🌻Поляна🌻

Просыпаюсь от того, что сквозь сон до меня доносится просто умопомрачительный, одуряющий запах.  То ли какая-то домашняя выпечка, то ли что-то жарится на сковородке — ещё не до конца соображаю спросонья, но аромат стоит по всей квартире просто божественный!  Желудок моментально отзывается голодным, требовательным урчанием, окончательно выталкивая меня из сонных объятий.  Потягиваюсь, блаженно зажмурившись, и шарю рукой по соседней половине дивана. Простынь ещё тёплая, но самого Кости рядом нет. А с кухни доносятся тихие, до боли уютные звуки бурной жизнедеятельности. Не знаю, какую там высокопарную херню вчера наговорило мне моё хмурое недоразумение про «разные уровни жизни» и «невозможность обеспечить мажора», но пахнет этот его уровень сейчас на миллион долларов, не меньше. Никогда мне ещё так сладко не спалось и не просыпалось. Лениво сползаю с дивана, на ходу натягивая шорты, кое-как приглаживаю взъерошенные после сна волосы и, как зомби на запах свежей плоти, плетусь по узкому коридору. — Грехи замаливаешь? — Спрашиваю, заходя в залитую солнцем кухню, оперевшись плечом о дверной косяк. Недоразумение моё хозяйственное стоит спиной ко мне прямо у плиты в одних домашних спортивных штанах. Его широкая спина с чётко очерченными лопатками красиво подсвечена утренними лучами из окна.  Картинка настолько эстетичная, что у меня внутри всё сладко замирает. В сковородке у него готовится что-то невероятное — судя по безумному запаху специй, это какие-то домашние сэндвичи с сыром и ветчиной. — Каки? — Костя оборачивается ко мне, держа в руке пластиковую лопатку.  На его лице на долю секунды мелькает чисто забавное замешательство, а между бровей залегает привычная складка. — Вчерашние, — отвечаю, складывая руки на груди и чуть приподнимая подбородок, а на губах сама собой появляется глупая, абсолютно счастливая улыбка. Ну вот как, скажите мне, я могу на него злиться, когда он такой? Ну до чего же он милый сейчас, боже мой… Всклокоченный, сонный, домашний, пахнущий едой и совершенно беззащитный в своей этой заботе.  Вся моя вчерашняя гордость и обида испаряются, как туман над рекой. Сдаюсь без боя, пусть забирает меня в плен на пожизненное! Чудо моё неземное молча смотрит на мою улыбку, разглядывая заспанное лицо, и его взгляд мгновенно темнеет, наливаясь знакомым теплом.  Он спокойно отключает конфорку, откладывает лопатку прямо на стол и в три шага преодолевает разделяющее нас кухонное пространство.  Подходит ко мне вплотную — так близко, что я кожей чувствую исходящий от его тела горячий жар. — За эт вечером буду замаливать… А ща прост завтрак, — с утренней, чертовски сексуальной хрипотцой шепчет он мне прямо в губы, перехватывая за талию. В следующее мгновение Костя мягко, но абсолютно настойчиво делает шаг вперёд, буквально вжимая меня спиной в прохладную кухонную стену.  Лопатки упираются в обои, дыхание моментально перехватывает, а недоразумение моё игривое наклоняется и целует — глубоко, обжигая губы и заставляя меня полностью, без остатка раствориться в этом утре. Поцелуй выходит медленный, даже чуть хмельной, с родным привкусом мяты и той безумной, щемящей нежности, которую этот серьёзный парень умеет дарить только мне одному. Костины ладони медленно скользят вверх по моей талии, забираясь под просторную футболку. Пальцы очерчивают рёбра, вызывая по всему телу сумасшедшие мурашки, и я окончательно теряю всякую связь с землёй.  Обвиваю его шею руками, зарываясь пальцами в короткие волосы на затылке, и отвечаю ему со всей накопившейся за ночь страстью.  Спина плотно прижата к стене, между нашими телами нет даже и миллиметра свободного пространства, голова кружится, и мне совершенно не хочется, чтобы этот момент заканчивался.  Но, во-первых, мой несчастный желудок уже готов петь серенады от голода, а во-вторых, будет чертовски жалко, если все кулинарные труды моего недоразумения подгорят. — М-м… Коть, у тебя там… еда не сгорит? — Едва отрываясь от его горячих губ, с трудом выдыхаю, хотя сам вопреки собственным словам только сильнее вцепляюсь пальцами в его крепкие плечи. — Дак я ж её вырубил, — тихо усмехается он прямо мне в губы, довольный моей реакцией, но всё-таки нехотя отходит на полшага, ласково мазнув носом по моей щеке. — Лан, поже продолжим, садись давай. Завтрак оказывается просто шедевральным. Обычные сэндвичи в исполнении моего личного шеф-повара превращаются в какой-то гастрономический оргазм: идеально хрустящий, подрумяненный на масле хлеб, куча тягучего, аппетитно вытекающего расплавленного сыра и сочная, поджаренная ветчина.  Выглядит всё настолько идеально и ровно, что если бы я своими глазами не видел его у плиты, точно подумал бы, что это доставка из какого-нибудь топового кафе. Усаживаемся за стол, Костя наливает нам по кружке свежего чая, а я с огромным, просто зверским аппетитом принимаюсь за еду, блаженно зажмуриваясь от каждого кусочка.  Хлеб умопомрачительно хрустит, сыр тянется длинными нитями, и в этот момент чувствую себя самым счастливым человеком на свете. — Ну как? — Недоразумение моё заботливое подпирает подбородок кулаком и внимательно, с затаённой улыбкой наблюдает за мной, лениво помешивая ложкой сахар в своей кружке.  Ему явно в кайф видеть, с каким удовольствием уплетаю его стряпню. — Божественно… Ты просто лучший, ты же знаешь это? — С набитым ртом восторженно мычу, прикрывая глаза от удовольствия. — Ну дак, как не знать-то, ты ж грил уже, — довольно лыбится он во все тридцать два зуба, и его привычная хмурость окончательно капитулирует перед моим аппетитом. — Потому что так и есть, — подмигиваю ему, слизывая каплю растопленного сыра с пальца. От этого абсолютного экстаза нас прерывает громкая, настойчивая вибрация Костиного телефона на столе. На экране высвечивается крупное «Каринка».  Недоразумение моё бросает на меня быстрый, хитрый взгляд, ухмыляется и, проведя пальцем по экрану, сразу ставит звонок на громкую связь, бесцеремонно бросая трубку рядом с нашими кружками. — Миреев, ты ваще в край обнаглел, што ли?! — С ходу раздаётся гневный, звонкий голос Карины на всю кухню. На заднем плане слышится какое-то шуршание. — Не фамильничай, Андреева, — лениво фыркает моё весёлое недоразумение, отпивая глоток чая. — Чё за кипишь с утра? — Не, Гель, ты слышишь его? Он ищё, блять, спрашиват! — Возмущённо кричит Каринка, видимо, обращаясь к своей девушке. — Вы уже третий день в городе, алё! А мы до сих пор не встретились! Те там норм ваще? Совесть не мучат?! Понимая, что моё чудо сейчас начнет спорить, что ещё хуже раззадорит и без того недовольную Карину, решаю взять инициативу в свои руки и спасти наши уши от девичьего гнева.  — Давайте сегодня встретимся? — Громко встреваю в разговор, спасая своё непутёвое недоразумение от праведного гнева девчонок. На том конце провода на секунду повисает тишина. — О, Пашка, привет! Хоть кто-то в ваших отношениях адекватно соображат и думат головой! — Голос Карины мгновенно смягчается и становится приторно-довольным. — Э, слышь, попутала? — Костя тут же хмурится и подключается к защите своего авторитета, шутливо пиная меня под столом ногой. — Ничего личного, Мирик, сплошные факты! — Доносится из динамика её весёлый усмехающийся голос. — В общем, делам так, часика через два в Одоре соберёмся. Погода классная, погулям. Окей? — Мы успеем? — Поднимаю вопросительный взгляд на Костю, прикидывая в уме, сколько времени уйдёт на сборы и для поездки в магазин. — Но, — коротко кивает он, глядя на настенные часы. — Забились кароч, Карин. Давайте, собирайтесь там. На связи. — Давай ага, много не давай! — Прощается она, и прежде чем звонок прерывается, из динамика разносится её громкий смех напополам с Гелиным. — Ебанашка, — с доброй, тёплой усмешкой фыркает моё абсолютно спокойное и довольное недоразумение, поднимается со стула, забирает мою пустую тарелку и идёт к столешнице, составляя посуду в раковину. Что ж, судя по всему, вчерашние тучи разговора над нами наконец-то начинают рассеиваться. Надеюсь, сегодняшний день пройдёт без приключений.

