🌻Поляна🌻

— Пашка, ставай давай! Хатит слюни-то по подушке пускать! — Бесцеремонно вырывает меня из сладких сновидений голос бабушки, подкрепленный уверенным стуком деревянной ложки по чистой кастрюле. — Мг-бх… — Сонно мямлю в подушку, отчаянно пытаясь разлепить затекшие веки. Солнечный луч нагло бьет прямо в лицо через незашторенное окно, заставляя меня болезненно зажмуриться. — Ба, ну зачем так рано-то вставать? — Ничё ни рано! Десять часов уж на дворе! — Неторопливо, но твердо отвечает она, заходя в спальню. — Ставай, ставай, корову помыть нада! — В смысле?! — От такого внезапного заявления мои глаза наконец-то открываются, да так широко, что, кажется, сейчас натурально вывалятся из орбит. Резко приподнимаюсь на локтях, подозрительно косясь на стоящую в дверном проеме бабушку. — Зачем её мыть? Она что, на свидание идет? — Покупать сёдня её придут, — вздыхает ба, и в её голосе на секунду проскальзывает искренняя, затаенная грусть. — Сё, старенька я стала, тяжко ухажавать за ей, спина не разгибаца... А молоко мне, еслиф чё, и Нюрка даст, сговорились уж. А Бурёнку надо в божеский вид привесть, шоб людям показать не стыдно было. А то она ночью наклала целу кучу и тут же улеглась в её! Сё вымя, бока и ноги уханькала! Чё ж засохшу таку продавать бум?! — И мыть её обязательно прямо сейчас? — Уточняю на всякий случай, втайне надеясь выторговать хотя бы еще полчасика блаженного сонного анабиоза. — Ну када ишо-та! Канешна щас! Покупатели-то в обед обешшались быть! Сё, нервы мне не мотай, ставай давай! — Беззлобно, но ворчливо бурчит ба и уходит обратно на кухню, оставляя за собой шлейф умопомрачительного запаха свежих оладьев. Со стоном сажусь на край кровати и с ужасом ощущаю, как моё многострадальное тело после вчерашних приключений решительно отказывается меня слушаться. Ну, конечно, после такого эмоционального и физического комбо я вообще удивлён, как мой организм ещё окончательно не выдал синий экран смерти! Нащупав под подушкой телефон, включаю экран, чтобы точно убедиться, что меня снова хитроумно не наебали со временем (плавали, знаем эти «уже десять», которые на деле оказываются шестью утра). Но нет, облегчённо вздыхаю — на часах начало одиннадцатого, так что чистой совестью можно признать: я даже выспался. В глаза тут же бросается уведомление. На экране висит входящее смс. Именно СМС, старое доброе текстовое сообщение на сим-карту! Господи, как давно, однако, я не получал простых сообщений. Мне уже сто лет все исключительно в тг пишут, а тут… Прямо ностальгия какая-то ламповая.  Открываю чат, и глупая, блаженная улыбка сама собой лезет на лицо, напрочь стирая остатки утренней хмурости. Моё недоразумение: «Доброе утро, чудо природы:)» Тихо хмыкаю. Так, я правильно понимаю, теперь эти два слова официально закрепились за мной в качестве коронного погоняла? Прикольно получается, ладно. Усаживаюсь поудобнее, быстро набивая ответ.

Я:

«Доброго дня, моё остроумное недоразумение»

