы» со специфическим плейлистом ну никак не вписываются. Это логично. Это здраво. — Похуй короче, — буркнул я пустоте, — пусть обижается, сколько влезет.

***

Я остался сидеть на лавочке, упорно игнорируя неприятный осадок, оставшийся в груди после разговора с мамой. Чтобы окончательно отгородиться от этой реальности и звуков засыпающей Поляны, я воткнул наушники и врубил на полную какой-то плейлист. Хотелось просто раствориться в этой музыке, превратиться в шум, чтобы не видеть ни покосившихся заборов, ни хмурого неба. Прошло минут пятнадцать. Сумерки начали сгущаться, превращая кусты малины в причудливых монстров. Боковым зрением я уловил движение в конце улицы. Из тумана выплыли три фигуры. Шли они вальяжно, вразвалочку, с той самой специфической грацией, которая бывает только у людей, считающих каждый метр этой земли своей личной собственностью. Проще говоря: семейство «гопниковые», подкласс «деревенские». Знаем мы таких, встречали пару раз в Москве.  Троица остановилась у калитки Костиного дома. Я вытащил один наушник, чувствуя, как по загривку пробежал холодок. Один из них, в засаленной олимпийке и кепке, козырек которой смотрел куда-то в стратосферу, приложил два пальца к губам и выдал такой пронзительный свист, что у меня в ухе зазвенело. — Мир! Выгребай, покурим! — крикнул он, а затем его взгляд, мутный и недобрый, медленно переместился на меня. Я замер, стараясь сохранить покерфейс. Троица не спешила подходить, они просто встали полукругом на расстоянии, по-хозяйски сплевывая на сухую пыльную дорогу. В воздухе отчетливо запахло надвигающимся конфликтом. — Опача... — протянул «кепка», толкая локтем своего товарища. — Зырьте, пацаны, чё за марамой у баб Маши на лавочке нарисовался. Чисто заморская диковинка. Тот, что пошире в плечах сплюнул сквозь зубы и недобро заржал, оценивая мой «неместный» вид. — Слышь, чепушило, ты хули вылупился? В торец давно не получал? Так я те ща пропишу, — добавил он, и в голосе его прозвучала та самая ленивая агрессия, за которой обычно следует удар. Внутри у меня всё закипело. Вся злость за последние дни вдруг сконцентрировалась в одну точку. Страх куда-то испарился, оставив только чистое раздражение. — А не сходить бы вам дружно нахуй? Там как раз место для таких особей освободилось, — раздраженно ответил я. Язык мой — враг мой, но в тот момент тормоза окончательно отказали. В воздухе мгновенно повисла такая тишина, что было слышно, как стрекочет кузнечик в пожухлой траве. Гопник перестал жевать свою травинку. Его лицо потемнело, наливаясь тяжелой злобой. — Ты чё каво, слон таёжный, богатырки нюхнул? — Прошипел он, делая решительный шаг в мою сторону и сжимая кулаки так, что хрустнули костяшки. — По еблету давно не прилетало, так я ща быстро те горб намну! — Э, Хромой, осади! — Вдруг крикнул Костя, выходя за калитку и играя желваками на скулах. Он был в одних спортивках и тапочках на босу ногу. В свете луны его торс казался вылитым из бронзы, и я невольно засмотрелся — всё это семейство гопников внезапно ушло куда-то на задворки моего сознания. Вид у него был такой, что даже тучи на небе, казалось, испуганно разошлись. — Ты чё, Мир, мазу за городских тянешь? — засуетился Хромой, инстинктивно пятясь назад. — Ты слыхал, как он кучеряво базарит? Охуел в корень! — Степанитесь, блядь, — процедил Костя, и в его низком голосе не было ни грамма дружелюбия. — Каво доебались до него? Внук эт баб Маши, здравый пацан. — Ты чё, Костян, попутал? Ваще не канает мазу за патлатых тянуть, — вклинился в разговор третий, пытаясь сохранить лицо перед своими. — Дудя, ты ахуел чё ли? Я те ща фары протру! — Костя сделал шаг вперед, и тени от его плеч накрыли троицу. — Мне похуй, канает или нет. Эт внук баб Маши, а я с ней отношения портить не хочу, она мне как баушка. Так что ты стянитесь нахуй и всей гурьбой шуруйте в дом! Такого Костю я ещё не видел. От его голоса вибрировал воздух. Такому и подчиниться без препираний хочется, просто на уровне инстинктов. Троица, пробурчав что-то невнятное про «совсем Костян поплыл, за чепушилу впрягается», быстро ретировалась в дом, стараясь не оглядываться. Костя постоял ещё секунду, глядя им в след тяжелым взглядом, а потом медленно повернулся и подошел прямо к моей лавочке. Он молча сел рядом, и лавка под его весом ощутимо скрипнула. Недоразумение уставилось в темноту улицы. Взгляд у него был странный — уже не тот злой, как днём в огороде, но и не добрый. Какая-то смесь раздражения и... чёрт его знает чего ещё. — Ну и чё ты геройствуешь? — Негромко спросил он, не поворачивая головы. — Совсем ёбу дал? Они ж отмороженны наглухо. Хромой ваще тока так стегат, ему волю дай — он тя в земле втоптат в прямом смысле. В моём наушнике, который я так и не вынул, продолжал крутиться уже новый трек. Я прям как в каком-то фильме нахожусь, где под каждую важную сцену в моей жизни, играет саундтрек. Забавно.