***

Магазин «Всё для дома и дачи» встречает нас противным, удушливым запахом дешёвого китайского пластика, резиновых шлангов и какой-то подвальной сырости. Настоящий рай для заядлых дачников.  Костя уверенно шагает мимо стеллажей с газонокосилками, блестящими бензопилами и какими-то наборами инструментов, а я едва успеваю крутить головой, стараясь не отставать. Ну и контрасты, конечно. Впрочем, в этом всём колорите определённо есть свой шарм. — Нам туда, к сантехнике, — негромко командует моё уверенное недоразумение, даже не оборачиваясь и коротко кивая в самый конец зала, где на полках выстроились ряды каких-то жутких железных труб и баков. Возле больших, заваленных прилавков ярких гидроаккумуляторов и насосных станций откровенно скучает молодой парень-консультант в фирменной зелёной жилетке.  На его круглом бейджике красуется имя «Артём». На вид Тёма — типичный местный пацан с района: стрижка под машинку, внимательный взгляд с прищуром и лёгкая сутулость. — Дароф, Тёмыч, — улыбаясь, приветствует консультанта моё всех знающее чудо, протягивая руку для крепкого рукопожатия. Мысленно закатываю глаза. Господи, серьёзно?! Сколько у него ещё знакомых по городу? Куда ни приди — везде его пацаны. Я уже начинаю подозревать, что если мы зайдём в какой-нибудь неприметный магазин на окраине, оттуда тоже вылезет хмурый чувак и крикнет: «О, Костян, дароф!» — О, Костян, дароф, — жмёт Артём в ответ руку, мгновенно оживляясь. — Чё, опять дома чёт выстраивашь? Ремонт затеял? Что и требовалось доказать. У всех для него одно и тоже приветствие. Запишу это в классику! — А, да не, мне кароч насос нужен, помощнее тока давай, — начинает объяснять Костя, лениво разглядывая витрину. — Ищё обратный клапан с сеткой, фитинги, муфты, хомуты, переходники пару штук закинь, и шланг метров писят… А, и эт ещё, ПНД сорокового, метров десять отмотай и изоленту кста кинь на крайняк. — А чё погружной не хош? — Артём удивлённо приподнимает бровь, почёсывая затылок. — Для зимы лучше бы было. — Та не, ебаца с ним, — отмахивается моё ленивое, но практичное недоразумение. — Там и под кессон рыть над бут, утеплять, адаптер подгонять и всю электрику подводить… Мне проще потом перекинуть бут да и сё. Я ж башшки ставить буду, зимой-то особ много воды у неё не идёт, нахуй тогда огород городить. — А, ну понял. Ща сё бут, Костян, сделам в лучшем виде, — кивает Артём и тут же принимается что-то быстро забивать в свой рабочий терминал, попутно высматривая коробки на верхних полках. Молча перевожу взгляд с одного на другого, чувствуя себя абсолютно лишним и бесполезным на этом чужом празднике жизни. «Кессон»… «адаптер»… «ПНД»… «фитинги»…  Ребята, вы сейчас вообще на каком языке разговариваете? На эльфийском? На древнешумерском?  Нет, я, конечно, считаю себя умным, образованным парнем, у меня за плечами куча прочитанных книг и научных статей, но в этот конкретный момент чувствую себя полным, беспросветным и на редкость тупым идиотом.  Стою посреди коробок с сантехникой, хлопаю ресницами и силюсь понять, как кусок пластиковой трубы может иметь такое заковыристое название. Костя, разумеется, тут же замечает мой зависший, потерянный и непонимающий взгляд. Он тихо, безумно уютно усмехается этой своей фирменной понимающей улыбкой, от которой у меня всегда сердце плавится.  И пока Артём отворачивается к дальнему стеллажу, чтобы достать какую-то увесистую деталь, Костя делает полшага ко мне. Под прикрытием широкой железной полки он незаметно ловит мою руку и крепко сжимает ладонь в своей горячей руке. От этого внезапного жеста и тепла его пальцев по моей коже снова бегут те самые, утренние мурашки, начисто смывая всю мою секундную растерянность.  Нашёл, блин, перед кем тушеваться. Мой парень — абсолютный гений. А я просто побуду сейчас его красивым моральным тылом. — Костян, сатри кароч, вот этот вот ща часто берут, — из-за стеллажа выныривает Артём, толкая перед собой тяжёлую коробку с ярко-синим агрегатом. — Грят, и давление норм так идёт, и киловатты не жрёт, и защита от сухого хода стоит. Кароч, вещь. — Заебок, — коротко соглашается моё недоразумение, критически осмотрев пломбы на коробке. — Скока там вышло? — Ща скидку пробью, погоди, — отвечает Артём, шустро щёлкая сканером штрихкодов по коробкам и упаковок с какими-то металлическими колечками. Боже, в этот момент чувствую себя как те глупые стереотипные дамочки из анекдотов, которые стоят в автосервисе и хлопают ресницами: «Коть, а почему колёсико стучит? А зачем нам эта круглая железка?»  Аж самому смешно становится со своей беспомощности в этом мире непонятной садовой техники.  Запускаю руку в карман шорт, нащупывая банковскую карту, чтобы хоть как-то поучаствовать в процессе и оплатить всё это дело. — Кароч, на двадцать четыре с копейками вышло, — продолжает Тёма, выдав финальную сумму на экране кассы. Даже карту не успеваю достать из кармана, как недоразумение моё шустрое, опережая меня на долю секунды, резко прикладывает свой телефон к терминалу.  Писк — и на чековой ленте начинает ползти бумага. Сам всё оплатил, даже глазом не моргнул. Нет, ну и как это называется вообще?! — Чё, комп фурычит? — как ни в чём не бывало спрашивает Костя.  Он ловко забирает у Артёма завязанный пакет с мелочью и протягивает его мне, нагружая «посильной» ношей, а сам легко, одной рукой подхватывает здоровенную коробку с насосом. — Да ваще летат, игрухи на ультрах прут, — широко улыбается Артём, отрывая и отдавая Косте длинный чек. — А чё, пасту менять не над ищё? — Не, рано покамись, полгода точно не лезь туда, — отвечает Костя. Перехватывает коробку поудобнее и тянет Артёму свободную руку, прощаясь. — Лан, давай чё, удачи те, на связи. — Давай, но, пожже словимся, как время бут. Хромому пламенный передай. — Жмёт руку в ответ Артём. — Добро, — кивает Костя и направляется к раздвижным дверям на выход. Выходим на улицу, и нас тут же оглушает городским шумом. Солнце уже начинает палить вовсю, и воздух вокруг становится душным, пахнущим раскалённым асфальтом, что даже дышать даётся с трудом. Недоразумение моё гениальное привычным щелчком сигнализации открывает багажник и аккуратно, чтобы ничего не побилось, убирает всё свежекупленное оборудование. Усаживаемся в салон, где уже успело знатно нагреться от стёкол. Костя заводит мотор, и по телу приятно бьёт первая струя прохладного воздуха из кондиционера. — А что такое кессон? — спрашиваю, поворачиваясь к нему всем корпусом, пока он выруливает с парковки магазина. Любопытство всё-таки берёт верх над моей технической безграмотностью. — Кессон, солнце моё, — Костя тепло улыбается, бросая на меня быстрый взгляд, и плавно выстраиваясь в поток машин, — эт кароч чё-та тип бочки тёплой, гидроизолированной, её над самой скважиной в землю зарывают метра на два в глубину. Ну, штоб зимой вода в трубах на хуй не замёрзла, когда морозы под сорок шарашат. И всю автоматику туда ж убирают, штоб дома место не занимала. А на поверхность из неё выводят кран для полива, ну или мож ищё дальше в дом трубы провести, если хата позволят. — А-а-а, понятно… — протягиваю, задумчиво глядя на мелькающие за окном вывески. — А мы такой не можем ба установить? — Да не, почему, можно канеш, — Костя легко пожимает своими широкими плечами, крутя руль одной рукой. — Ток мороки там дохуя, Паш. Эт яму выкопать над, а там одному пизда времени над. Да и баб Маше зимой особ много воды не над, ей пары вёдер за глаза хватат… — Он замолкает, плавно объезжая какую-то яму на дороге, а потом его голос становится мягче, — чё, к девчонкам терь?  — Ага, — довольно улыбаюсь, чувствуя, как внутри разливается приятное предвкушение встречи. Протягиваю руку, накрываю его ладонь на коробке передач и крепко переплетаю наши пальцы.

