🌻Поляна🌻

На часах едва переваливает за половину четвёртого утра. Город ещё спит глубоким, беспросветным сном, окутанный предрассветными сумерками, и только редкие жёлтые, лениво мигающие сигналы светофоров провожают нас на пустых перекрёстках.  В салоне нашего Ниссана играет какая-то совсем тихая, ненавязчивая музыка, кондиционер приятно гоняет едва тёплый воздух, спасая от пронзительной ночной прохлады, но моё внутреннее состояние сейчас максимально далеко от умиротворения и покоя. — Паш, над было кофту взять те. Замёрзнешь ж там, на сопке по-любас ветрище шарашит, — уже, наверное, в пятый раз за последние десять минут заводит свою занудную шарманку это надоедливое недоразумение! — Я сказал — нет! Чё ты прицепился ко мне? — Огрызаюсь в ответ, демонстративно отворачиваясь к боковому стеклу. А чё он пристаёт ко мне с этой своей олимпийкой?! Бесит, блин. Ну если замёрзну, то замёрзну, что сделаешь теперь? Сам виноват буду!  Я и так ни хрена не выспался, поспал от силы часа три-четыре, в глазах ощущение, будто туда пачку песка насыпали, голова гудит, так ещё и сидеть на заднице до сих пор, мягко говоря, специфически некомфортно после наших ночных… кхм… ну, вы поняли.  Ко всем этим физическим триггерам моё чудо гиперопекающее капает на мозги без остановки, заботливый какой! Короче, я сейчас злой и вредный как сто чертей, и во мне проснулся капризный, избалованный ребёнок, которому мало того, что не дали досмотреть сладкий сон, так ещё и заставили тащиться чёрт пойми куда в такую рань. Единственное, что меня сейчас удерживает от того, чтобы сорваться, закатить истерику и потребовать развернуть машину обратно к дому — это безумно тёплая Костина рука, надёжно накрывающая мою ладонь.  Он своим большим пальцем ласково, размеренно поглаживает моё запястье, нащупывая дёргающийся пульс и заставляя меня хоть немного прийти в норму. Вот если б он молчал при этом и не бубнил про мороз — вообще бы было прекрасно. — Понял, тя злюка, молчу, — мягко улыбается моё красивое недоразумение, бросая на меня короткий, быстрый и до невозможности понимающий, любящий взгляд сквозь полумрак салона. Бесит! Ну вот как с ним нормально разговаривать? Даже позлиться на него спокойно и с чувством не даёт, гад такой!  Мгновенно сбивает весь мой боевой, стервозный настрой этой своей обезоруживающей, тёплой ухмылкой. С заднего сиденья доносится едва слышное, приглушённое шушуканье и деликатные, прикрытые ладошками смешки.  Карина с Гелей, завернувшись в один большой пушистый плед на двоих и обнявшись, вовсю забавляются, наблюдая за моей утренней драмой в зеркале заднего вида. Тоже бесят меня.  Вообще весь мир сейчас ненавижу! Заберите меня обратно в тёплую постельку к мягкому одеялку. — Вот и помалкивай, — всё ещё пытаюсь держать марку и недовольно бурчу себе под нос, упрямо разглядывая проплывающие за окном серые пятиэтажки. Недоразумение моё прекрасное в ответ на мою тираду только тихо усмехается. Плавно поднимает наши переплетённые ладони к своим губам и невероятно нежно, бережно, почти невесомо целует тыльную сторону моей кисти, на секунду прикрывая глаза и не отрывая при этом внимания от пустой дороги.  От этого простого, интимного жеста и обжигающего тепла его губ, внутри меня яркими искрами рассыпается вчерашнее обожание, начисто выжигая всю мою надуманную злость. Всё, ладно, сдаюсь. Костю из своего чёрного списка тотальной ненависти в это совсем не доброе утро я, так и быть, вычёркиваю. Ну вот как можно на него долго злиться? Это же просто физически и морально невозможно! Ниссан наш тем временем оставляет позади спящие улицы. Чем ближе подъезжаем к сопке, тем шире становится панорама: за спиной остаются кварталы и оживлённые улицы, а впереди поднимается широкий склон, покрытый степной травой и редкими кустарниками. Асфальт сменяется более простой дорогой. Машину слегка потряхивает на неровностях, под колёсами похрустывает щебень.  Но моё заботливое недоразумение, почти тормозит на каждой кочке, чтобы мне было менее дискомфортно. Ну просто прелесть. Любовь к нему растёт с геометрической прогрессией, а злость окончательно испаряется… Но только на Костю! Остальные по-прежнему бесят! Сопка кажется совсем близкой, но подъём растягивается, открывая всё новые виды на Читу. С каждой минутой город становится меньше, а небо — больше.

