🌻Поляна🌻

— Далеко нам ещё идти? — Спросил я умирающим голосом. Мы были в пути добрых двадцать минут, и я уже тупо не чувствовал ног, ещё и спать хотелось просто нечеловечески. — Я уже заебался, Кость! — Выдал я, споткнувшись о какую-то невидимую в траве корягу. — Харе гундеть, малёха осталось, — бодрым, до тошноты энергичным голосом заявило мне недоразумение, даже не сбавив темп. Мы пробирались по узкой, едва заметной тропе через высокую траву, которая от росы стала тяжелой, мокрой и ледяной. Ткань штанов мгновенно прилипла к коленям, а кроссовки начали хлюпать при каждом шаге. Я то и дело спотыкался о корни деревьев, чертыхаясь про себя и проклиная тот момент, когда согласился на эту авантюру. Костя шёл впереди уверенным, широким шагом, небрежно раздвигая кусты спиннингом и даже не оборачиваясь на мои страдания. И вот, наконец, минут через десять деревья расступились, и мы вышли к реке. Вид был настолько ошеломительным, что я непроизвольно застыл на месте, забыв, как дышать. Прямо над зеркальной гладью воды расстилался густой белый туман, из которого торчали верхушки камышей. Первые лучи солнца едва коснулись поверхности, рассыпаясь по ней сотней ослепительных зайчиков. Этот яркий, оранжевый свет так резко резонировал с сочной утренней зеленью берегов, что создавался какой-то нереально невероятный контраст. — Брава, да? — Негромко спросило недоразумение, заметив мой ошарашенный вид. В его голосе на секунду проскользнула несвойственная ему гордость за местные края. — Ага... чертовски красиво, — вынужден был согласиться я, чувствуя, как утренняя прохлада немного проясняет мозги. — Падём, нам он туда нада, — Костя указал рукой чуть дальше старого, наполовину ушедшего под воду пирса. Как только мы приземлились у нужного крутого берега, где трава была чуть пониже, а подход к воде удобнее, Костя сбросил тяжелый рюкзак и принялся ловко разматывать удочки. Его пальцы летали над леской с какой-то ювелирной точностью, пока я просто пытался прийти в себя и не свалиться в воду от восхищения и недосыпа одновременно. Он быстро управился с первой удочкой, деловито проверил натяжение лески, чтобы та не пошла петлями, и, даже не глядя на меня, протянул её черенком вперёд. — На, червя насаживай полностью, штоб крючок скрылся, а то хрен ты чё поймашь, — скомандовал он, уже потянувшись за второй снастью. Я посмотрел на протянутую удочку, потом перевёл взгляд на жестяную банку, где в земле копошилось это склизкое месиво. В нос ударил специфический запах сырой земли и чего-то прелого, и я почувствовал, как к горлу медленно, но верно подступает бабушкин завтрак. — Не-е-е-е, даже не думай! — Я резко попятился назад, выставив ладони вперёд, будто защищался от маньяка с ножом. — Я к этой мерзости в жизни не притронусь. — Чё началось-та, ёпта! — Костя наконец обернулся и посмотрел на меня с таким искренним недоумением. — Бери, грю, не очкуй. Они не кусаюца, зубов-та не нажили. — Да нахуй! Они же пиздец какие склизкие, мерзкие, ещё и извиваются так, будто сейчас мне под кожу залезут, бр-р-р! — Я затряс головой, чувствуя, как тошнота подбирается всё выше, уже неприятно щекоча корень языка. — Слушай, может я вообще не буду рыбачить? Давай я просто рядом посижу, за туманом понаблюдаю? Но я не буду их в руки брать, ни за что! Костя замер с удочкой в руках, оглядывая меня с ног до головы. В его глазах мелькнуло что-то среднее между жалостью и желанием дать мне подзатыльник, чтобы я наконец перестал вести себя как капризный ребёнок. — Пашка, не будь ты таким… — он на секунду запнулся, явно подбирая слова помягче, — …таким нежным. — Я не нежный! Просто брезгливый! — Почти выкрикнул я, и мой голос эхом отразился от противоположного берега, утопающего в тумане. — И вообще, у меня тонкая душевная организация! Мне претит мысль о том, чтобы кого-то живого на сталь нанизывать. Протыкай их сам, если тебе так хочется, а я просто удочку потом в воду закину. На всё готовое, так сказать. Костя тяжело вздохнул, молча выхватил у меня удочку и выудил из банки самого крупного, извивающегося червя и в два счета нанизал его на крючок. — На, эстет, — буркнул он, возвращая мне снасть. — Сиди терь, «организацию» свою