***

Парк встречает нас спасительной, почти осязаемой прохладой тенистых аллей и ленивыми, разомлевшими от полуденной жары толпами гуляющих.  После душного салона машины и воняющего строительного ада магазина здесь, среди огромных деревьев, дышится просто прекрасно.  Величественное, строгое здание Дома офицеров с его советской монументальностью раскинуло свои крылья посреди ухоженных дорожек, а откуда-то со стороны аттракционов доносится громкий детский смех и приглушённая музыка. Чита в этот полдень неожиданно раскрывается для меня с какой-то совершенно новой, по-особенному уютной, спокойной и комфортной стороны.  Начинаю смутно понимать, почему Костя так сильно привязан к этим местам и не понимаю почему его так пугает мысль о том, что я могу задыхаться в его родном городе.  Здесь есть своя, ни на что не похожая, размеренная и какая-то очень правильная жизнь без вечной московской беготни по головам. — Вон они, зырь, машут сидят, — негромко буркает Костя, слегка замедляя свой размашистый шаг и подбородком кивая в сторону резной деревянной беседки неподалёку от центральной аллеи. — Падём. Послушно следую за своим невыносимым, но таким любимым недоразумением, продолжая с живым любопытством крутить головой по сторонам.  А ведь тут действительно красиво! Я-то в своём воображении рисовал запущенный убитый сквер с поломанными урнами, а вокруг — новенькие, свежевыкрашенные спортивные площадки, яркие современные аттракционы, аккуратные газоны, и на каждом шагу установлены удобные чистые лавочки.  В Москве, конечно, масштабы и бюджеты совершенно другие, спору нет, но этот парк сделан с какой-то трогательной душой, что ли. В нём уютно. — Ну наконец-то! — Буквально подпрыгивает со скамейки неугомонная Карина, как только мы подходим ближе. На ней яркие летние шорты, а на лице тонна весёлой экспрессии. — Пока на вас, блять, не наорёшь, хрен чё сваришь! — Заливисто смеётся она, мгновенно разряжая остатки утреннего напряжения, и первой крепко, без лишних церемоний обнимает сначала меня, окутывая облаком сладких духов, а потом стоящего рядом со мной Костю. — Да, бля, встретились бы мы в любом случае, прост дела были у нас важные, — привычно бурчит Костя, неловко отмахиваясь от её бурных объятий, но я вижу, как на его губах проскальзывает тёплая ухмылка.  Он делает шаг навстречу второй девушке, которая всё это время тихо сидела на лавочке, и аккуратно, чисто по-дружески приобнимает её за плечи. — Знакомься, Паш, это Ангелина, моя девушка, — с явной гордостью и какой-то особенной нежностью в голосе представляет Карина симпатичную, стройную шатенку с очень мягким, глубоким и спокойным взглядом. — Можно просто Геля, — приветливо и очень открыто улыбается девчонка, поднимаясь и протягивая мне аккуратную ладонь. На фоне взрывной, громкой и гиперактивной Каринки она кажется самой умиротворённостью и воплощением абсолютного спокойствия.  Идеальный противовес, на самом деле. Смотрю на них и невольно провожу параллель: у нас с Костей ведь точно так же.  Я — вечный эмоциональный хаос и фонтан мыслей, а он — моя железобетонная скала, о которую разбиваются любые шторма. — Очень приятно познакомиться, Паша, — улыбаюсь в ответ, с удовольствием пожимая её тёплые пальцы.  Компашка у нас подбирается, конечно, прикольная. — Лан, падёмте лучше вон в кафешке на веранде посидим, там хоть тенёк нормальный и ветерок дует, — деловито командует Карина, подхватывая Гелю под руку и увлекая её в сторону небольшого, утопающего в зелени павильона. — Там, кста, терь мягко морожено в рожках продают, капец како вкусное, я вчера пробовала. Паш, те точно зайти должно! Перевожу вопросительный взгляд на Костю, тот лишь согласно и мягко усмехается, легонько подталкивая меня тёплой ладонью в поясницу. Чувствую, как внутри окончательно расслабляется какая-то невидимая, туго натянутая пружина, державшая меня в тонусе с самого утра. Заходим под навес летней веранды и усаживаемся за угловой столик. Здесь действительно кайфово: над головой шуршит огромная, сочная зелёная крыша из листьев какого-то древнего, раскидистого дерева, защищая нас от палящего солнца, а плетёные кресла, хоть и сделаны из обычного пластика, на удивление удобные и глубокие.  Не успеваю толком устроиться, как Карина тут же бесцеремонно берёт меня за руку, буквально утаскивая за собой к стеклянной стойке делать заказ. — Так, сатри, Паш, вот эт прям ваще кайфовое, — она увлечённо тычет пальцем в яркую картинку меню, где красуется шарик нежно-зелёного пломбира. — С добавлением киви и кусочками фруктов. Прям мой фаворит этого лета, за уши не отташишь! — Ну-у-у, давай попробуем, заинтриговала, — со смешком чешу затылок, соглашаясь на её гастрономический эксперимент. После последних дней пыток алкоголем, мой организм требует чего-то лёгкого и освежающего. — Только надо ещё попить чё-нить холодного взять, а то на улице просто пекло начинается. — У них тут лимонад фирменный со льдом есь, цитрусовый, тож, кста, ничё так, освежат на ура, — заговорщицки улыбается Карина, подмигивая мне. Молодой парень-продавец за стойкой наконец освобождается от предыдущих клиентов и поворачивается к нам.  Мы быстренько надиктовываем ему наш заказ, я привычным движением достаю карту и оплачиваю счёт. Нас вежливо просят подождать пару минут возле выдачи.  Мысленно прирываю в уме наши московские реалии и готовлюсь к тому, что в провинциальном парке нам придётся куковать у стойки минут пятнадцать, слушая жужжание мух.  А вот и нет! Буквально через пять минут парень с приятной улыбкой протягивает нам поднос, на котором исходят ледяным паром стаканы с лимонадом и высятся идеальные, аппетитные рожки.  Вот это я понимаю сервис, твёрдые пять звёзд на трипдвайзере! — Так, разбираем добро, — командует Каринка, когда мы с триумфом возвращаемся к нашему столику. Она ловко расставляет стаканы и, сощурившись, смотрит на притихшего Костю. — А Мирику, кста, не положено. — Фигали? — Удивлённо выгибает свои брови моё смешное недоразумение, лениво откидываясь на спинку пластикового кресла и складывая мощные руки на груди. — Морожено на складе как раз на те закончилось, лимит исчерпан, — лукаво пожимает плечами Карина, едва сдерживая смех. — Блять, я думал, вы мне попить не взяли, — беззлобно усмехается Костя, качая головой. — А нахуй мне твоё морожено нужно, я к нему сто лет не прикасался. Замираю с рожком в руке и уставляюсь на него так, будто он только что совершил святотатство. — Ты не любишь эту потрясающую, холодную пищу богов? — Поворачиваюсь к нему всем корпусом, искренне округляя глаза. Ну серьёзно, кто в здравом уме и твёрдой памяти может добровольно отказываться от мороженого в тридцатиградусную жару? Как можно игнорировать это величайшее творение человечества?  Ужас какой-то, этот парень не перестаёт меня поражать! Каждый день что-то новенькое открывается! — Но, — совершенно спокойно соглашается это упрямое чудище, абсолютно не разделяя моего священного трепета перед десертом. — С детства к сладкому ровно дышу. Мне лимонада твоего за глаза хватит. — Ну и ладно, мне же больше достанется, — фыркаю, с наслаждением слизывая первую каплю быстро тающего пломбира с киви.  Вкус оказывается действительно бомбическим — с приятной кислинкой, именно то, что нужно. — Вы ваще когда в деревню? — Негромко спрашивает Геля, аккуратно придерживая свой стакан и переводя взгляд с меня на Костю. — До выходных тут будете? — Не, завтра утром двинем, — отвечает ей Костя, делая большой глоток ледяного лимонада, убрав трубочку. — Дела все раскидали сёдня... Так шо утречком стартуем. На сопку тока перед этим заскочим, Пашке хочу показать. — На сопку? — Тут же встреваю в разговор, отрываясь от своего рожка. Внутри просыпается живой интерес.  