***

Останавливаемся на просторной асфальтированной парковке прямо возле высокой часовни. Костя глушит мотор и первым выходит из машины. Девчонки, громко шурша своим огромным пледом и что-то весело обсуждая, шустро следуют его примеру.  А я сначала замираю на пару секунд. Делаю глубокий, размеренный вдох, пытаясь мысленно настроиться на неизбежный климатический шок, окончательно отпустить остатки утренней злости, и только потом лениво тянусь к ручке двери.  Но выйти сам банально не успеваю — тяжёлая дверь плавно распахивается снаружи, и передо мной предстаёт моё вездесущее, предусмотрительное недоразумение. Стоит мне сделать буквально один шаг и полностью выбраться из прогретого салона на улицу, как в лицо тут же прилетает холодный порыв ветра. Мамочки мои!  Кожа на руках и ногах моментально покрывается огромными, колючими мурашками, а челюсть непроизвольно сводит так, что зубы начинают отчётливо и неприлично громко стучать друг о друга. — М..мне холодно, я ни..никуда не пойду… — Еле выдавливаю сквозь стучащие зубы, мгновенно сжимаясь в комок, кутаясь в собственные руки и пристально, с немым укором глядя своему чуду прямо в глаза.  Ну давай, капитан Очевидность, злорадствуй! Начинай своё коронное, пафосное «я же говорил»! Но Костя даже не думает стебаться или читать нотации. Он только мягко, понимающе улыбается этой своей особенной, тёплой улыбкой, делает полшага назад, выпуская дверцу машины, и одним стремительным движением стягивает через голову своё плотное худи, оставаясь на этом пронизывающем ветру в одной лишь тонкой футболке. И тут же протягивает тёплую ткань мне. — Надень, — негромко говорит он. — Спасибо… — тихо, сконфуженно бурчу под нос. Забираю кофту и быстро, путаясь в широких рукавах, накидываю её на себя. Сразу же утыкаюсь носом в высокий ворот, моментально ощущая спасительное остаточное тепло Костиного тела и его едва уловимый, родной запах. Боже, какой же это кайф! Жизнь мгновенно начинает играть новыми красками. — А ты? Ты сам-то не замёрзнешь тут? — Обеспокоенно спрашиваю, оглядывая его фигуру в одной футболке. — Не-а, — коротко улыбается моё довольное, непробиваемое недоразумение, даже не поёжившись от очередного порыва ветра. — Слышь, голубки! Ну вы идёте там, не? — Раздаётся сбоку звонкий, весёлый крик Карины. Оборачиваюсь и вижу, что девчонки, смешно замотанные в плед на манер двухголового кентавра, уже бодро топают куда-то в сторону, противоположную от ухоженной смотровой площадки у часовни. — А нам разве не туда? — Удивлённо спрашиваю у Кости, поворачиваясь лицом к красивому зданию часовни святого Александра Невского. — Не, там хуйня, народ может быть, — поясняет он мне, делая шаг ближе и уверенно,  беря мою ладонь в свою горячую руку. — Там чутка выше если подняца, то вид ваще бравый бут. Весь город как на ладони, и мешать никто не станет. Падём. Послушно плетусь рядом со своим спокойным недоразумением, то и дело бросая мимолётные взгляды на его обнажённые руки. К моему огромному удивлению, на них нет ни единого намёка на мурашки, и он реально идёт так, будто сейчас самый разгар дня, а не предрассветный дубак.  Это что же получается, у меня настолько горячий во всех смыслах парень? Что вообще за дела? В этом недоразумении хоть какие-то изъяны и слабости будут, или он у меня абсолютно идеален?! Поднимаемся по узкой, петляющей среди камней тропинке всё выше и выше. Под ногами хрустит мелкий гравий и сухая хвоя. Костя идёт впереди, уверенно прокладывая дорогу и бережно увлекая меня за собой. Его ладонь сжата на моих пальцах так надёжно, что мне кажется, даже если я сейчас споткнусь и полечу вниз, он удержит меня одним движением. — Почти пришли, Паш, аккуратне тут, под ноги смотри, — не оборачиваясь, предупреждает меня осмотрительное недоразумение и плавно выводит на небольшой, скрытый за кустарниками пригорок, обрывающийся крутым уступом вниз. Девчонки уже сидят там, устроившись прямо на поваленном широком бревне. Они как-то умудрились укутаться в свой плед ещё плотнее, наружу торчат только две пары блестящих, любопытных глаз и покрасневшие от холода носы. — Ну наконец-то, плелись как сонные мухи! — С улыбкой комментирует наше появление Карина, поудобнее устраивая голову на плече у Гели. — Мы уж думали, вы там у часовни целоваца остались. — Помолчи но, — беззлобно огрызается Костя, но руку мою из своей не выпускает.  Наоборот, притягивает меня ближе к самому краю сопки, вставая прямо у меня за спиной и полностью закрывая своим широким телом от шального ветра. Я замираю, и у меня перехватывает дыхание. Но вовсе не от холода. Перед нами, далеко внизу, раскинулась гигантская, бескрайняя чаша ночной Читы. В этот час город кажется каким-то живым, дышащим организмом, расцвеченным тысячами крошечных янтарных, неоновых и белых огоньков.  Прямые, словно прочерченные под линейку улицы, редкие фары одиноких машин, ползущих по дорогам, тёмный контур вокзала — всё это выглядит настолько грандиозно и одновременно хрупко, что я боюсь пошевелиться. А прямо над горизонтом, за далёкими, подёрнутыми туманной дымкой сопками, небо уже начинает медленно, неохотно менять свой цвет. Ночная синева плавно перетекает в нежно-сиреневый, а самая кромка горизонта едва заметно подёргивается узкой, золотисто-розовой каймой. Первые, ещё робкие лучи солнца вот-вот прорежут этот сумрак. — Красиво-то как, господи… — едва слышно шепчу, поглубже пряча подбородок в воротник Костиного худи и чувствуя, как по телу разливается ничем неописуемое чувство свободы.  Весь мой утренний капризный деструктив испаряется без следа. Ради такого фантастического зрелища стоило не спать всю ночь. Ради этого единственного момента стоило прилететь за шесть тысяч километров от Москвы. — С тобой эт рассвет в сто раз баще, — тихо, прямо мне в ухо выдыхает Костя. Его сильные руки ложатся мне на талию поверх огромной кофты, крепко прижимая спиной к своей горячей, широкой груди. — Каждый день с тобой... ну, как ты приехал... ощущаца терь как этот рассвет, — неловко, но оттого ещё более искренне добавляет он, слегка запинаясь на сентиментальных словах. — Коть… — шепчу, чувствуя, как к горлу подступает какой-то глупый ком. Я просто не в силах подобрать правильные слова, смущаясь в его объятиях как подросток. Осторожно поворачиваю голову и ловлю его мягкий, затуманенный нежностью и бесконечно любящий взгляд из-под густых ресниц. — О! От так и замрите! Не двигайтесь, блин! Ща сфоткаю! — Внезапно нарушает нашу идиллию звонкий крик Карины. Она шустро подходит ближе по тропинке, на ходу выуживая из кармана телефон, и наводит на нас камеру. Экран Каринкиного смартфона делает несколько быстрых кадров, ловя наши полупрофили на фоне разгорающегося неба. — А терь оба сатрите на меня! Да, от так, Паш, улыбнись но! — Командует наш внезапно объявившийся личный фотограф. Послушно разворачиваюсь к объективу и искренне, во весь рот улыбаюсь в экран, чувствуя спиной бешеное, сильное сердцебиение Кости, его родное горячее дыхание на своей щеке и какое-то безграничное счастье, которое затапливает меня изнутри до самых краёв. — Блин, вы такие уматные получились, я не могу! — Искренне умиляясь и сияя от восторга, Карина почти бегом возвращается к Геле, попутно разворачивая экран телефона в её сторону. — Гель, сатри, ну кака милота, ну скажи же? Костя тихо усмехается, глядя на эту картину и воспользовавшись тем, что девчонки полностью переключили внимание на разглядывание получившихся фоток, наклоняется и невероятно бережно, трепетно целует меня в висок, продолжая мерно, едва заметно покачивать меня в своих надёжных, крепких объятиях. — Скока процентов, Паш? — Шёпотом спрашивает Костя, обжигая мне ухо и хитро прищуриваясь. — Два, — отвечаю с глупой улыбкой на лице, слегла поворачивая голову. — Так мало? Бью рекорды, получаца, — усмехается моё идеальное недоразумение, наклоняется ещё ближе и мягко, со вкусом утреннего солнца и свежего ветра, целует меня в губы.

«Боже мой, я задыхаюсь в этой истерике

Парализован собственным гением

Временно никто — стрелки на zero»

Костя невесомо, до щемящей боли трепетно касается моих губ своими, словно пробует на вкус сам рассвет, заставляя меня затаить дыхание.  Его губы, обветренные ветрами, сейчас кажутся удивительно мягкими, а отголосок табачного дыма смешивается со свежестью мяты.  Котя медленно ласкает их, делясь со мной своим нескончаемым внутренним теплом, а я прикрываю глаза, полностью растворяясь в этом неторопливом, нежном  движении, и внутри меня окончательно затихают любые протесты.