«Отмеряю шагами этажи.

Я сегодня живу и не тужу.

Говоришь: "Минутку подожди".

Хорошо, не страшно, я подожду».

Я молча затянулся одноразкой, чувствуя, как мелко дрожат руки после всплеска адреналина. — Да пошли они... — буркнул я, выпуская густое облако пара. — Достали. Все достали. Костя хмыкнул, рассматривая мои покрасневшие щеки, и вдруг уверенно протянул руку, забирая у меня наушник, который всё еще болтался на шее. — Дай-ка заценить, под чё ты тут на смерть собирался.

«Хочешь дружить — я с радостью.

Хочешь любить — я со всей страстью.

Не хочешь — ладно, я только за.

Вот только громче стала гроза»

Недоразумение сидит с задумчивым видом, вслушиваясь в слова и явно что-то для себя выделяя в этом нехитром тексте. В лунном свете, который подчеркивал резкие линии его лица и мощную шею, он казался ещё красивее. Так, стоп… Что-то вас не туда понесло, Павел Алексеевич. — Ну нихуя так, заебатая тема, — хмыкнул Костя спустя минуту и вдруг повернулся всем телом ко мне. Расстояние между нами сократилось до предела. — Чё, мож на рыбалку со мной сгоняшь завтра? — Серьёзно? Рыбалка? — Я округлил глаза от неожиданности. — Да из меня рыбак, как из байкера балерина. — Недоразумение начало открыто смеяться, а я невольно нахмурился, хотя внутри всё почему-то трепетало. — Не умею я. Только удочку запутаю. — Не очкуй, я тя научу, — ответил он и улыбнулся как-то совсем по-доброму, без своего обычного подкола. — Падёшь? — Ладно, хорошо, — буркнул я, сдаваясь под его взглядом. — Заебок. Лана, давай завтра словимся, — сказал Костя, резко поднялся и пошёл к себе. — Эй! — Крикнул я вдогонку, когда его фигура уже почти скрылась за калиткой. — А во сколько? — С утреца, часов в пять! — Донёсся его голос, прежде чем дверь захлопнулась. — Ахуеть и не встать! И нафига я только согласился! — Заныл я в пустоту ночного двора. Поднялся с лавочки, заходя в дом, мельком глянул на часы и ещё больше ужаснулся — спать-то осталось всего ничего. Господи, дай мне сил. И упаси меня от новых открытий в компании этого недоразумения.