Я дома, перед тем как поехать в деревню, читал про неё, ну и ещё другие достопримечательности, но до сих пор смутно представляю, что это за локация такая священная. — Но, — кивает моё романтичное в душе недоразумение. — Там рассвет красивый. Весь город как на ладони, сопки вокруг, туман над рекой... Стоит того, кароч. — Ой, Кость, а возмите нас с собой! — Тут же восторженно подпрыгивает на месте Карина, загораясь идеей. Её глаза умоляюще округляются. — Мы тож хотим на рассвет! Сто лет на сопку любви по утрам не гоняли! — Ага, щас, разогнался, — Костя скептически прищуривается, и на его лице появляется откровенно издевательская усмешка. — Тя ж хуй танком подымишь в таку рань. Ты в десять-то утра на звонки не отвечашь, умирашь, а тут посреди ночи подрываца. — Ради таких видов я встану! Чесслово! — Карина забавно хмурит брови и сердито дует губы, а потом резко переключается на меня, ища поддержку, — Паш, ну скажи ты ему, чё он как этот-та! Пускай нас возмёт! Мы мешать не бум, правда! Плавно перевожу взгляд с умоляющей Карины на своё довольное, посмеивающееся недоразумение.  Костя, видя мой вопросительный вид, только весело качает головой и поднимает ладони вверх, как бы признавая поражение перед этим женским напором и моим молчаливым давлением. — А во сколько нам вообще вставать придётся, если ехать туда? — Осторожно спрашиваю у него, прикидывая свои скромные физические возможности.  Я хоть и попривык тут просыпаться рано, но если нам встречать рассвет, то это же почти ночью вставать нужно будет! — Ну, часа в четыре над уже из дома выкатываца, штоб до места доехать успеть и самый сок застать, — спокойно выдаёт Костя. — Господи спаси... — Обречённо вздыхаю, прижимая ладонь ко лбу. — В четыре утра? Да спать тогда можно вообще даже не ложиться, какой смысл? Я же просто буду выглядеть как помятый зомби на твоих красивых пейзажах. — Та лан тебе, Паш, не переживай ты так, — мягко и очень тепло успокаивает меня Геля, улыбаясь. — Там знашь как красиво? Воздух чистый-чистый, тишина полная, и людей в тако время на вершине ваще не бут. Романтикаааа. Ну ладно, ладно, уговорили меня. В конце концов, раз уж приехал в эти края и пытаюсь понять, чем дышит мой парень, нужно посмотреть все местные культовые достопримечательности в самом-то деле.  Да и рассвет на вершине горы в компании моего родного недоразумения — звучит как то, ради чего действительно стоит пожертвовать парой часов сна.

***

Обходим парк вдоль и поперёк, лениво перетекая из одной тенистой аллеи в другую, и болтаем обо всём на свете.  И вот что я вам скажу: Каринка — вообще мировая девчонка! Ладно, признаю, был чертовски не прав на её счёт в самые первые дни.  Ну, меня тоже можно понять: я же тогда не знал всей их истории с Костей и того, что они просто старые, проверенные временем друзья. Геля тоже оказалась удивительно милой и тактичной.  Короче, эти девчонки мне определённо нравятся. В их компании нет этого душного пафоса, к которому я привык в Москве, всё как-то максимально просто и по-настоящему. — Чё, вас подкинуть до дома? — Спрашивает Костя у девчонок, когда мы наконец нагуливаемся и выходим по центральной аллее обратно к стоянке, где сиротливо поблёскивает на солнце наш Ниссан. — Давай но, от халявной поездки с комфортом мы никогда не отказывамся, — тут же соглашается Карина, подмигивая. Пока недоразумение моё щёлкает сигнализацией, телефон в моём кармане настойчиво вибрирует. Достаю трубку, проверяю, кто там вспомнил про Павла Алексеевича в разгар летнего отпуска — оказывается, Мишаня. Мишка:  «Павел Алексеевич, привет! Ты смотрел доки по новому проекту, которые я скидывал? А то мне надо подавать деклю скоро.» Блин. Недовольно кусаю губу. По плану я собирался сесть за работу только завтра вечером, когда мы вернёмся в деревню. Но Мишаня у нас дотошный, если затянуть, весь процесс встанет.  А ковыряться в огромных таблицах и многостраничных договорах с экрана телефона — это же форменное издевательство над глазами. А что если… — Карин, слушай, у тебя ноутбук дома есть? — спрашиваю, оборачиваясь к ней, пока мы усаживаемся в салон машины. Девчонки привычно забираются на заднее сиденье. — Есть, канеш. А те пачё? — Удивлённо приподнимает бровь она, поправляя растрепавшиеся на ветру волосы. — Ты ж вроде отдыхать сюда приехал, а не в игрушки рубица. — Да мне там рабочие документы на почте срочно проверить надо, — вздыхаю, пристёгивая ремень безопасности. — Отчёт прислали для декли. С телефона смотреть ваще не вариант, глаза сломаешь. Можешь одолжить до завтрашнего утра? Верну в целости и сохранности. — А, ну без проблем, Паш. Ща как раз доедем до нас, я быстренько поднимусь в квартиру и вынесу, — легко соглашается Карина. — Спасибо огромное, с меня должок, — благодарно улыбаюсь ей через зеркало заднего вида. — Сочтёмся, — громко смеётся она. До их пятиэтажки мы доезжаем довольно быстро — пробки в Чите всё-таки не чета московским девятибалльным кошмарам.  Костя притискивает машину у обочины возле подъезда. Карина шустро выпрыгивает из салона, убегает внутрь и буквально через пару минут возвращается, бережно протягивая мне в окно плоскую серую сумку.  Тепло прощаемся с девчонками, ещё раз подтвердив наши сумасшедшие планы на четырёхчасовой утренний подъём, и наконец-то уезжаем в сторону нашей съёмной квартиры. Нет, вы не подумайте, мне действительно всё безумно понравилось. Сегодняшний день был просто потрясающим, наполненным какими-то новыми, непривычными для меня эмоциями.  Просто эта жара давит на мозги, да и пешком сегодня намотал столько, сколько в Москве за неделю не прохожу. Короче, сил нет вообще, батарейка на нуле, и всё, чего мне сейчас хочется — это принять холодный душ и упасть на кровать. — Я ща на заказ один сгоняю, там буквально часика на два делов, — предупреждает меня моё вечно занятое недоразумение, притираясь к бордюру у дома. Глушит мотор и протягивает мне связку ключей от квартиры. — Комп чуваку одному собрать над, обещал ещё в пятницу. Сделаю и сразу приеду, лады? — Хорошо, — негромко отвечаю, чувствуя приятную усталость во всём теле, и послушно беру ключи. Перед тем как выйти, чисто на автомате тянусь к нему за быстрым, коротким прощальным поцелуем.  Но Костика такой ленивый, дежурный чмок, разумеется, категорически не устраивает. Он бегло, воровато оглядывается по сторонам через тонированные стёкла машины на наличие посторонних глаз во дворе и, никого не найдя, собственническим жестом перехватывает меня за затылок.  Притягивает к себе для нормального, глубокого и головокружительного поцелуя. Его мозолистые ладони тут же бесцеремонно запускаются под мою лёгкую футболку, обжигая поясницу и отправляя по всему телу такие мощные электрические заряды, что у меня аж дыхание перехватывает. Сонливость как рукой снимает. — Всё, я поехал, а то точняк опоздаю, — с тяжёлым вздохом нехотя отстраняется моё горячее недоразумение, шумно выдыхая и поправляя задравшийся край моей футболки. На его губах играет довольная, сытая ухмылка. — Как обычно, — притворно-недовольно бурчу, хотя у самого щёки горят, а сердце колотится где-то в районе горла. Выхожу из машины, демонстративно громко, по-хозяйски хлопаю тяжёлой дверью Ниссана и, не оборачиваясь, ухожу к подъезду, чувствуя спиной его внимательный, провожающий взгляд. Так, ладно, план действий предельно прост: сначала смыть с себя этот душный уличный день в прохладном душе, а уже потом, со свежей головой, открывать Каринкин ноутбук и разгребать эти несчастные огромные отчёты.