«Ты моя доза, ни капли сомнения

Рискую остаться при собственном мнении

Некогда никто, передозировка»

И знаете, это уже совсем не про страсть, это про какую-то неописуемую, звенящую преданность друг другу. Это уже что-то гораздо большее, нежели просто отношения. Когда недоразумение моё обворожительное нехотя отстраняется, оставляя на моих губах влажный, горячий след, глубоко вздыхаю. Моё огромное, гордое эго окончательно капитулирует. Плавно разворачиваюсь в его руках к нему лицом, чуть приподнимаюсь на носочках и крепко, отчаянно обнимаю своё поразительное недоразумение, утыкаясь носом куда-то в стык между плечом и его горячей шеей, пытаясь без слов передать всё то, что сейчас творится у меня внутри.

«Я прошу, я тебя держу

Ты мой парашют

Ничего не бойся — откройся

Откройся мне»

А именно то, что я признаю своё окончательное, полное, безоговорочное поражение перед этим парнем.  — Мож уже домой поедем? А то чёт спать хочеца, капец прост, — прерывает нашу идиллию Карина жалобным, протяжным стоном, поднимаясь с бревна вместе с Гелей. — Я тя хуй куда терь ваще возму, — нервно вздыхает моё снова ставшее серьёзным недоразумение, даже не оборачиваясь в её сторону. Аккуратно выпускает меня из своих объятий, но ладонь мою из своей руки не выпускает. Он переводит взгляд на меня, и его глаза мгновенно теплеют, — Ты тож хочешь? — Но, — улыбаясь во весь рот, соглашаюсь и напоследок крепче прижимаюсь к его плечу, чувствуя, как от этого «но» Костя довольно хмыкает. — Самую красивую часть мы уже всё равно увидели.  — Вот честно, Паша мне нравится гораздо больше, чем ты, Мирик, — беззаботно смеётся Каринка, пока мы все вместе лениво разворачиваемся и топаем обратно по тропинке к парковке. — Ты вечно хмурый, недовольный, бубнишь чё-то там се под нос… И как Пашка тока на тя внимание обратил, ваще загадка века! — Ты ща у меня на своих двоих до дома падёшь, поняла? — Беззлобно, но вполне весомо бурчит Костя, поудобнее перехватывая меня за руку и уверенно направляясь в сторону поблескивающей в первых лучах солнца машины. — Ой, напугал кота сосиской! — Продолжая с азартом доводить моё недоразумение до белого каления, фыркает она, забавно семеня в своём пледе. — От как… — Карин, ну хорош, доиграшься когда-нить, — мягко, но твёрдо останавливает её Геля, легонько подталкивая подругу в бок. — Да чё такова-та? Мирик же понимат наши шутки, да же, Костян? — Бубнит Карина, уже подходя к машине и дёргая ручку задней двери. — Чё, пускай пешком идёт? Как думашь? — С хитрой, издевательской усмешкой спрашивает моё любимое недоразумение, полностью игнорируя её выпады.  Он подходит с моей стороны и привычно открывает мне переднюю дверь, выжидающе глядя на меня. — А ты не ахуел, Миреев?! — Театрально возмущается Каринка и, решив не испытывать судьбу, шустро, со звуками шуршащего флиса запрыгивает на заднее сиденье, утягивая за собой смеющуюся Гелю. — Эх, значит, не в этот раз, — со смешком вздыхает Костя, закрывая за мной дверь и обходя машину спереди. Он садится за руль, где по-прежнему уютно и тепло, привычным движением заводит послушный мотор и плавно сдаёт назад, разворачивая тачку на опустевшей площадке. Машина мягко едет вниз по дороге, оставляя часовню позади. — Стока лет тя знаю, Костян, а изверга в те раньше не видала. Прям тиран проснулся, — не унимается с заднего сиденья Карина, поудобнее устраивая голову на плече у своей девушки. — Так, лан, эт у них надолго, — со смешком встревает Геля, поправляя плед и ласково гладя Карину по волосам. — Можно покамись подремать, пока до города катим. Откидываюсь на спину, чувствуя, как Костина рука снова привычно находит мою ладонь. За окном разгорается прекрасное июньское утро, впереди ещё два часа дороги до деревни, а пока... пока под мерное покачивание машины и тихий бубнёж Кости и Карины, я тоже медленно закрываю глаза, засыпая с улыбкой на губах.