карауль. Только поплавок не прохлопай, пока в облаках виташь. Я осторожно, буквально двумя пальцами, перехватил удилище, стараясь даже случайно не задеть леску, на которой беспомощно болтался этот розовый кошмар. Размахнулся, как мог, уже представляя грандиозный бросок… — Ты чё делашь? — Резко остановил меня Костя. — Как что? Собираюсь закинуть удочку, — я замер с поднятыми руками, чувствуя себя максимально глупо. — Ты совсем дубина? Её не так кидать над, — Он поднялся, бесцеремонно забрал у меня удочку. — Сари: в одну руку берешь удилище, а в другу леску. И потом в акурат кидашь её вперёд. Всё. — Окей, — буркнул я. Забрал снасть и попытался повторить всё, как объяснило мне это недоразумение. Ну, разумеется, нихуя у меня с первого раза не получилось. Леска позорно плюхнулась в воду в паре метров от берега. Костя только тихо хмыкнул, отошёл в сторону и так изящно, одним отточенным движением крутанул барабан своего спиннинга, что я на секунду аж залюбовался. А потом сразу разозлился — ну почему у него всё выходит так легко? Попытка номер два, Павел Алексеевич... и о боги, у меня получилось! Поплавок замер именно там, где нужно. Минут пятнадцать мы сидели в полной тишине. Солнце уже ощутимо припекало затылок, а река дышала утренней свежестью. Я уже начал было погружаться в приятную дрему под мерное стрекотание кузнечиков, как вдруг мой поплавок коротко дернулся. Раз, другой, а потом резко, без предупреждения, ушёл под воду. — Костя! — Шепотом закричал я, чувствуя, как сердце подпрыгнуло к самым ушам. — Он утонул! Костя, там кто-то есть! — Тяни, ёпта! — Костя мгновенно повернулся в мою сторону. — Не спи, подсекай плавно! Ну конечно, я и «плавность» — вещи несовместимые. Я дёрнул удочку с такой дури, что леска вместе с мелкой рыбёшкой просвистела над моей головой и упала где-то в траве за спиной. Я развернулся и в три шага подлетел к добыче. Знаете, я был запредельно рад, даже несмотря на то, что «улов» был размером с мой мизинец. — Гальяшка, — констатировало недоразумение. Он подкрался неожиданно тихо и теперь стоял прямо за спиной, касаясь подбородком моего плеча. Как он там её назвал? Гал... что? Я даже буквы все забыл. Всё внимание сосредоточилось на ощущении его веса на плече, на том, что он стоит непозволительно близко, на… — Чё замер? Сымай с крючка, — произнёс он в самое ухо. Горячее дыхание опалило кожу, и в пространство снова ворвался запах мяты. — А... га, — выдавил я из себя, делая шаг вперёд, как загипнотизированный. — Погоди, что? — Я резко обернулся к нему. — Чё-чё, сымай грю, — он небрежно показал пальцем на трепыхающуюся рыбёшку. — Не-е, не буду! Принцип тот же, что и с червями. Плюс запах... не, точно не буду! — Да ебаный ты в рот! — Взорвался он.  Одним шустрым движением Костя сорвал рыбку с крючка и — я даже моргнуть не успел — зашвырнул её обратно в реку. — Э-э-эй! Ты что сделал?! Это же моя первая рыба! Трофейная! — Взвился я. — Эт гальяшка, к тому ж мелкий. Пускай растёт, — спокойно ответил он, разворачиваясь и направляясь к своему месту. — Да похуй какая! Суть ведь в том, что первая! Мог бы и уважение проявить! — И чё б ты с ей делал? Засушил? — Фыркнул он, не оборачиваясь. — Ой, да пошёл ты нахуй! — Дорогу покажешь? Как я понял, ты в этом спец, — ухмыльнулось недоразумение, даже не сбиваясь с шага. — Ты! Да ты! — От возмущения мой навык членораздельной речи окончательно испарился. — Чё я? — Спросил он, издевательски наклоняя голову вбок. — Нихуя! — Кинул в ответ. Развернулся и решительно зашагал в сторону пирса. — Один рыбачь теперь! Понял? — Лады, — легко согласилось недоразумение. — Сари, не заплутай тока, а то вместо дома в ебеня куда-нить забредёшь. Больше на его провокации не поведусь. Я обернулся и с самой язвительной улыбкой, на которую был способен, показал ему средний палец. Костя только тихо рассмеялся и вернулся к своему спиннингу. Я дошёл до пирса, сел на самый край и с облегчением скинул кроссовки. Опустил ноги в воду — она оказалась до жути холодной. Тут же выдернул ступни обратно, обхватил колени руками и просто уставился на реку, пытаясь понять, почему это невыносимое недоразумение вызывает у меня столько эмоций сразу.