Нажимаю «отправить» и со скрипом встаю с кровати. Подхожу к старому плательному шкафу, открываю дверцу и хватаю первые попавшиеся вещи — застиранную серую футболку и старые треники, которые вообще не жалко. Всё равно им гарантированно придет тотальный пиздец, пока буду отмывать коровьи бока от слоев навоза.  Меня аж в холодный пот бросает, стоит только визуализировать этот увлекательный процесс! Но от мрачных мыслей об очищении Бурёнки меня спасает внезапная, требовательная вибрация телефона на столе. Быстро же он. Моё недоразумение: «Думаешь? Мне кажется, такое обращение больше подходит к тебе. У тебя что ни день, то новые приключения. Где-нибудь, да накосячишь. Сплошное недоразумение прям» Перечитываю текст, и короткий смешок вырывается сам собой на всю пустую комнату. Ну, по идее, если разложить по фактам, то Костя-то прав. Но черта с два я ему это признаю!  Менять своё фирменное обращение к нему, конечно, не собираюсь ни за какие коврижки. Я первый его так окрестил тогда на вокзале, значит, так оно до конца и останется. Но блин, вы вообще видели, как он пишет?! Застываю посреди комнаты, внимательно разглядывая строчки на экране. Ни одной орфографической ошибки, правильные запятые, и — главное — абсолютно никакого диалекта! Так, почему тогда вживую разговаривать нормально не может? У них тут что, наглядный пример жесткого разделения письменной и разговорной речи? Определенно, надо будет устроить ему допрос с пристрастием на эту тему при следующей встрече. А пока, решив обойтись без лишних букв, вместо текстового ответа просто отправляю ему два максимально говорящих смайлика и с легким сердцем иду умываться.

Я:

«🖕🏻❤️»