***

Просыпаюсь от того, что по салону начинает ощутимо и ритмично потряхивать. За окнами уже вовсю раскинулся густой лес — вековые сосны и стройные белоствольные берёзы стоят живой, плотной стеной, полностью закрывая обзор.  Город давно остался где-то далеко позади, а солнце поднялось так высоко, что его яркие, по-летнему палящие лучи то и дело пробиваются сквозь раскидистые ветки деревьев, устраивая слепящую чехарду на приборной панели машины. Сладко потягиваюсь, пытаясь разогнать затекшие после сна на пассажирском сиденье мышцы, и перевожу взгляд на водительское место. Костя сидит расслабленный, уверенно придерживая руль одной рукой, а на его губах играет едва заметная, очень тёплая ухмылка. — А чего ты не разбудил меня? — Удивлённо спрашиваю у него, протирая заспанные глаза. — Ты прост прикольно так сопел, — тихо, чтобы не нарушать уютную атмосферу салона, улыбаясь, отвечает мне моё понимающее недоразумение. — Жалко будить было. — Дароф, Буга! — Неожиданно раздаётся с заднего сиденья громкий, басовитый голос Егора. От этой внезапной звуковой волны прямо у себя за спиной аж ощутимо вздрагиваю на месте, едва не подпрыгнув на пассажирском кресле. Сердце делает кульбит и уходит куда-то в пятки.  Оборачиваюсь и уставляюсь на эту довольную, широкую физиономию. Гога сидит, вальяжно развалившись на весь задний диван Ниссана, и его глаза прямо-таки искрятся от встречного веселья. — Привет… — выдыхаю, пытаюсь вернуть на место дар речи и протягиваю руку назад, пожимая его крепкую ладонь. А нелюди эти деревенские в ответ только в голос смеются надо мной! Костя вон вообще уже откровенно ржёт, довольно жмурясь и качая головой. Ну пиздец, нашли себе аттракцион — Павла Алексеевича пугать!  Предупреждать же надо вообще-то, что мы не одни в деревню возвращаться будем! Я-то в своём воображении рисовал, как мы романтично катим вдвоём, а тут такой сюрприз на заднем сиденье образовался, пока я сладкие сны досматривал. — Долго нам ещё вообще ехать? — Спрашиваю у своего повеселевшего недоразумения, поправляя воротник его худи, в котором до сих пор уютно прячусь, и перевожу взгляд на лобовое стекло.  Дорога здесь уже заметно хуже, хороший, новенький асфальт окончательно сменяется старым, местами разбитым. — Не-а, — коротко отвечает Костя, технично объезжая очередную глубокую выбоину и бросая на меня ласковый взгляд. — Минут двадцать осталось, ща вон за тем поворотом уже наши поля пойдут. Машина плавно огибает затяжной, зигзагообразный поворот, и стена густого леса резко расступается, открывая потрясающий, панорамный вид на бескрайние, залитые ослепительным утренним солнцем просторы.  Вдоль дороги живым зелёным, усыпанным яркими точками разноцветных цветов, ковром раскинулись холмистые поля. Их причудливо прорезает насыщенно-голубая, в лучах солнца, лента реки, а на самом горизонте, в серой дымке, снова маячат величественные вершины далёких сопок.  Воздух, врывавшийся в слегка приоткрытое боковое окно, пахнет уже совсем иначе, нежели в душном городе — свежескошенной травой, полевой землёй и каким-то неуловимым, диким духом настоящей забайкальской природы.  От этой красоты у меня даже дыхание на перехватывает. — А чё у тя дома-та норм сё? — На секунду оборачиваясь и бросая взгляд в зеркало заднего вида, спрашивает Костя у Егора, отвлекая меня от прекрасных видов. — Да вроде норм, мама с Алиской в Читу ж вчера уехали, к тётке погостить, так што я хуй знат, чё там на подворье, — как-то неоднозначно чешет затылок Гога. — Понял. Ну если чё, план действий знашь, — говорит моё авторитетное недоразумение, уверенно сворачивая на просёлочную дорогу к деревянному въезду в деревню. — А эт, ты чё попожа делать буш? — Но, — кивает головой Егор, лениво потягиваясь на заднем сиденье. — Да ничё особо. Поспать хотел чутка, да и сё, а чё тако? — Заебок. Придешь к баб Маше, поможешь мне, — деловито, не терпящим возражений тоном запрягает друга Костя. — А чё там у вас? — Приподнимает бровь Гога. — Насос перекинуть надо бут. Я б сам сделал, ток у неё там замудрено сё поставили, одному неудобно, держать надо, — объясняет моё хозяйственное недоразумение, плавно притирая машину к обочине и останавливаясь прямо у старого деревянного забора дома Егора. — А ну без базара, приду, чё, — легко соглашается Гога. Он подаётся вперёд и тянет нам поочерёдно руку. — Лан, на связи. Наберёшь тогда, во скока там подгребать. — Давай но, — прощается Костя и крепко жмёт ему руку, и когда Егор уходит, поворачивается ко мне, — ты чё сразу домой или ко мне падёшь? — К тебе, потому что если я щас к ба приеду, она ж меня опять отправит что-нибудь делать, а я поспать хочу, — отвечаю ему, сладко позевая. Недоразумение моё в ответ только весело фыркает, оценив мою стратегическую хитрость, и плавно отъезжает от забора Егора обратно на разбитую дорогу. Машина берёт курс в сторону нашего дома, мягко покачиваясь на ухабах, а я на секунду прикрываю глаза, собираясь просто немного передохнуть под мерное урчание мотора. Но моя «секунда» предсказуемо затягивается, и в себя прихожу уже тогда, когда Костя медленно, с характерным скрежетом загоняет машину в прохладный гараж. Ну прямо Спящая красавица сегодня какая-то, честное слово! В гараже пахнет бензином, старым железом и сыростью, а сквозь открытые ворота пробивается яркий свет. — Падём, на нормальную кровать ляжешь, мученик ты мой, — со смешком говорит моё заботливое недоразумение, глуша двигатель. Молча, как безжизненный зомби, выползаю из тачки и плетусь на крыльцо. Сонность уходить никак не хочет, она сковала всё тело тяжёлым панцирем. Костя шустро отмыкает входную дверь, пропуская меня вперёд, и я абсолютно по-хозяйски, на автопилоте плетусь прямо в спальню.  С ходу, даже не разуваясь и не снимая кофты, плашмя падаю лицом на заправленную кровать. Одеяло кажется мне сейчас самым прекрасным изобретением человечества. — А ты… ты не будешь спать? — Собирая последние остатки сил и с трудом разлепляя один глаз, спрашиваю у него. — Не-а, я не хочу, да и по дому дела ищё есть,— тихо отвечает Костя, присаживаясь на край матраса рядом со мной.  Он протягивает руку и аккуратно убирает растрепавшиеся волосы с моего лба.  — Отдыхай, солнце моё, — негромко шепчет моё идеальное недоразумение, наклоняется чуть ближе, обдавая лицо своим тёплым дыханием, и невероятно нежно целует меня в самый кончик носа, а затем аккуратно стягивает с моих ног кроссовки. Я только что-то согласно и невнятно мычу ему в подушку, мгновенно проваливаясь в спокойный сон, окутанный родным Костиным запахом и абсолютным ощущением безопасности.