***

Просто сидеть на одном месте становилось невыносимо скучно. Я попробовал было осмотреть окрестности, но бродить по пустой, заросшей сорняками поляне — сомнительное удовольствие. К тому же это недоразумение за моей спиной каждые пять минут что-то вытаскивало. Сидит, понимаешь, и одну за одной рыб вылавливает. Раздражает неимоверно. Ну, ладно, признаю: я немного завидовал. Такой нормальной, белой завистью — мою-то «малышку» он обратно в реку швырнул, чертила. Ну ничего, месть — это блюдо, которое подают холодным, а в моём случае — с брызгами. Я встал чуть поодаль от него, там, где берег был усыпан мелкой галькой, и начал методично швырять камни в воду. Спустя три сочных «плюха» недоразумение не выдержало. — Завязывай, ты рыбу пугашь! — Прошипел он, не оборачиваясь, но я буквально почувствовал, как у него дернулся глаз. — Прости, мне скучно, — я лукаво улыбнулся, выбирая камень поувесистее, и продолжил обстрел водоёма. Спустя ещё шесть бросков Костя снова обратился ко мне, но теперь в голосе вместо злости прорезалась какая-то усталая безнадежность. — Паш, ну внатуре, завязывай. Итак не клюёт уже нихуя, — вздохнул он. — Нечего было мою рыбку выкидывать и спецом по хуям меня называть, — парировал я, входя во вкус. Теперь я выбирал булыжники побольше, чтобы волна шла такая, будто в реку прыгает бегемот.  В итоге Костя психанул. Он дёрганно сложил свои удочки, запихал снасти в рюкзак и молча, не проронив ни слова, двинулся в сторону леса. Я лишь облегченно вздохнул. Не судите меня строго: я просто вымотался, разозлился, мне было скучно — короче, оправданий моему мелкому вредительству нашлась целая куча. Шли мы минут пять в гробовой тишине, пока до меня не дошло, что пейзаж вокруг сменился. Мы свернули на какую-то другую тропинку. — Эмм, Кость, мы разве по этой шли? — Поинтересовался я, глядя в его широкую спину. В ответ тишина. — Мы типа теперь не разговариваем? — Снова вместо слов меня встретило только сопение и хруст веток под его тяжелыми шагами. — Ну и ладно, можно и помолчать, — сдался я и побрёл следом, рассматривая свои грязные кроссовки. Ноги у меня в это утро работали в режиме «автопилот со сбитыми настройками». Я цеплялся за каждый корень, торчащий из земли, и в очередной раз, не заметив корягу, эпично полетел вниз с высоты собственного роста. Приземлился на удивление удачно — в мягкий мох, а не на камни. — Блять... — буркнул я, поднимаясь и отряхивая ладони от хвои. Глянул вперёд, а недоразумения на горизонте и след простыл. — Эй, Костя! Подожди! — Крикнул я и прибавил ходу. Что-то херня какая-то. Я шёл по тропинке уже минуты три, а спина в камуфляже так и не показалась. — Костя! Это уже нихуя не смешно! Ты где?! — Голос начал предательски подрагивать. Паника медленно, но верно подбиралась к горлу, подключая к процессу и мозг, и ватные ноги. Я побежал, но стало только хуже: тропинка вильнула, и я оказался в какой-то совсем уж глухой чаще. — Поздравляю, Павел Алексеевич, вы официально заблудились! — Выругался я сам на себя, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха. — Вот нефиг было его злить! Да кто его злил?! Я, что ли?! Да хрен там! Сам он виноват! Я ещё минуты две бурно спорил сам с собой, пока внезапно не вышел на невероятно красивую поляну. Она была со всех сторон