***

Торчу в ванной, наверное, целый час. Ну да, каюсь, грешен — готовился. Ну а что? Это хмурое недоразумение мне ещё утром на кухне предельно ясно дало понять, что вечером будет замаливать все свои косяки. А я вообще-то послушный, к авторитетному мнению своего парня привык прислушиваться. Выхожу в комнату, пахнущий свежестью и цитрусовым парфюмом, натягиваю свободные боксёры и открываю Каринкин ноут. Кое-как подключаю мобильный интернет через точку доступа на телефоне, захожу на рабочую почту и нехотя открываю Мишкины файлы.  И всё, Павел Алексеевич пропал для этого мира.  Настолько глубоко и беспросветно втыкаю в бесконечные юридические таблицы, формулировки договоров и финансовые сметы, что напрочь теряю счёт времени. Из этого офисного транса меня вырывает громкий щелчок открывающейся входной двери в коридоре.  На секунду отвлекаюсь от светящегося экрана и оборачиваюсь на зашедшего в комнату Костю. Выглядит он уставшим, на лбу тёмное пятнышко от пыли, но взгляд домашний, тёплый. — Всё сделал? Получилось собрать? — Спрашиваю, потягивая затёкшую спину. — Но, — коротко выдыхает моё загруженное недоразумение, устало потирая переносицу. — Ща в душ сгоняю, смыть с себя сё эт, а то заебался пиздец за день. — Окей, иди, мне тут как раз ещё чуть-чуть осталось проверить, буквально пару таблиц добить, — киваю на ноут. — Чё, там сё ровно? Без косяков сделано? — Костя бросает мимолётный взгляд на экран, где ровными рядами светятся непонятные ему графики. — Но, — на автомате выдаю это чисто местное словечко, уже даже не замечая, как оно само слетает с языка. Костя от такой моей лингвистической интеграции только тихо, как-то безумно ласково фыркает и уходит в ванную, закрывая за собой дверь. Я улыбаюсь и снова с головой ныряю в свои таблицы, желая поскорее закрыть все рабочие висяки. Шум воды за стеной стихает минут через пятнадцать, но я так сильно увлечён сверкой цифр, что даже не слышу, как открывается дверь ванной и как Костя бесшумно, босиком подходит ко мне со спины. Вдруг перед глазами резко и абсолютно внезапно темнеет, а на лице чувствуется плотная, мягкая ткань. Костя аккуратно, но крепко завязывает у меня на затылке какую-то полоску — кажется, мой же собственный галстук, который я опрометчиво оставил на машинке. — Коть, ты чего делаешь? — Испуганно дёргаюсь, пытаясь руками нащупать узел и вернуться в реальный мир, потому что от неожиданной темноты сердце мгновенно пускается вскачь. — Тш-ш-ш… — Мягко останавливает меня моё загадочное, чертовски опасное сейчас недоразумение. Его большие, прохладные после душа ладони перехватывают мои запястья, не давая снять повязку, — грехи замаливавать буду. — Обжигающе нашёптывает он мне прямо в ухо, обдавая кожу мятным дыханием. — Я же не вижу ничего, Коть… — хрипло, едва дыша, отвечаю. Внутренности скручивает приятным узлом от внезапно нахлынувшей, запредельной эйфории. Потому что когда отключается зрение, все остальные чувства обостряются до какого-то сумасшедшего максимума.  Слышу его прерывистое дыхание, чувствую тонкий запах свежего геля и ощущаю, как по комнате разносится вибрация от каждого его движения. — Так те и не нужно видеть. Прост чувствуй меня, солнце, — продолжает тихо нашёптывать Костя. Его ладони медленно, невесомо скользят от моих запястий вверх по предплечьям, переходят на плечи и спускаются на грудь, заставляя меня напрячь спину.  От этого лёгкого, уверенного прикосновения из моих губ сам собой вырывается судорожный, рваный выдох.  Костя плавно берет меня за руку, увлекая за собой и заставляя подняться со стула.  В следующую секунду он вплотную прижимается своей широкой, влажной после душа грудью к моей спине, полностью лишая меня личного пространства, и крепко обвивает мою талию своими сильными руками, намертво фиксируя в своих объятиях. В мозг ударяет ослепительная, яростная вспышка, и я окончательно лечу в какую-то бездонную, сладкую пропасть, где больше нет ни мыслей, ни страхов, ни дурацких сомнений. Только он. Только мой Костя. Недоразумение моё неопытное сейчас просто доводит меня до форменного сумасшествия. Без преувеличения. Его пальцы — обычно такие жёсткие, привыкшие к тяжёлому металлу и холодным инструментам — сейчас кажутся невероятно, пугающе мягкими.  Он медленно, дразня проводит одними лишь кончиками ногтей по моей груди, спускается к подтянутому животу, намеренно задерживаясь у самой кромки белья, отчего я могу только с силой втягивать воздух.  Касается резинки боксёров, заставляя меня внутренне сжаться в сладком спазме, но тут же, издеваясь, возвращается обратно к рёбрам. — Ты такой чувствительный, Паш… — хрипло шепчет он мне куда-то в шею, обжигая кожу своим рваным, горячим дыханием.  А затем, вынуждая меня шумно всхлипнуть, медленно, влажно проводит языком от самой мочки уха вниз, по натянутой жилке, к ключице. Ноги от таких откровенных ласк и бешеного предвкушения уже просто предательски потряхивает, коленки подгибаются, и я спиной ещё плотнее, до упора вжимаюсь в его широкую грудь.  Пытаюсь найти в нём опору, чтобы просто не свалиться на этот пол, и со стоном чувствую, что далеко не один здесь уже завёлся до предела.  Твёрдый, горячий пах Кости через тонкую ткань полотенца отчётливо упирается мне в ягодицы, и от этого осознания по венам растекается настоящий жидкий огонь. Костя перехватывает меня за плечи, плавно, но настойчиво разворачивает к себе лицом. Так и стою с завязанными глазами, полностью дезориентированный в пространстве, чувствуя себя абсолютно беспомощным и полностью подчинённым его воле.  Он берет мои дрожащие руки, поднимает их и сам кладёт на свою тёплую талию, подталкивая крепко обнять его. Под моими ладонями бешено перекатываются плотные мышцы. — Чувствуешь, каку дрожь ты во мне вызывашь? — Наклоняясь к самому моему лицу, шёпотом спрашивает моё невероятно возбуждающее недоразумение. Я действительно чувствую, как его тело под моими пальцами едва заметно, крупно подрагивает от сдерживаемого напряжения. И Костя, не дожидаясь моего ответа, снова накрывает мои губы своими. Но это сейчас больше дразнящий, издевательский поцелуй. Он не углубляет его, а медленно, с расстановкой проводит влажным языком по моей верхней губе, слегка зажимает её своими зубами, заставляя меня тихо промычать от острого удовольствия.  И как только я, потеряв остатки контроля, упрямо поддаюсь всем телом навстречу, требуя большего, Костя чуть отстраняется, тихо усмехаясь, и проделывает точно такой же трюк с моей нижней губой. Слегка оттягивает её, прикусывает, отчего начинаю буквально таять в его руках. Боги! Как это чертовски, просто в хлам разъёбывает мою изнеженную психику. В боксёрах уже так заметно, горячо мокро, что скрывать это просто бессмысленно. Ткань белья приятно липнет к коже, а внутри всё горит от невыносимого, тянущего требования. — Коть… — хрипло, едва узнавая собственный сорванный голос, зову его, сильнее сжимая пальцы на его талии. — Да? — Отзывается он у самых моих губ, продолжая мазать по ним своим дыханием. — Поцелуй… — умоляюще начинаю, готовый уже сам сорвать эту чёртову шёлковую повязку с глаз, но Костя меня тут же прерывает. Он наконец-то прекращает свою мучительную игру и накрывает мои губы своими — теперь уже по-настоящему. Напористо, глубоко, с голодной, накопившейся за весь этот сложный день страстью.  В мозг ударяет мощнейшая вспышка, Костя резко подхватывает меня под бёдра, заставляя испуганно охнуть и на автомате обвить его талию ногами, и в два шага переносит меня на диван, накрывая моё тело своим тяжёлым, родным и до безумия желанным весом. — Ты даже не представляшь… — хрипло шепчет это невыносимое недоразумение, на секунду прерываясь, чтобы тут же обжечь мою шею чередой рваных, жадных поцелуев. — Наскока ты ща прекрасно выглядишь, Паш… Его поцелуи спускаются ниже, оставляя влажные, горячие следы на ключицах, вынуждая меня судорожно выгибаться навстречу его губам.  