***

— Ойё-ёй, бледный-та какой как поганка! Господи помилуй! — Громко встречает меня ба, стоит мне только открыть деревянную калитку и зайти во двор. Она всплескивает руками, оглядывая меня с ног до головы встревоженным взглядом. — Сё-та тошнит, Пашенька? Плохо те? Голова не кружица? Замираю на дорожке, глупо хлопая глазами. Так, стоп. А что вообще происходит и с какого, собственно, перепугу меня тошнить-то должно? — Не, ба, всё хорошо, честное слово, — поспешно успокаиваю её.  Правда, пока совершенно не знаю, от чего именно её успокаиваю, но на всякий случай решаю перестраховаться. — От я им, паразитам прокля́тым, вставила уже по само не хочу! От шоб ишо раз я тя отпустила с ими куда-нить! Ухайдохали мне парня, ироды! — Продолжает свои громогласные возмущения бабушка, грозно потрясая в воздухе кухонным полотенцем. И тут до меня, кажется, начинает медленно доходить, в чём здесь дело. Моё гениальное чудо, видимо, решило проявить чудеса тактического маневрирования, чтобы оправдать моё долгое отсутствие, когда он сам уже находится здесь. — Ну всё, ба, не переживай, мне уже намного лучше, всё прошло, — отвечаю ей, едва сдерживая улыбку и пытаясь сбить этот праведный градус кипения. — Падём лучше чаю попьём, а? А то в горле пересохло. — Падём, Пашенька, падём, золотой мой. Я те как раз и булёнчика свежева, куриннава сгоношила, шоб желудок-то пришёл в ся, — моментально убавляя гнев и ласково оттаивая, воркует бабушка, разворачивается и уходит в сторону летней кухни, на ходу бормоча что-то про «оболтусов, которым лишь бы людей гробить». И пока она суетится у плиты и наливает чай, у меня появляется пара минут, чтобы разобраться наконец, почему по официальной версии мне должно быть плохо. Аккуратно заруливаю за угол дома, в сторону насоса.  Возле открытой скважины, согнувшись в три погибели, копошатся парни. Недоразумение моё сосредоточенное, зажав в зубах сигарету, со скрипом затягивает что-то на новеньком шланге, а Егор, кряхтя, придерживает тяжёлую металлическую трубу. — Кхм, — демонстративно прокашливаюсь, привлекая к себе внимание этой рабочей бригады. — О, выспался? — Костя тут же оборачивается на звук, выплёвывая сигарету прямо в траву.  Окидывает меня быстрым, сканирующим взглядом, в котором вопреки присутствию Гоги отчётливо читается чисто собственническая нежность. — Да, очень, — отвечаю, скрестив руки на груди. — Слушай, а чего это бабушка на вас так сильно возмущается? Какими такими грехами вы меня убить решили по её мнению? — А-а, эт… — Костя ладонью вытирает пот со лба, отчего оставляет на коже грязный след, и весело фыркает. — Да я сказал ей, шо ты в кафешке по трассе траванулся сёдня. Тип плохо те стало по дороге, мутило знатно, вот ты у меня в хате и уснул, штоб она не волновалась. Моё неразумно подставляющееся недоразумение широко улыбается, явно довольное своей отмазкой. У меня аж бровь вверх ползёт. — Зачем? — Удивлённо спрашиваю, понимая, какой гнев моей бабули он на себя обрушил. — Ну шоб она на тя не гнала, шо ты дрыхнешь средь бела дня и не помагашь нихуя. Ты ж у нас натура нежная, на тя кричать нельзя, — усмехаясь, подмигивает мне Костя.  Егор рядом от таких откровений только глухо кашляет в кулак, изо всех сил стараясь смотреть куда угодно, только не на нас. — Так, всё! Мне категорически не нравится, куда сворачивает этот разговор, — хмурюсь, чувствуя, как щёки предательски начинает припекать от присутствия третьего лишнего. — Я хавать пошёл, а вы лучше работайте давайте, не отвлекайтесь. Приду — проверю лично каждый болт. Напускаю на себя максимально строгий и независимый вид, резко разворачиваюсь на пятках и направляюсь обратно к летней кухне, стараясь шагать ровно и не морщиться от дискомфорта. — Он ваще попутал, што ли? Костян, он у тя дома так же командует? — Доносится сзади возмущённый и приглушённый голос Егора. — Та лан те, пускай побурчит малёха, — тихо, смеётся моё любимое недоразумение, отчётливо зная, что я всё слышу. — Он у меня от этого тащица. Кусаю губу, чтобы не заулыбаться во весь рот прямо посреди двора. И пусть они там считают меня капризным мажором, но от этих его слов внутри начинают бурно, радостно и горячо бушевать самые настоящие реки. Захожу в летнюю кухню, где ба уже вовсю гремит посудой, выставляя на деревянный стол глубокую тарелку с прозрачным куриным супом, ломоть свежего хлеба и пузатую кружку со свежезаваренным чаем. — Садись, щас поешь, да надо бут траву за оградой скосить, а то он уж кака вымахала-та! Прям срань господня, крапива скоро в окна полезет, — начинает она с ходу накидывать мне задач, даже не дав толком за стол усесться. — Я ж болею ещё, ба, — тут же отчаянно цепляюсь за Костину утреннюю легенду, свято надеясь, что смогу отлынуть от этой сомнительной физической активности. — Ну так не умираш жи пади! — Моментально возмущается бабушка, упирая руки в бока. — Там делов-то раз плюнуть, за пять минут управица можна! А то пред соседями стыдно уже, лоб он какой здоровый дома сидит, а старуха травой зарастат! Негоже эт! — Да всё, всё, понял я, — недовольно бурчу под нос, мысленно отборно матерясь. Никогда эту женщину не пойму, честное слово! Пять минут назад на дорожке было: «Пашенька! Золотой мой, бледненький!». А сейчас уже — лоб здоровый, стыдоба на всю деревню! Что за кошмар. Категорически не хочу эту траву косить. Да я, блять, вообще этого делать не умею! Ни разу в жизни в руках эту штуку не держал.  Прощай, моё прекрасное настроение, мне было с тобой очень хорошо, но нас жестоко разлучили суровые реалии жизни. Очень, просто феноменально медленно допиваю обжигающий чай, изо всех сил оттягивая момент начала принудительных работ. Так же лениво и заторможенно плетусь в тёмную кладовую, выуживаю оттуда тяжёлую ручную косу и скептически оглядываю её кривое лезвие, прикидывая, как этим дедовским агрегатом вообще орудовать.  Ладно, хрен с ним, на месте разберусь. Логику процесса я примерно понимаю. Выхожу за калитку в эти зелёные джунгли.  