закрыта вековыми деревьями, а по всей окружности густо росли дикие цветы. Я будто в сказку попал, честное слово. — Отлично, Павел Алексеевич, вот тут мы с тобой свою смерть и встретим. Среди цветочков, просто изумительно, — продолжая вслух рассуждать о своей нелегкой доле, я дошёл до самой середины, повалился в траву и раскинул руки. Закрыл глаза, и на миг стало спокойнее. Стрекот кузнечиков, пение птиц, ленивое жужжание ос — всё это звучало как какой-то природный релакс. — Хули валяшся? — Раздался прямо над головой голос Кости. Я невольно открыл глаза, косясь на него снизу вверх. Он стоял, нависая надо мной, и смотрел с тем самым невозмутимым видом. — Ставай, падём, дитя аборта. — Что ты сказал? — Я нахмурился, чувствуя, как от такого «комплимента» у меня дернулось веко. — Ничё, — ответил он как ни в чём не бывало и просто зашагал дальше. Нет, ну это уже просто высшая степень безобразия! Меня вынесло окончательно. Я подскочил, в три прыжка нагнал это недоразумение и со всей силы толкнул его в плечо. А ему хоть бы что — даже не пошатнулся, шкаф чёртов! Костя затормозил, медленно обернулся, зло косясь на меня, и толкнул в ответ. Да так, что я, запутавшись в собственных ногах, с позорным вскриком уселся прямо на пятую точку. — Да ты в край охуел?! — Голос мой сорвался на фальцет от негодования. — Но, — легко согласился он со мной, — учусь у лучших, как грится, — Костя расплылся в ухмылке до ушей, явно довольный произведенным эффектом, и пошёл дальше. Я молча поднялся, чувствуя, как раздражение окутывает меня всё сильнее, и двинулся следом. Ни говорить с ним, ни видеть его не хотелось совершенно. Находиться в одном пространстве с этим человеком было чистой пыткой, поэтому я просто шёл и молился, чтобы мы как можно быстрее добрались до дома.

***

— А чаво эт вы так рано вернулися? — Всполошилась ба, когда я, злой и взмыленный, ввалился во двор. — Ничего! Лучше бы вообще никуда с этим недоразумением не ходил! — Я чуть ли не ногами топал от ярости. — Слова ему не скажи, пальцем не тронь! Псина бешеная, честное слово! Бесит, просто вымораживает! Я едва сдерживался, чтобы не начать пинать пустые ведра у крыльца, адреналин после стычки всё еще гулял по венам. — А ты не бесися, — ба спокойно оправила фартук, окинув мой растрёпанный вид внимательным взглядом. — Нервны клетки не восстановишь, буш потом невротикам ходить, как те городски, шо в телевизоре лают. — Не буду я никаким невротиком! Вот посплю сейчас пару часов и сразу успокоюсь. — Я уже почти коснулся дверной ручки, мечтая о мягкой подушке и тишине, но голос бабушки пригвоздил меня к месту. — Какой спать?! — Удивилась она так искренне. — Чушатник чищить нада. — Ба-а-а-а, ну нееет, — простонал я, чувствуя, как остатки сил покидают мой измученный организм. — Пожалуйста, можно не надо? Я на рыбалке три года жизни оставил! — Ты мне тут не неткай! — Голос бабушки мгновенно сменил регистр на «генеральский», и в воздухе запахло строгим выговором. — Шуруй чищь, нечава дрыхнуть, иш разбаловали тя там в столицах! Шибко припиралистый стал. От если б папаня твой мне тут в своё время таки условия ставил, так быстро б ремнём наохаживала, до самого вечера б сидеть не мог! Я понял, что сопротивление бесполезно. Спорить с бабушкой, когда она вспоминает батино