Лежу с завязанными глазами, утопая в подушках дивана, и темнота перед глазами только усиливает каждый шорох, каждое прикосновение до какого-то электрического кумулятивного эффекта. — Не представляшь, наскока у меня крышу рвёт, — продолжает свои сладкие, сводящие с ума речи Костя.  Моя обычно суровая, немногословная скала сейчас превратилась в какого-то невероятного искусителя. Его ладони скользят вниз, а горячие губы уже вовсю целуют мой живот, отчего мышцы пресса начинают судорожно сокращаться.  — Когда ты прост дышишь рядом, у меня уже всё, край… Вся моя хвалёная выдержка, весь мой наигранный цинизм и гордость машут мне ручкой из дальнего угла комнаты.  Под этим ласковым, но при этом абсолютно мощным натиском нежных прикосновений я просто ломаюсь, как тонкая ветка.  Это всё настолько чувственно, глубоко и интимно, что кажется, я готов кончить прямо сейчас, просто от звука его голоса и тяжести его тела сверху. — Не представляшь, как сильно… — выдыхает Костя, и чувствую, как его пальцы цепляют резинку моих боксёров, медленно, с дразнящей неторопливостью стягивая их вниз по бёдрам. — Я хотел тебя всё это время… сума сходил прост. — Он задерживается губами у самого паха, обжигая кожу. — Как сильно я хотел поцеловать тебя, когда нависал над тобой тогда в огороде. Костя окончательно избавляет меня от белья, оставляя совершенно голым и беззащитным в этой звенящей темноте.  Закусываю губу, до хруста в суставах впиваясь пальцами в обивку дивана. И в этот момент недоразумение моё, едва касаясь, медленно проводит влажным кончиком языка по всей длине моего напряжённого, исходящего предкушением ствола. — Аах… Коть… — вырывается из меня громкий, рваный, почти жалобный стон. Живот инстинктивно втягивается, заставляя меня ещё сильнее вжаться спиной в матрас. Голова идёт кругом, а сердце, кажется, бьётся уже где-то в горле. — Ты прост невероятно желанный… — Костя перехватывает мои бёдра своими огромными руками, фиксируя их так надёжно, что у меня не остаётся ни единого шанса на побег от этого удовольствия. Его язык мазком проходится по уже до предела чувствительной уздечке, и за повязкой у меня перед глазами взрываются настоящие белые вспышки. По телу пробегает резкая судорога. — Невероятно совершенное… сокровище, — шепчет недоразумение, и ощущаю, как его горячие, влажные губы плотно обхватывают головку, и он начинает медленно насаживаться, забирая меня в свой рот. Не в силах произнести больше ни единого слова. Всё, на что меня хватает — это шумно, прерывисто выдыхать носом, напрочь потеряв навык делать нормальные вдохи ртом.  Челюсть сводит от сладкого спазма. Меня бросает то в ледяной холод, то в испепеляющий жар, а по позвоночнику волнами катится глубокая, мощная внутренняя вибрация запредельного наслаждения.  Костя двигается ритмично, уверенно, засасывая глубже, сминая губами, и эта его ласка выжигает меня изнутри дотла. — Расслабься, солнце, — хрипло, гипнотически шепчет он мне куда-то в бедро, наконец выпуская мой член изо рта. Судорожно вдыхаю прохладный воздух комнаты, сердце колотится как сумасшедшее, а перед глазами под шёлковой повязкой по-прежнему пляшут цветные круги.  Не успеваю толком прийти в себя после его губ, как пониже живота разливается новая волна острого, тянущего ожидания.  Чувствую, как его большая ладонь уверенно ложится на моё бедро, слегка разводя ноги шире, а следом между ягодиц касаются влажные, прохладные от смазки пальцы.  Этот контраст его горячего тела и прохладного геля заставляет меня мелко вздрогнуть. Костя действует невероятно чутко. Он мягко, неторопливо, круговыми и расслабляющими движениями проводит по кольцу сжавшихся мышц, успокаивая моё тело, а затем медленно, аккуратно вставляет один палец. От непривычного ощущения растяжения и плотного давления внутри становится немного дискомфортно.  Насчёт «замаливания грехов» он, конечно, не соврал, но моё тело с непривычки всё равно испуганно бунтует.  Моментально замираю, глухо застонав в подушку, и сильно напрягаюсь всем телом, инстинктивно пытаясь сжаться и вытолкнуть это чужеродное присутствие. Недоразумение моё внимательное тут же останавливается. Он не делает больше ни одного движения, не продвигается ни на миллиметр вглубь.  Чудо моё чуткое просто оставляет палец внутри, давая мне необходимое время, чтобы привыкнуть, перетерпеть эту первую секундную ломоту и полностью расслабиться. Его свободная рука ложится мне на живот, мягко поглаживая и прогоняя сковавшее мышцы напряжение. Убедившись, что мне больше не больно и я полностью расслабился под его ладонями, Костя снова обхватывает мою головку губами и медленно начинает движение пальцем внутри.  Он делает это нежно, с какой-то особенной, бережной трепетностью, аккуратно задевая чувствительные внутренние стенки сфинктера.  Моё внимательное недоразумение нащупывает правильное, плавное покачивание, и этот ритм заставляет меня буквально плавиться на диване, превращаясь в лужицу жидкого воска. — М-м… аах… — беспомощно стону, задыхаясь от нахлынувших, слишком острых ощущений. — Как же мне нравица, как ты стонешь, Паш… — шепчет мне в бедро это невозможное, сумасшедшее чудо. На секунду выпустив мой член изо рта, и, не давая мне опомниться, аккуратно добавляет второй палец. Бляяять… Меня сейчас просто разорвёт на куски от избытка чувств. Костя не просто двигает пальцами вперёд-назад, изображая механическую подготовку — он действует осознанно, расслабляет мышцы изнутри, плавно распределяя смазку волнообразными, покачивающими движениями.  И когда намеренно, глубоко задевает простату, по моему позвоночнику бьёт такой мощный разряд, что я инстинктивно сильнее вжимаюсь лопатками в диван и начинаю стонать в голос, напрочь забыв о соседях за тонкой стеной. Мой член уже вовсю сочится прозрачным предэкулятом, обильно пачкая живот. Голова кружится от этих запредельных ощущений, во рту моментально пересыхает, а последняя связь с реальностью окончательно плывёт.  Недоразумение моё, доводящее меня до полного изнеможения, медленно спускается губами к бёдрам.  Начинает неистово целовать чувствительную внутреннюю сторону бедра, оставляя там влажные, горячие и очень заметные следы, которые завтра точно потемнеют. И под этот влажный аккомпанемент он мягко, но уверенно добавляет третий палец. — Ко-от… — хриплю, не в силах больше выдавить ни единого связного слова. Костя медленно, смахивая скопившуюся влагу, убирает пальцы, оставляя после себя сводящую с ума, зудящую пустоту.  Он на секунду отстраняется, и я тут же всем своим обнажённым телом чувствую прохладу воздуха. Сквозь глухой звон в ушах и собственное рваное дыхание, отчётливо слышу характерное, такое долгожданное шуршание разрываемой упаковки презерватива.  А затем ощущаю, как моё тело снова обдаёт волной яркого, одуряющего жара, исходящего от моего парня. Костя аккуратно приподнимает мои бёдра, подкладывая под поясницу небольшую диванную подушку, и ложится сверху, полностью накрывая меня своим рельефным телом.  Его твёрдый, горячий член до боли возбуждающе прижимается к моему бедру. Котя наклоняется, и его язык, оставляя влажную, охлаждающую дорожку, неторопливо проходится от ключиц, поднимается по шее прямо к моим горящим губам. — Какой ты невозможно манящий… — хрипло шепчет это невыносимое недоразумение прямо в мой приоткрытый рот. В следующее мгновение накрывает мои губы требовательным, глубоким поцелуем. Его язык ныряет вглубь, сплетаясь с моим в каком-то диком, лихорадочном ритме и окончательно выбивая из меня все сиротливые остатки воли.  Ни на секунду не отстраняясь от моих губ, Костя упирается головкой в кольцо мышц, делает короткое круговое движение членом по чувствительному центру и медленно, плавно толкается вперёд.  