Ладно, Павел Алексеевич, соберись. Как там ей косить-то надо? Точно! Замахнуться, перенести вес и провести лезвием строго параллельно земле... Раз! — Коса с глухим, свистящим звуком рассекает воздух, едва-едва задев самые верхушки жёсткого пырея. Ну, допустим, тестовый запуск прошёл нормально. Два! — Лезвие с мясом вырывает кусок сочной травы вместе с корнем, и ошмётки влажной земли летят мне прямо на белые кроссовки. Чёрт, аккуратнее надо. Три! — Уже сильнее налегаю на деревянную рукоять, замахиваюсь чуть шире и с хрустом срезаю несчастный кустик крапивы. О, гляди-ка, процесс пошёл! Настоящий профессионал своего дела. Четыре! — Прилично запыхавшись и уже чувствуя, как взмокшая футболка неприятно липнет к спине, бью наотмашь, теряя контроль над траекторией. Коса со звоном натыкается на какой-то скрытый в густых зарослях обломок кирпича. В руки моментально отдаёт противной, болезненной вибрацией, аж суставы сводит. — Да чтоб тебя... — сквозь зубы шиплю, вытирая пот со лба. И вот он, дамы и господа, апофеоз моего триумфа, а именно — пятый удар.  Решив окончательно доказать этой обнаглевшей местной флоре, кто здесь главный хозяин, со всей дури, вкладывая в это движение весь свой накопившийся гнев и недовольство, замахиваюсь и со свистом опускаю косу вниз. Лезвие со всего маху втыкается в землю и с сухим металлическим треском раскалывается ровно наполовину. Половина лезвия просто отлетает в сторону, глухо звякнув о забор. Н-да… Ну что тут скажешь? Да нихуя я больше говорить не буду! В воздухе улицы повисает гробовая, звенящая тишина. Стою посреди недокошенной травы, одну руку сжимая в кулак, а второй сжимаю рукоять изувеченной косы, и чувствую, как внутри меня со скоростью звука начинает закипать грандиозный, вселенский псих. — Да пошло оно всё к чёрту! Грёбаная деревня! Ебучая трава! — В сердцах рявкаю на всю улицу, со злостью швыряя несчастный черенок прямо в высокую крапиву. Дыхание спирает от ярости, лицо пылает, а в глазах от обиды на собственную криворукость аж щипать начинает.  Ну почему у всех этих деревенских всё так легко и хорошо получается, а я даже несчастный сорняк срубить не могу без тотальных разрушений?! Плюнув на всё, разворачиваюсь, демонстративно топаю к старой деревянной лавочке у калитки и со всей дури плюхаюсь на неё прямо с ногами, подтянув их груди.  Складываю руки, утыкаюсь подбородком в колени и упрямо уставляюсь на свои испачканные в зелёной растительной жиже кроссовки. — Чтоб я ещё раз хоть к чему-нибудь в этом доме притронулся... Нахуй это всё! Пусть она Костю или кого-нибудь другого просит! Кто, блять, вообще додумался такую хуйню, как коса, изобрести?! Дегенераты... Ещё и сидеть, блять, дискомфортно до сих пор... — яростно, взахлёб и обиженно бурчу я себе под нос, едва не размазывая слёзы злости по щекам. — Всё к одному! Бесит, блять... Ненавижу физический труд. Вообще всех ненавижу! Вот уеду в Москву, и хрен больше моя нога в эту глушь ступит… И именно в этот позорный момент калитка со скрипом распахивается, и на улицу выходит моё внимательное недоразумение в компании Егора. Медленно перевожу на них свой самый гневный, испепеляющий и уничтожающий взгляд, на какой только способен. — Хоть одно слово скажите, и эта палка, — яростно тыкаю пальцем в сторону валяющегося в траве черенка, — окажется у вас в одном месте. У обоих. — С ходу предупреждаю сквозь зубы, а то знаю их, юмористов, начнут сейчас опять ржать на всю деревню! — Бля, я по съёбам, ну его нахуй. Сам со своим невротиком разбирайся, — моментально оценив масштабы катастрофы, фыркает Гога. Быстро жмёт Костину руку и двигается в сторону своего дома. — Удачи те, Мир. Она те ща понадабица. — Не поминай лихом, — тихо усмехается это невыносимое чудище Егору вдогонку, а затем неторопливо подходит к лавке и спокойно садится рядом со мной. — Солнце моё, чё у тя за кипишь тут уже случился? — Ничё! — огрызаюсь, демонстративно отворачивая голову в противоположную сторону, упрямо разглядывая пустую улицу на горизонте. — Паш, — ещё тише и мягче зовёт меня моё недоразумение, придвигаясь ближе. — Говорю же ничё! — взрываюсь, оборачиваясь к нему, — кроме того, что трава эта ебучая! Я вот прям, блять, прирождённый мастер её косить, ага! Бабушка нашла тоже кого просить! Вот за всё время моего тут пребывания ей, видимо, мало было моей криворукости, теперь вот ещё и сломанная коса в копилочку моих вечных косяков! — Выпаливаю всё на одном несчастном дыхании. — Ты косу, што ль, сломал? — Ласково спрашивает это непоколебимое, спокойное чудо. Костя, проигнорировав мой бурный спич, незаметно для чужих глаз заводит руку мне за колени и мягко касается внутренней стороны бедра, чуть сжимая пальцы.  В его глубоком голосе не слышится ни капли привычной усмешки или стёба, отчего весь мой накопленный праведный пыл начинает стремительно остывать. — Но… — уже совсем тихо и грустно вздыхаю, моментально растеряв весь запал, и снова прячу вспыхнувшее лицо в коленях. Господи, ну какой же я позорник. — Да не загоняйся ты так, Паш. Я ща сам сё сделаю, делов-то. Над было мне сразу сказать, я б те электротриммер дал, там прост кнопочку нажать, — нежно улыбается Костя, принимаясь аккуратно поглаживать мою ногу. — Ага, конечно. Чтоб я и её тоже сломал, — беззлобно и горько фыркаю, не поднимая головы, но уже окончательно капитулируя перед его заботой. — Да и похуй, чё ты. Это ж прост вещь, новую ведь купить можно, ломай скока хош, мне не жалко, — по-доброму, низко смеётся моё умиротворяющее недоразумение. — Ща погодь тут, сгоняю в гараж за косой и по-быстрому тут всё раскидаю. А ты отдыхай, солнце моё злючее. — Приподнимается, зарываясь ладонью в мои волосы, ласково взъерошивая их на затылке, и целуя меня куда-то в макушку и уходит во двор. Всё! Я наконец-то понял, почему в этой жизни такой катастрофически невезучий на любые дела! Теперь точно всё встаёт на свои привычные места!  Всё моё жизненное везение, весь мой лимит удачи подчистую закончился ровно в тот момент, когда я встретил это своё, во всех смыслах совершенное, идеальное и умопомрачительное недоразумение.  Я просто выставил всю свою удачу во-банк и сорвал главный куш — моё обожаемое, безграничное чудо. Буду ли я после этого жаловаться на что-то? Конечно, блять, нет!  Как я вообще могу на что-то жаловаться, если это родное недоразумение дарит мне столько сумасшедшего, абсолютного счастья каждый день? И вот сейчас сижу на этой лавочке, подставив лицо тёплому солнцу, поджав ноги, и с глупой, влюблённой улыбкой наблюдаю, как Костя — мощный, уверенный, с ревущим электротриммером в руках — с лёгкостью, играючи скашивает под корень эти злополучные заросли.  Трава летит во все стороны, а он то и дело оборачивается на меня через плечо, шумно выдыхая и бросая свой самый ласковый, влюблённый и только мне одному предназначенный взгляд.