воспитание — это как пытаться остановить лавину чайной ложкой. — Да понял я, понял! Иду уже! — Пробурчал я, лишь бы она не начала зачитывать мне вторую главу лекции о вреде лени. — Молодец, — ба переключилась на «добренькую» так же внезапно, как и вспыхнула, и в её глазах снова запрыгали хитрые искорки. — Падём покажу, чё там чищить. Работка не пыльная, быстро управишьси. Бабушка бодро зашагала в сторону покосившегося деревянного строения, от которого за версту несло... ну, скажем так, далеко не французским парфюмом. Я плёлся следом, стараясь дышать через раз и короткими глотками. — От, гляди, — она с натужным скрипом распахнула тяжелую дверь, и в нос ударил такой концентрированный аммиачный дух навоза и мокрого сена, что у меня перед глазами всё поплыло. — Тут двое сидят, Манька да Дунька. Бери вилы, выкидавай сё грязно в тачку, а потом лопатай уж сё остально убирай. Свежу солому не стели, летом она не нужна. Понял? — Ба, ты серьезно? — Я с опаской заглянул внутрь этого филиала ада. Из темноты на меня выжидающе уставились две розовые пятачковые физиономии. — Я в этих кроссовках должен в... это? — Сыми свои лапти, он сапоги стоят, резиновы. Как раз твой размерчик, — она кивнула на огромные голенища, покрытые слоем многолетней пыли и паутины. Делать было нечего. Я со вздохом переобулся, чувствуя себя в этих тяжелых сапогах максимально нелепо — как кот в сапогах, только в очень плохом кино. Взял вилы и, перекрестившись про себя, зашёл в «апартаменты». Манька, которая была заметно покрупнее, радостно хрюкнула и тут же потерлась щетинистым боком о мою ногу, мгновенно украсив штаны чем-то подозрительным. — Господи, за что... — простонал я, вонзая вилы в кучу перепревшего, тяжелого сена. Работа шла со скрипом. Каждый взмах давался с трудом — руки после утреннего путешествия и так подрагивали, а тут ещё эта вонь, от которой непроизвольно слезились глаза. Я натянул воротник футболки до носа, но это помогало примерно… никак. — Ну шо? Как работка продвигаца? — Спустя время поинтересовалась бабушка, заглядывая, чтобы проинспектировать мои труды. — Нормально... ещё б не воняло так, — пробурчал я, исподлобья покосившись на неё. — Чё волком сотришь? — С добродушной ухмылкой ответила она. — Ничё не задохнёся. Мясо ись-та нос не ворочаш, когда на столе стоить. Я тама похлёбку сгоношила, доделашь да ись иди. А я паду подремаю, да баньку потом истопим. Раздав ценные указания, она оставила меня в гордом одиночестве наедине с двумя поросятами и внушительной кучей говна. Просто волшебно. Спустя час я кое-как сгрузил всю пропитанную солому в тачку. Ещё минут десять, матерясь сквозь зубы, счищал с досок лопатой следы жизнедеятельности Маньки и Дуньки. Потом, надрываясь, отвёз всё это «богатство» на пустырь, на который указала бабушка. И вроде бы я был по уши загружен работой, и пиздец как устал, но мысли, словно назло, всё время крутились вокруг этого недоразумения. Ну почему его так много в моей голове? Я на негнущихся ногах дошёл до дома и рухнул на крыльцо, чтобы хоть немного перевести дух. Сил не осталось даже на то, чтобы доползти до умывальника. Опёрся плечом о тёплую деревянную стенку, чувствуя, как гудят мышцы. Сейчас... всего минуточку посижу с закрытыми глазами и пойду кушать. Всего одну маленькую минуточку...