Головка, благодаря его идеальной подготовке, проходит с поразительной лёгкостью, и он, шумно выдохнув мне в рот, продолжает медленно входить дальше. Судорожно втягиваю воздух сквозь плотно сжатые зубы, чувствуя, как моё тело натягивается до предела. Ощущение того, как Костя медленно, сантиметр за сантиметром, заполняет меня собой, просто запредельное.  Прохладный гель, его невероятный внутренний жар и эта глухая, распирающая изнутри мощь заставляют меня буквально терять рассудок в темноте под повязкой.  Крепко, до побелевших костяшек, вцепляюсь пальцами в его рельефные плечи, чувствуя, как под кожей перекатываются тугие мышцы. Костя двигается невероятно бережно.  Недоразумение моё, никуда не торопится, давая мне привыкнуть к его внушительным размерам, и продвигается вперёд только тогда, когда чувствует, что мои мышцы послушно подаются под его напором.  Поцелуй между нами становится глубже, горячее, превращаясь в какой-то единый, лихорадочный стон на двоих. Его язык властно и требовательно ласкает мой, полностью забирая на себя всё моё внимание и помогая отвлечься от этого острого, тянущего давления внизу. — М-м-м… К-котя… — глухо мычу прямо ему в губы, когда он замирает, войдя примерно наполовину. Внутри меня будто завязался раскалённый узел, который пульсирует в такт бешено колотящемуся сердцу.  Мне одновременно и до безумия хорошо, и до крика остро.  Хочется, чтобы он наконец-то толкнулся в полную силу, вышибая из меня последние крохи сознания, но в то же время я наслаждаюсь этой его медленной, пыточной нежностью. — Тише, солнце, расслабься… — Хрипло, с трудом сдерживая собственное тяжёлое дыхание, шепчет мне в самые губы моё чуткое недоразумение. Он ласково мажет носом по моей щеке, свободной рукой аккуратно убирает всклокоченную челку с моего взмокшего лба и слегка приподнимает мои бёдра выше, устраивая их поудобнее на подложенной подушке.  Чувствую, как его тело над диваном дрожит от колоссального напряжения — ему самому сейчас адски тяжело сдерживаться, слышу же, как бешено и часто он дышит, как его кожа покрывается мелкой испариной. Но он упорно ждёт, пока полностью расслаблюсь. Поддаваясь этой его невероятной заботе, делаю глубокий, медленный вдох, мысленно отпуская весь контроль, и мягко обмякаю под его весом. Мои бёдра сами собой раскрываются ещё шире, приглашающе утягивая его внутрь. Костя это мгновенно улавливает. На его губах проскальзывает короткий, рваный выдох, и он делает плавный, уверенный и глубокий толчок, входя в меня до самого упора, соединяя наши тела в единое целое. — А-ах!.. — Из самого горла у меня вырывается громкий стон, который тут же тонет в его новом, оглушительном и собственническом поцелуе. В глазах под повязкой взрывается целый салют из золотых и белых искр. Связь с реальностью окончательно обрывается, оставляя меня один на один с этой концентрированной страстью.  Костя замирает на несколько секунд, плотно прижавшись ко мне, давая нам обоим перевести дух и прочувствовать эту сумасшедшую, идеальную наполненность, а затем не спеша делает первый осторожный фрикционный шаг назад. Это ощущается как какое-то изощрённое, сладкое беззаконие. Костя выходит медленно, почти полностью, заставляя внутренние стенки судорожно сжаться от внезапного чувства пугающей пустоты, а в следующее мгновение плавно, но уже заметно мощнее толкается вперёд. — А-ах… Кость… — беспомощно запрокидываю голову назад, лопатки до боли вжимаются в матрас. Внутри всё просто взрывается от этой скользящей, густой волны жара. Под повязкой перед глазами пляшут уже какие-то нереальные неоновые круги.  Когда ты не видишь, когда следующий толчок и с какой силой он придётся, тело превращается в один сплошной оголённый нерв.  Улавливаю только шорох простыней, тяжёлое, рваное дыхание Кости над самым моим ухом и этот сумасшедший, сводящий с ума стук наших сердец, бьющихся в одном бешеном ритме. Костя начинает наращивать темп. Медленная, бережная нежность парня постепенно уступает место его настоящей, не сдерживаемой страсти. Каждый его толчок становится глубже, увереннее.  Он входит в меня до упора, плотно вжимаясь своим лобком в мои бёдра, отчего по комнате разносится характерный, шлепающий звук, выбивающий из меня последние остатки лоска. — Паш… бля… — хрипит он куда-то мне в ключицу, и чувствую, как его зубы слегка прикусывают мою кожу, оставляя там свои метки. Его руки намертво фиксируют мои бёдра, приподнимая их ещё чуть выше, заставляя меня раскрываться перед ним до какого-то бесстыдного предела. — Какой ты… там… узкий… сума сойти можно… Его пальцы буквально впиваются в мою кожу, оставляя будущие синяки, но мне сейчас плевать. Мне нужно ещё сильнее, ещё глубже.  Я сам, теряя всякий стыд, начинаю упрямо подаваться бёдрами назад, навстречу каждому его мощному движению, ловя этот безумный кайф. В какой-то момент Костя при очередном глубоком выпаде подгибает под себя ногу и резко меняет угол.  Из самого центра моего существа прямым разрядом в мозг бьёт такая ослепительная волна оргазмического удовольствия, что я буквально вскрикиваю, резко выгибаясь дугой. Костя попал точно по простате. — М-а-а-ах!.. Блять.. Ещё… Кость, пожалуйста... — срываясь на откровенный, надрывный стон, умоляю, полностью растеряв всю свою гордость. — Хорошо… солнце… — глухо выдыхает моё сорвавшееся с цепи недоразумение. В его голосе больше нет и следа утренней нерешительности или ночных сомнений. Сейчас он — абсолютный хозяин положения, сильный, доминантный мужчина, который берёт своё.  Костя начинает целенаправленно, жёстко и ритмично вбиваться именно в эту сладкую, сакральную точку внутри меня. Один мощный толчок, второй, третий…  Наш диван начинает жалобно, в такт его движениям поскрипывать, но этот звук тонет в моих непрекращающихся, громких стонах. Мой член, которого никто сейчас даже не касается, уже просто исходит густым предэкулятом, пачкая мой собственный живот.  Жидкое пламя концентрируется внизу живота, пульсируя и требуя немедленной разрядки. Мне кажется, что если он толкнётся так ещё пару раз, я просто кончу без рук, прямо на эти подушки. Костя перехватывает мои руки, которые до этого судорожно блуждали по его мокрой от пота спине, и крепко вжимает мои ладони в матрас над моей головой, переплетая наши пальцы.  Он нависает надо мной, тяжело и часто дыша мне прямо в лицо, его горячий пот капает мне на грудь, и это ощущается как наивысшая степень интимности. — Смотри на меня… Паш, — тяжело дыша, приказывает он, на секунду замедляя свои сумасшедшие, рваные толчки и снимает повязку. Комната тут же заливается мягким полумраком вечерних сумерек.  Щурюсь, фокусируя взгляд, и вижу над собой Костю. Господи, какой же он в этот момент невероятный. Волосы растрепаны, скулы заострились, глаза потемнели до состояния ночи, а в глубине зрачков горит такая сумасшедшая любовь и дикая страсть ко мне, что у меня окончательно перехватывает дыхание. — Я люблю тебя… солнце, — хрипит он, глядя мне прямо в душу, и делает один короткий, финальный толчок на полную глубину, задевая простату так, что перед глазами снова всё полыхает ярким пламенем. Внутри меня всё сжимается в такой мёртвой, удушающей хватке, что Костя издаёт глухой, утробный стон, утыкается лбом в шею. Его тело прошибает мощная, крупная дрожь.  Чувствую, как его член внутри меня начинает мелко и часто пульсировать, изливаясь горячей струёй в латекс. И этот внутренний толчок его оргазма становится последней каплей.  Меня накрывает следом — мощно, лавиной, без всякого касания. Стону в его губы, когда плотная, горячая волна собственной спермы толчками выстреливает мне на живот и грудь. Костя падает на меня сверху всей своей тяжестью, накрывая моё обмякшее, дрожащее тело своим горячим весом.  Оба дышим так, будто только что пробежали марафон, ловя ртами воздух и не в силах пошевелить даже пальцем. Наша личная буря наконец-то утихла, оставив после себя абсолютное, звенящее счастье на двоих.