***

Смыв с лица остатки сна холодной водой из умывальника, окончательно прихожу в себя. На кухне ба уже выстроила на столе целую батарею из чистых пластиковых ведер, и кусков старого мыла. Но, слава богу, пытка откладывается на время: бабушка решительно усаживает меня за стол. — Сначала ись, — командует она, пододвигая ко мне тарелку с пышными, румяными оладьями и пиалу с густой домашней сметаной. Завтракаю с умопомрачительным аппетитом. Оладьи у бабушки — это вообще какое-то отдельное кулинарное искусство, воздушные, горячие, прямо с пылу с жару. Быстро уничтожаю добрую половину тарелки, запивая всё это дело крепким сладким чаем, пока бабушка суетится рядом, собирая инвентарь и то и дело вздыхая о своей Бурёнке. По всему видно, что расставаться с ней ба тяжело, хоть и годы уже не те. Закончив с едой, послушно жду все приготовления для будущих спа-процедур. Бабушка впихивает мне в руки огромную щетку с жесткой, почти стальной щетиной. — Ей бока тереть бушь. Тока ты её сначала водой облей сю, шоб отмокла-та она! А потом шоткай три! Тока пошибше жми, но не сильно, а то у Бурёнки кожа хоть и толстая, а скотина всё ж жива, ласку любит. — Тараторит ба. Через десять минут мы уже стоим на заднем дворе возле загона. Зрелище, конечно, то ещё. Бурёнка — огромная, рыжая корова с задумчивыми карими глазами — флегматично жует сено, совершенно не подозревая, какие спа-процедуры её ждут.  На её боках и задних ногах красуются знатные, засохшие корки грязи вперемешку с навозом. Настоящий камуфляж. Бабушка встает рядом, готовая полностью контролировать процесс моим руками. — Ну что, подруга, — вздыхаю, поправляя края футболки и опасливо подступая к корове с ведром теплой мыльной воды. — Давай знакомиться. Я Паша, твой сегодняшний стилист. — Да не бойся ты её, подходи смеле сбоку-та! — Командует ба, зорко следя за каждым моим шагом. Послушно выливаю на неё ведро воды и приготавливаюсь ждать, пока она, как сказала бабушка: «отмокнет».  Спустя минут десять, макаю щетку в мыльную пену и делаю первое осторожное движение по её круглому боку. Засохшая грязь поддается неохотно. Приходится приложить массу усилий, тереть с нажимом, отчего мои мозоли на ладонях моментально начинают гореть синим пламенем. Мыльные брызги летят во все стороны: на мои треники, на лицо, на чистые кроссовки. — Твою ма-а-ать… — Сквозь зубы ругаюсь, когда Бурёнка внезапно решает, что я слишком надоедлив. Она резко взмахивает хвостом и смачно залепляет мне мокрым, грязным и жестким кончиком прямо по лбу и щеке. — Не ворчи, мух она так отгонят! А ты прост под руку попалсси, — смеется ба, ничуть не сочувствуя моему горю. — Три глубже, под брюхом-то ишо пройдись, там самое говно-то и присохло. Вымя лучше ишо промой! Отплевываясь от мыла и мысленно проклиная все прелести деревенского дауншифтинга, и то что придётся мыть ещё и вымя, снова впрягаюсь в работу.  Под строгим и неумолимым руководством бабушки тру эту несчастную корову уже добрых сорок минут. Спина ноет, руки отнимаются, но надо признать — Бурёнка начинает сиять первозданной оранжевой чистотой.  Уже практически праздную победу, остался последний штрих — аккуратно смыть пену с задней ноги. Немного наклоняюсь, направляя ковш с чистой водой на коровью голень. И то ли вода оказалась чуть прохладнее, то ли Бурёнке просто надоел этот бесконечный сервис, но она резко, со свистом дергает задней ногой назад. Думать я не успеваю. Тяжелое копыто аккуратным, но жутко сильным и весомым толчком прилетает мне прямо в бедро. — Ай, бля-а-а! — Вскрикиваю, теряя равновесие, и наворачиваюсь задом прямо в грязную лужу, которая натекла под коровой за время помывки. Ковш со звоном улетает куда-то в сторону. — Пашка! Батюшки мои, живой?! — Пугается ба, всплескивая руками и бросаясь ко мне. — Ну я ж грила, сзади-то не подлезай шибко, аккуратне над! Сижу прямо в грязной жиже, чувствуя, как штаны моментально промокают насквозь, а ушибленное бедро начинает противно ныть. Смотрю на Бурёнку, которая как ни в чем не бывало продолжает жевать свое сено, и внутри меня борется желание то ли разрыдаться от обиды, то ли заржать в голос. — Живой я, ба, живой… — Стону, кое-как поднимаясь на ноги и оглядывая свой катастрофический внешний вид.  Настоящее, ходячее, стопроцентное недоразумение. Костя со смеху умрет, если узнает. А он обязательно узнает, будьте уверены! Короче, с горем пополам и кучей ласковых нецензурных слов в адрес животноводства, всё-таки домываю эту несчастную корову. Бабушка, критически осмотрев результат нашей совместной пытки, удовлетворенно кивает и тут же выводит её со двора на чистую лужайку перед домом — от греха подальше, чтобы это глупое животное снова не испачкалось в собственном загоне до приезда покупателей. А я, оставшись посреди поля боя, с ног до головы в мыльной пене, навозных брызгах и с сочным синяком на бедре, который уже начинает наливаться багровым цветом, но зато — с чистой совестью и неподдельным чувством выполненного долга, на автопилоте направляюсь в баню, где ба, слава богу, предусмотрительно оставила бак с теплой водой.  Отмываю с себя этот «парфюм» из навоза, попутно шипя от того, как мыло разъедает мозоли на ладонях. Конечно, Костин просторный душ с его сильными, горячими руками на моей талии сейчас был бы в миллион раз приятнее, но увы и ах… Приходится довольствоваться малым и черпать воду старым алюминиевым ковшом, вздыхая о своем далёком недоразумении. Кое-как ополоснувшись и завернувшись в чистое полотенце, на неслушающихся ногах доползаю обратно до своей комнаты. В доме тихо, бабушка занята в летней кухне, так что мне никто не помешает. Падаю на кровать, блаженно вытягивая гудящие ноги, и укрываюсь одеялом до самого носа. Организм моментально сигнализирует о полной капитуляции. Наплевав на то, что на дворе уже день, закрываю глаза, готовый досыпать все положенные и нагло отобранные у меня часы. Сознание уплывает в сладкий туман под мерный стук собственного сердца, а перед глазами, как назло, снова встает наглая, прищуренная Костина ухмылка. На этой мысли отключаюсь.