***

Жара этого невыносимого дня наконец-то спадает, уступая место приятной, прохладной свежести, а сопки на горизонте окрашиваются в глубокий фиолетовый цвет. Наскоро попрощаюсь бабушкой и сбегаю к своему недоразумению с ночёвкой, не в силах провести порознь даже эту ночь. Едва успеваю закрыть за собой входную дверь его дома и скинуть кроссовки в прихожей, как из глубины залы доносится его чертовски родной голос. — Че ты баб Маше-то сказал? — Спрашивает Костя, появляясь в дверном проёме. Он стоит расслабленный, в одних домашних шортах, и на ходу вытирает мокрые после душа волосы коротким полотенцем. — Да ничего особенного. Сказал, что у тебя с пацанами собираемся, — отвечаю и уверенно прохожу мимо него в зал, где в полумраке тихо бубнит включённый телевизор.  Чудо моё падает на диван, а я, не теряя ни секунды, забираюсь к нему на колени, устраиваясь лицом к лицу и перекидывая ноги через его бёдра.  — Ну, правда, послушал маленько очередные нотации про то, что вы меня со своими глупыми приколами скоро в могилу сведёте. И её заодно, бедную старушку, до инфаркта доведёте. — Прижимаясь ещё ближе, вдыхаю свежий запах его геля для душа, лениво продолжая рассказ. Недоразумение моё прекрасное только тихо, смеётся от этой новости. Его большие, ещё слегка влажные ладони тут же ныряют прямо мне под свободную футболку, обжигая прохладную кожу, и слегка, до дрожи сжимают пальцами мою талию. — А ещё мама звонила… час назад где-то, — негромко говорю Косте, утыкаясь лбом в его плечо и резко переключаясь на серьёзный тон. Тема, которую мне не хотелось поднимать, всё-таки настигла меня. — Там из Лондона ей звонили, документы просят в течении трёх дней прислать. И мотивационное эссе, ну, чтобы в числе самых первых на зачисление попасть. — Ахуенно же! — Моментально оживляется моё чудо. Его глаза вспыхивают искренней радостью за меня, и он широко улыбается, чуть приподнимая меня на своих коленях. — Чё кислый-то такой сидишь? Эт ж новость топ! — Я хочу отказаться, — глухо отвечаю ему прямо в шею. И в моём голосе в этот момент нет ни единой капли сомнений или колебаний. Я всё для себя уже давно решил. — В смысле? Чёт я не понял… — Костя резко замирает, его тёплые ладони на моей талии напрягаются, а с лица в одно мгновение слетает вся его радостная улыбка. Он чуть отстраняет меня, чтобы заглянуть в глаза. — С какого лешего эт ты отказываца собрался? — В прямом, Коть. Я не поеду никуда, — упрямо повторяю, заглядывая в его потемневшие глаза, и тянусь вперёд за мягким, примиряющим поцелуем, надеясь замять этот тяжёлый разговор. — Мы ж вроде сё решили, Паш, — хмурится он и плавно, но твёрдо останавливает меня, уворачиваясь от моих губ в сторону. — Разве решили? — Тут же припоминаю ему наш последний сложный разговор, уязвлённый его отказом. — Мне вот помнится, что это только ты всё за нас двоих решил, а меня никто особо не спрашивал. — Солнце моё… — тихо, с какой-то невыносимой нежностью говорит Костя. Он выпускает мою талию из рук, поднимает ладони выше и осторожно берёт моё лицо заставляя смотреть строго на него. Его большие пальцы бережно поглаживают мои скулы. — Не отказывайся, пожалуйста. Подай эти доки и напиши эссе. Тя ж эт щас ваще ни к чему не обязыват, понимашь? Ты ж не завтра улеташь. И если ты потом, когда время придёт, всё-таки передумашь — ты прост можешь забрать доки или отчислица. Но я б на твоём месте ща ни за что не отказывался от такого шанса. Вернуца в эту глушь ты всегда успешь, Паш. Меня у тя никто не отберёт. — Ладно… — тяжело выдыхаю в его ладони, чувствуя, как внутри всё сжимается от глупой обиды. Прекрасно ведь понимаю, что это моё чересчур взрослое, рассудительное недоразумение в какой-то степени абсолютно право. Он думает о моём будущем, пока я думаю только о том, как сильно люблю его и хочу остаться тут с ним. — Я подумаю, — сдаюсь под его прямым взглядом. — Не, давай вот без этого твоего «подумаю», я ж тя знаю, — продолжает мягко, но настойчиво убеждать меня Костя, чуть ближе притягивая к себе за затылок. — Ну чё ты теряшь-то, а? Ничего. Я здесь, с тобой, и никуда отсюда не денусь, хоть ты на луну улети. Попробуй хотя б. — Не дави на меня. Ты сейчас начинаешь откровенно манипулировать, Миреев, — притворно бурчу, убирая его руки от своего лица и делая вторую, уже более решительную попытку поцеловать это упрямое чудо. На этот раз моё временно воздерживающееся недоразумение больше не сопротивляется.  Костя рвано выдыхает куда-то мне в губы, окончательно сдаваясь, и отвечает на поцелуй — отчаянно и невероятно жадно, лаская мои губы так, словно сам пытается надышаться мной перед долгой разлукой. Его горячий, требовательный язык нагло сминает любое моё сопротивление, выбивая из лёгких остатки воздуха и заставляя окончательно позабыть про всё на свете.  Костя целует так, будто ставит клеймо — глубоко, до головокружения, крепко вплетая пальцы в мои волосы на затылке и силой притягивая ещё ближе, если это вообще возможно. Внутри меня всё плавится и взрывается миллионами искр. Судорожно цепляюсь пальцами за его плечи, шумно вдыхая носом воздух, когда он на секунду отрывается от моих губ, чтобы тут же спуститься ниже — к подбородку, к чувствительной коже под челюстью, оставляя там влажные, обжигающие поцелуи. — Манипулирую, значит? — Хрипло, едва дыша, шепчет Костя прямо мне в шею, и я чувствую, как губы растягиваются в довольной ухмылке. Его ладони под футболкой скользят вверх по моей спине, заставляя меня непроизвольно податься навстречу его телу. — Ага, — тихо выдыхаю, закидывая голову назад и давая ему полный доступ к своей шее. По телу прокатывается волна приятной, знакомой слабости, а сердце колотится в груди как сумасшедшее. — Пользуешься моим уязвимым положением, но мне нравится, продолжай. — Как скажешь, — соглашается это невыносимое чудо и резко, в одно движение перехватывает меня под бёдра и поднимается с дивана вместе со мной. Я испуганно вздыхаю и крепче обхватываю его талию ногами, утыкаясь носом в его плечо.  В спальню он меня не несёт — просто делает пару шагов и аккуратно опускает спиной на мягкий, пушистый ковёр посреди комнаты, тут же нависая сверху всем своим тяжёлым, до одури горячим телом.  Кондиционер гоняет по залу прохладу, но между нами сейчас такой градус, что можно железо плавить. Костя опирается на локти по обе стороны от моей головы, внимательно, дотошно вглядываясь в моё лицо через сумерки. Его дыхание — рваное, тяжёлое, а в тёмных глазах горит такой знакомый огонёк, от которого у меня сладко сводит пониже живота. — Эссе эт своё завтра же напишешь, договорились? — Уже без тени шутки, тихо спрашивает Костя, ласково очерчивая большим пальцем мою нижнюю губу. — А щас… щас забудь про всё это. Сделам вид, што никуда те не нужно, и будем прост наслаждаться этой ночью. — Договорились, — улыбаюсь, приподнимая голову и едва касаясь губами его пальца. — Я полностью поддерживаю твой план. Костя тихо хмыкает, перехватывает мои запястья, прижимая их к ковру над головой, и снова обрушивается на мои губы поцелуем — на этот раз медленным и обещающим очень долгую, бессонную ночь. Но весь этот накал, всю нашу уединённую, плавящуюся нежность безжалостно и грубо прерывает резкий, и очень громкий свист со стороны темнеющей улицы. Звук раздаётся откуда-то из-за калитки, заставляя нас обоих замереть.  