***

— Ничё се ухайдохался! Пашка! Ты шо тут разлёгси!? Ставай давай, баню топить надо, а то воняшь весь чушками! — Разбудил меня громовой голос бабушки, от которого я едва не подскочил на месте. Я с трудом продрал глаза. Голова была тяжёлая, а во рту поселился какой-то металлический привкус. Солнце нещадно палило, и я, кажется, успел нехило так вспотеть, пока спал в этой неудобной позе. — Можно, я сначала поем? — Жалобно спросил я, чувствуя, как желудок сводит от голодной судороги. — Канешна можа, — тут же смягчилась ба, — ты давай пока топай, руки с лицом умой, а я похлёбку разогрею. Бабушка шустро скрылась в прохладном доме, а я, пошатываясь на затекших ногах, побрёл к рукомойнику. Ледяная вода из бачка обожгла лицо, вырывая из остатков сна. Я быстренько умылся, размазывая воду по щекам, потому что живот урчал так, будто внутри меня поселился голодный зверь, и поспешил в дом. Там уже царил божественный аромат: пахло наваристым мясным бульоном, лавровым листом и свежим укропом. У меня непроизвольно потекли слюни. — Садись, садись, горе ты моё луково, — засуетилась бабушка, выставляя на стол тарелку с горой свежего, ещё теплого хлеба. — От, ишо сметанки положи, она утрення, ложка стоит. Я не заставил себя долго ждать. Первая же ложка горячего бульона обжёгшим теплом прокатилась по пищеводу, и я чуть не застонал от удовольствия. Домашняя еда после такой физической пахоты — это не просто приём пищи, это какое-то религиозное таинство. Я густо мазал хлеб жирной сметаной, вгрызался в разваренное, тающее во рту мясо и чувствовал, как жизнь по капле возвращается в тело. Бабушка сидела напротив, подперев щеку рукой, и с тихой улыбкой наблюдала за моим «кулинарным насилием» над тарелкой. — Вкусно, ба, очень, — прочавкал я, вытирая губы ладонью. — Кушай-кушай. На однех-то чипсах да газировках в своём городе небось и забыл, кака она, еда настояща. Ща доешь, и падём баню топить. — Да я сам затоплю, — самонадеянно заявил я. — Да насос у меня никудышный уж, сам жи видел. Ты пока вёдра таскашь, он спустит. Я те помогу, буду поддерживать, шоб не спускал. — Хорофо, — согласился я, усиленно пережевывая хлеб. Как только с супом было покончено, мы выдвинулись во двор. С насосом у меня всё еще были сложные, натянутые отношения. Ну, а что вы хотели? Я к этой железной бандуре притрагиваюсь второй раз в жизни! Будьте людьми, дайте городскому адаптироваться. С бабушкиной помощью вода везде была натаскана, и она ушла убирать со стола, оставив меня наедине с баней. — Ты сари, покороче поленья выбирай, шоб в печку влезли! — Крикнула она мне напоследок с крыльца. — Хорошо! — Отозвался я, старательно выискивая самые короткие дровишки. Минут десять, чертыхаясь и чихая от золы, пытался разжечь эту упрямую печку. И вот, когда пламя наконец весело затрещало, я, гордый собой, вылетел из бани на крыльях свободы. Забежал в дом, рухнул прямо на пол (ложиться на кровать в «вонючем» совесть не позволила) и достал телефон. Связи — ноль, позорное 2G на дисплее намекало, что ловить тут нечего. А так хотелось написать Вовану, спросить, как там дела в столице, соскучились ли по мне друзья... Хотя, какие это друзья? Я в отъезде одиннадцать дней, считая дорогу, и хоть бы одна сволочь позвонила. Да ну их нахуй, лучше в игрушку залипну. — Пашка! Етить колотить! — Взорвался на улице голос бабушки. Я дёрнулся, чуть не выронив мобильник, и выскочил на крыльцо. — Ты пашто-то дверь-та у печки распазявил?! Весь дым в баню ушёл! От бестолочь жи! Я глянул в сторону бани. Из открытых дверей валил чёрный дым, будто там не мыться собирались, а вызывали дьявола. Упс. Косяк. Ну простите, забыл я про эту заслонку, что теперь, убить меня? — От ничё доверить низя! — Продолжала сокрушаться бабушка, уже подбегая к окутанному копотью строению. — Ба, ну прости, — я включил режим «максимально милый внук», пытаясь хоть как-то сгладить углы. — Лана, чё уж с тя взять, — она махнула рукой, кашляя от дыма. — Ща проветрица, и мож закрывать. Понял? — Ага, — виновато кивнул я, понимая, что мой статус «великого банщика» только что потерпел полное фиаско и Костя об этом обязательно узнает.