***

Медленно, с огромным трудом преодолевая приятную слабость во всех мышцах, поднимаю руки и обнимаю моё поразительное во всех смыслах недоразумение. — Я отпускаю все твои грехи, сын мой, — хрипло, едва слышно шепчу, усмехаясь куда-то в потолок, ласково зарываю пальцы в его волосы на затылке, перебирая прядки.. — Греши почаще. Костя в ответ только тихо смеётся мне прямо в шею, щекоча чувствительную кожу губами, и ещё сильнее прижимает меня к себе, окончательно забирая в свой тёплый, надёжный плен. — Премного благодарен, святой отец, — со смешком выдаёт он свою версию церковного пиетета. Аккуратно поднимается с дивана, избавляется от использованного презерватива и направляется в сторону кухни, чтобы выкинуть мусор и помыть руки. — О, хош прикол? — Костя внезапно останавливается в дверном проёме, опираясь плечом о косяк, и хитро, с чертовски довольным лицом смотрит на меня. — Ну давай, — лениво приподнимаю голову от подушки, ожидая какой-нибудь очередной глупой мудрости. — Ты ж терь получаца дырявый, — выдаёт мне это в край ахуевшее недоразумение и начинает в голос ржать на всю квартиру. — Ты совсем больной?! — Ору ему вдогонку, моментально вспыхивая до самых кончиков ушей и заливаясь краской от такой беспардонной, чисто пацанской прямолинейности.  Хватаю первую попавшуюся подушку и прицельно швыряю в дверь, но этот гад успевает спрятаться. — Не-а, прост люблю тебя безумно, — возвращаясь с кухни, уже абсолютно серьёзно и мягко говорит мне это невыносимое чудище. С ходу прыгает обратно на диван, подминает меня под себя и начинает буквально атаковать моё лицо кучей мелких, нежных поцелуев: в нос, в щёки, в подбородок, в лоб, в зажмуренные веки. — Ну всё, прекрати, ну Коть! — С широкой улыбкой на лице притворно бурчу, пытаясь отпихнуть его тяжёлые плечи, но на самом деле всем сердцем наслаждаюсь этим внезапным порывом до одури щемящей нежности. — Курить падёшь? — Наконец останавливая своё целовальное нашествие, спрашивает Костя, заглядывая мне в глаза. — Падёшь, — отвечаю, тяжело вздыхая и принимая вертикальное положение. И вот тут-то моментально осознаю главный, неоспоримый минус роли пассива. Дискомфорт при сидении просто непередаваемый.  Ощущение такое, будто весь день катался на бревне. Непроизвольно кривлюсь, что, разумеется, не остаётся не замеченным моим слишком внимательным и наблюдательным недоразумением. — Больно? — Тут же обеспокоенно спрашивает Костя, мгновенно растеряв всю свою весёлость, и быстро обматывает белое полотенце вокруг своих бёдер. — Нет, просто немного некомфортно… непривычно. Не волнуйся, всё хорошо, правда, — поспешно успокаиваю своё слишком тревожное чудо. Кое-как встаю с дивана, укутываюсь в простыню на манер римской тоги и плетусь на балкон. Костя выходит следом, бесшумно ступая босыми ногами по полу.  Встаёт прямо позади меня, крепко, надёжно обнимает со спины, утыкаясь подбородком в моё плечо, и щёлкает зажигалкой. Делает одну глубокую затяжку и подносит сигарету к моим губам.  Сильнее прижимаюсь спиной к его широкой груди, перенимая тепло, и тоже затягиваюсь. Молча раскуриваем одну сигарету на двоих, лениво, со вкусом табачного дыма целуясь в перерывах. Смотрю сквозь открытую раму на потрясающий, усыпанный редкими огнями вид ночного города, на тёмные силуэты далёких сопок под бездонным небом, и вдруг чётко понимаю одну вещь.  С каждым прожитым днём моё желание уезжать куда-либо от своего идеального недоразумения становится всё меньше и меньше. Да я вообще ни на одну минуту от него отходить не хочу! — Я тоже тебя очень люблю, Кость, — тихо шепчу, откидывая голову назад, прямо на его крепкое плечо. — Знаю, солнце, — негромко отвечает он, ещё крепче сжимает меня в своих объятиях и начинает медленно, убаюкивающе раскачиваться со стороны в сторону. От этих мерных, гипнотических движений и пережитого замеса эмоций внезапно сладко зеваю, основательно расслабляясь в его руках. Батарейка окончательно села. — Лан, падём, я постелю нормально, ляжешь спать, — заботливо шепчет Костя, отстраняясь и туша бычок в пепельнице. — А ты? — Спрашиваю, разворачиваясь к нему лицом, придерживая сползающую простыню. — Тож лягу, — отвечает моё любимое недоразумение, тепло улыбается и мягко, напоследок целует меня в губы. Возвращаемся в душную комнату, где на столе всё ещё тускло светится экран Каринкиного ноутбука с открытыми таблицами.  Но сейчас всё это кажется чем-то бесконечно далёким, ненастоящим, будто происходящим не со мной. Сейчас реален только мой Костя, который уже вовсю расстилает диван. Он ловко, привычными движениями скидывает покрывало, достаёт из шкафа свежую простыню и разглаживает её своими огромными ладонями. Молча наблюдаю за ним, привалившись плечом к косяку балконной двери и всё ещё кутаясь в простыню, как в кокон. В теле такая приятная пустота, а в голове — абсолютный штиль. — Сё готово, вырубай ноут и падай, — негромко буркает моё деловое недоразумение, кивая на ноутбук. — Слушаюсь и повинуюсь, — сонно улыбаюсь, подхожу к столу, в два клика выключаю питание и захлопываю крышку.  В комнате сразу становится темнее и уютнее, только тусклый свет от уличного фонаря пробивается сквозь занавеску, рисуя на полу длинные тени. Костя ложится на постель, вытягивая ноги. Полотенце с его бёдер куда-то исчезло, и он лежит абсолютно голый, ни капли не стесняясь своего тела. Сильный, рельефный, чертовски возбуждающий — мой личный редкий экспонат. — Чё ты там завис? Иди сюда, — протягивает ко мне руку нетерпеливое недоразумение, призывно шевеля пальцами. Скидываю свою импровизированную тогу прямо на пол и аккуратно забираюсь на диван, стараясь садиться осторожно.  Внутри всё ещё отзывается лёгким, тупым давлением, напоминая о том, что здесь только что происходило. Костя тут же собственнически сгребает меня в охапку, укладывая мою голову себе на грудь и укрывая нас обоих тонким пледом. — Как ся чувствуешь? — Тихо спрашивает он, ласково поглаживая меня по плечу.  В его голосе больше нет той пацанской развязанности, с которой он шутил полчаса назад. Осталась только обволакивающая нежность. — Наипрекраснейше, — честно шепчу, устраиваясь поудобнее и слушая ровный, размеренный стук его сердца под ухом. Этот звук успокаивает лучше любого снотворного. — Заебись, — Костя тихо фыркает и целует меня в макушку. — Сладких снов, солнце. — Сладких, Коть... — сонно бормочу, закрывая глаза. Мысли начинают путаться, уплывая куда-то в приятную темноту. Чувствую, как его сильная рука крепко прижимает меня за талию к своему горячему боку.  И прямо сейчас, под мерное тиканье настенных часов, засыпаю с абсолютным, уверенным ощущением того, что я наконец-то нахожусь именно там, где должен быть. На своём месте.