Недоразумение моё прекрасно-опьяняющее резко отстраняется, глухо матерится сквозь зубы и нехотя поднимается на ноги, на ходу нервно поправляя домашние шорты в области паха и пытаясь вернуть сбившееся дыхание. — Кто там вообще посреди ночи? — Удивлённо и с явным раздражением спрашиваю, приподнимаясь на локтях с ковра.  Мои волосы растрёпаны, губы припухли от поцелуев, а внутри всё так и зудит от сорванного на самом интересном месте момента. — Да хуй знат, ща позырим, кого там принесло, — недовольно отдувается Костя, его лицо вмиг становится сосредоточенным и жёстким.  Он разворачивается и размашистым шагом направляется к выходу на улицу. Тут же соскакиваю на ноги, наспех поправляя руками волосы и иду следом за ним, не желая оставаться в неведении.  Выхожу в прохладу прихожей и останавливаюсь на деревянном крыльце, кутаясь в воротник накинутой мастерки. На улице уже окончательно стемнело, звёзды крупными каплями рассыпались по чёрному небу, а у калитки, тяжело дыша и переминаясь с ноги на ногу, маячит знакомый силуэт. — Костян... Там батя, кароч, снова накидался в хлам, шалман опять дома собрал, — доносится до меня взволнованный, испуганный и какой-то непривычно надломленный голос Егора. — Он тя не тронул? — Тут же перебивает его моё резко посерьёзневшее недоразумение и в его низком голосе отчётливо, пугающе вибрирует контролируемая злость. — Не, я успел съебаца, — тихо, качнув головой, отвечает Гога, утыкаясь взглядом в землю под ногами. — Понял. Ну пускай тогда пока живёт, — Костя шумно выдыхает носом воздух, немного расслабляя плечи, и толкает калитку шире, освобождая проход. — Заходи давай, чё на пороге стоять. Вид у парня сейчас — натурально обнять и плакать. На нём старая олимпийка, накинутая прямо на домашнюю майку, на лбу пара капель пота, а в глазах застыла какая-то затравленная, чисто детская обида вперемешку со стыдом.  Молча заходим в дом, пропуская Егора вперёд, и усаживаемся на просторной кухне. Освещение от одной лишь настенной лампы делает атмосферу вокруг совсем тяжёлой и давящей. — Хавать буш? — Костя подходит ближе к другу, заглядывая ему в лицо. Его голос меняется на мягкий и обеспокоенный. — Но, — глухо, едва слышно отвечает Гога, и у него в животе в подтверждение этих слов раздаётся голодное, предательское урчание. Похоже, покушать ему дома так и не дали. — Ща накормлю, бутеры те сделаю, — бормочет моё заботливое, золотое чудо. Костя быстро подходит к холодильнику, хлопает дверцей и принимается споро доставать продукты: колбасу, кусок сыра, майонез и хлеб, чтобы по-быстрому соорудить сытные горячие бутерброды. — Точно не трогал, Егор? Ну-ка встань, я посатрю на тя нормально. — Руки его на секунду замирают, он оборачивается к парню и снова пристально впивается в него взглядом. — Та не, Кость, правда не трогал, не начинай, — устало машет рукой Гога, даже не шелохнувшись на стуле. — Я в огородчике как раз был, огурцы поливал, когда он со своей сворой заявился. Орал опять на всю улицу, посуду на кухне колотил... Я подождал покамись они се в дом зарулят, штоб под горячу руку не попасть и сразу к те пригнал. — Успокаивает его Егор, хотя у самого пальцы на коленях заметно подрагивают. Он тяжело вздыхает и добавляет, переводя тему, — тя терь походу из-за него на смены выдернут завтра... — Ну хули сделашь терь, — Костя безразлично фыркает, выставляя тарелку с массивными бутербродами в микроволновку и нажимая на старт. Печь начинает мерно гудеть. — Не загоняйся ты из-за этого, Гог. Его синька — эт ваще не твоя ответственность, понял? Скока я те эт говорить буду. Забей. Гога несколько секунд молча смотрит на крутящуюся в микроволновке тарелку, а потом как-то неловко, со скрытым стеснением переводит свой затуманенный взгляд с Кости на меня, замершего у косяка. — Я вам... это... не помешаю? — Тихо, с явным намёком на нашу общую тайну спрашивает Егор. — Не-а, — абсолютно в один голос, синхронно и не сговариваясь, отвечаем ему.  Я даже коротко улыбаюсь, пытаясь показать, что всё в порядке и никто на него не в обиде. Егор — свой парень, и оставлять его в беде никто здесь не собирается. Микроволновка призывно пикает. Костя достаёт исходящие паром, пахнущие расплавленным сыром бутерброды и ставит тарелку прямо перед другом. — Приятного аппетита, — говорю Гоге, мягко поднимаясь со своего стула. — Налегай. — Пасиб, Паш... — доносится с кухни его негромкий, смущённый бубнёж, когда он тут же хватается за первый бутерброд. Выхожу из кухни и направляюсь в спальню вслед за Костей. В комнате царит полумрак, а моё недоразумение как раз открывает шкаф, шурша простынями и доставая чистый комплект белья.  Тихо прикрываю за собой дверь, чтобы лишние звуки не летели на кухню, и подхожу к нему ближе. — Сё норм, Паш? — Спрашивает моё недоразумение, не поворачивая головы, но улавливая каждое моё движение. — Его что... отец бьёт? — Тихо спрашиваю, отвечая вопросом на вопрос.  Мой рафинированный мозг, привыкший к совершенно другим семейным устоям, отказывается нормально переваривать эту суровую реальность. Внутри всё сжимается от жалости к такому сейчас беззащитному Егору. — Раньше бывало, но — Костя на секунду хмурится, его челюсти сжимаются так сильно, что на щеках проступают желваки. — Покамись мы с Лёхой ему пизды не дали, штоб руки свои не распускал. Вроде притих после того, бздел. Ща, видать, опять в ся поверил на старые дрожжи, уёбок. — Ужас какой... — поражённо шепчу, качая головой. — Как так можно вообще? Родной сын ведь. — Да хули... как в запой свой уйдет, не соображат нихуя, животное, — мрачно объясняет мне чудо моё, бросая бельё на край дивана. Тяжело вздыхает и виновато смотрит мне прямо в глаза: — Я, кста, завтра если чё... ну, с утра на смену уеду, скорее всего. — Почему? — Удивлённо приподнимаю брови. — У тебя же выходной должен быть? — Ну так, он же мой сменщик, батя его, — нехотя выдаёт Костя, запуская руку в карман за сигаретами, но тут же вспоминает, что мы в доме, и отпускает зажигалку обратно. — А-а... это тот самый Сергеевич, про которого вы с бабушкой разговаривали? — Догадываюсь, припоминая их разговоры. — Но, он самый, — Костя криво усмехается. — Ну, ищё не факт, канеш, мож, поутру протрезвет и приползёт как миленький. Но так, на крайняк, заранее тя предупреждаю, чтоб не терял меня, если чё. — Хорошо, я понял, — мягко отвечаю. — Лан, падай давай, пока, — недоразумение моё чудесное ласково проводит тыльной стороной ладони по моей щеке, задерживаясь на секунду. — Ща вещи чистые дам Егору, штоб переоделся и тож приду. — Ладно, — тихо киваю ему в ответ. Провожаю Костю взглядом, пока он выходит из спальни с постельным бельём, и закрываю за ним дверь. Настроение окончательно перестроилось на какой-то тихий, созерцательный лад.  Аккуратно расправляю нашу большую кровать, скидываю наконец-то вещи и забираюсь под прохладное, пахнущее свежестью одеяло. В доме за стеной слышится негромкий Костин бубнёж, глухой ответ Егора и шуршание раскладываемого дивана. Жизнь здесь, в деревне, бьёт ключом — порой слишком сурово, по-настоящему, без прикрас и весёлого лоска.  Но, сворачиваясь калачиком на матрасе и прислушиваясь к шагам возвращающегося ко мне Кости, чувствуя его руки на своей талии и невесомый поцелуй на виске, ловлю себя на мысли, что эта искренность, эта готовность защищать своих до конца, помогать в любой ситуации или отдавать последнее, что у тебя есть — это лучшее, что когда-либо видел в людях. И я готов делить с ним эту реальность. Каждое её утро и каждую сложную ночь.