***

Какое же это непередаваемое ощущение, когда после тяжёлого дня, который выжал из тебя все соки, ты наконец попадаешь в баню. Смываешь с себя всю эту пыль, пот и усталость, и сразу возникает чувство, будто ты заново родился. В общем, советую всем — это лучший детокс, особенно в деревне. Мне кажется, городские сауны — это вообще какая-то пародия, не имеющая ничего общего с настоящим паром. Вдоволь накупавшись, я выхожу на вечернюю прохладу. Тело горит, а кожа жадно впитывает свежий воздух. Просто кайф. Тихонько захожу в дом, натягиваю свободные шорты, хватаю одноразку и выскальзываю на улицу. Выхожу за калитку, сажусь на нашу лавочку и делаю первую затяжку за весь этот безумный день. Такими темпами я реально скоро брошу курить — просто некогда. Голова начинает приятно кружиться, и я закрываю глаза, осторожно опираясь голой спиной о забор. Главное — заноз не насажать, а то вечер будет испорчен. — Ебать ты хлюпик оказываца, — раздаётся совсем рядом знакомый голос. Слышится щелчок зажигалки, и недоразумение приземляется на лавку рядом со мной. — Я не хлюпик. Нормальный я, просто телосложение такое... астеническое, — отвечаю я, не открывая глаз и делая вторую затяжку. — Дак я и не сказал, што не нормальный. Прост факт констатировал, — лениво отзывается он. — Ого, какие умные слова ты, оказывается, знаешь, — я не удерживаюсь от сарказма, почувствовав, как губы сами расплываются в улыбке. — А то! Не пальцем делан, — подхватывает мой подъёб Костя. Он на секунду замолкает, а потом как-то более глухо добавляет: — Ты эт… сорян кароч за сёдня. Перегнул малёха. От такого внезапного извинения я даже глаза открываю и в упор смотрю на него. В сумерках его лицо кажется мягче, без этой вечной колючей ухмылки. — Ты не перестаёшь меня удивлять, Константин, — выдыхаю я. — Ладно, проехали. И ты меня извиняй, тоже хорош был... — улыбаюсь ему, искренне и без всякой задней мысли. — Ну и ладушки, — отвечает он и тоже улыбается в ответ. И почему у него улыбка такая... правильная? Внутри что-то предательски дрогнуло. Надеюсь, в темноте он не видит моих покрасневших щёк. Костя отворачивается, делает последнюю затяжку и эффектным щелчком отправляет бычок в далекий полёт. — Лана, давай, паду я, — он встаёт и неожиданно протягивает мне руку. — Добрых снов, — отвечаю я и тоже поднимаюсь, чтобы просто пожать ему руку. Но Костя вместо обычного рукопожатия крепко сжимает мою кисть и резко притягивает к себе. Прежде чем я успеваю сообразить, что происходит, он быстро и крепко меня обнимает, легонько хлопает по спине, а затем так же стремительно отстраняется и не оглядываясь, уходит. Остаюсь стоять в полном шоке. Честно? Я напрочь забыл, что собирался делать дальше. Да я имя своё в тот момент забыл бы, если бы спросили. На коже всё ещё жгло от его прикосновений: руки — горячие, сильные — на моей спине, мятное дыхание, на мгновение щекочущее шею. В дом я захожу как в тумане, с каким-то глупым, блаженным ощущением внутри. Кажется, сон сегодня действительно будет изумительным. — Ты спать-то топай, завтра курятник чищить падём, — бросает мне в спину бабушка, проходя мимо. — Хорошо, — соглашаюсь я сразу, даже не пытаясь прирекаться. Я даже, кажется, не до конца осознаю смысл её слов. В голове сейчас не осталось места для планов на завтра — все мысли занимает только Костя и его прикосновения: мимолётные, крепкие, но неожиданно нежные.