***

Просыпаюсь уже окончательно в самый обед, когда солнце стоит в зените и нещадно палит сквозь занавески. На этот раз тело чувствует себя гораздо лучше, сон пошел на пользу, да и ушибленное Бурёнкой бедро уже не так сильно ноет. Лениво потянувшись, накидываю чистую футболку и выхожу во двор. Заметив открытую дверь летней кухни, направляюсь прямиком туда и застываю на пороге от удивления.  Бабушка сидит на стуле при полном параде: на ней новенькая кофта в мелкий цветочек, на голове — свежий, праздничный платок, а на ногах вместо привычных калош красуются чистые туфли. — О, проснулсси наконец! — Тут же замечает меня ба, отрываясь от пересчета каких-то бумажек на столе. — Разламывайся давай, и в магазин падём. — Ба, а корову-то… уже купили? — Осторожно интересуюсь, внимательно вглядываясь в её лицо и втайне надеясь не расстроить какими-нибудь расспросами. Всё-таки столько лет скотину держала. — Купили, — на удивление спокойно, даже с каким-то облегчением отвечает она, пряча деньги в старый кошелек. — Приехали мужики из соседней деревни, пасатрели. Кака бравинька, грят, чиста, ухоженна коровка, шкура аж блестит. Так шо не зря ты, Пашка, утром спину гнул да навоз месил. Сторговались хорошо. Мысленно выдыхаю. Ну, слава богу, ба не выглядит грустной. Видимо, действительно тяжело ей уже было с ней справляться, и этот груз наконец-то спал с её плеч. Значит, мой утренний позор в луже и копыто в бедро были не напрасны. — Понял. Ну, тогда я сейчас умоюсь и пойдём, — улыбаюсь ей. Быстро ополаскиваю лицо, чтобы окончательно разогнать остатки полуденной дремы, захожу в сени, обуваюсь. И через пару минут уже выхожу во двор, где у калитки, постукивая тростью, меня уже вовсю ждет бабушка. Поход в местный «супермаркет» обещает быть главным светским выходом этой недели. Неторопливо шагаем по пыльной улице. Ба идет степенно, здороваясь чуть ли не с каждым встречным и с гордостью кивая в мою сторону: «Вот, внучок мой из Москвы приехал, помогат бабке». Вежливо улыбаюсь местным старушкам, которые провожают нас долгими, любопытными взглядами, и чувствую себя столичной достопримечательностью на гастролях. Вокруг магазина, представляющего собой классическое приземистое кирпичное здание с железной вывеской «Багульник», кипит местная жизнь. Но наше внимание привлекает кое-что другое. — Тьфу ты! Ты посари на нево, Пашка! От совсем обесстужилсси, алкашина така! — Громко начинает возмущаться бабушка, когда мы подходим ближе к крыльцу, а возле него прямо на земле, раскинув руки, спит какой-то бомж. Или не бомж? Потому что, судя по всему, бабушка его прекрасно знает. Мужчина в порванной и грязной фуфайке и каких-то резиновых сапогах безмятежно похрапывает прямо в пыли, подставив спину палящему солнцу. — Людка-а-а-а! Чё творица-та там у тя на улице! — Резво заходя в душное помещение магазина, вызывает ба, как я понял, местную продавщицу. — А чё у мя там? — Восклицает полная женщина в белом фартуке, торопливо выходя из подсобки с коробкой макарон. — Как чё?! Опять Валерка у тя валяца там, прям кула крыльца! Пересалсся весь, ептвааймать, аж чуни мокры! Шептуром за версту прёт! Задохнуца можна! — Да ты чё, баб Мань, опять валяца?! — Хватается за сердце продавщица, мгновенно багровея от праведного гнева. — Ишь ты, скотина, блять, така! Щааас я свою арясину возму и как наохаживаю! Долго носа казать не бут! Ишь ты удумал чё — у магазина моего валяца! Покупателей мне тут распугавать! — Бубнит она себе под нос и, хватая из-за прилавка приличных размеров деревянную палку, решительно идет к выходу. До меня только сейчас доходит, что значит «арясина». То есть она на полном серьёзе идёт бить палкой живого мужика! Вы себе это можете представить?!  — Ах ты, блять, паразит этакий! Ты шо мне тут устроил! Те места мало, где валяца?! — Выходя на крыльцо, зычным басом кричит Людмила на мужика и, размахнувшись палкой, со всей дури хреначит ему прямо по спине. Звук получается глухой и сочный. От неожиданности аж вздрагиваю и вжимаю голову в плечи. Настоящий блокбастер развивается! И я в первых рядах без билета! — Ты чё, Людка, ашалела чё ли?! — Лениво ворчит мужик.  Он даже не кричит, а просто спокойно потирает ушибленную спину, медленно поднимаясь с земли. СПОКОЙНО, понимаете?! Будто его не палкой огрели, а муху смахнули! — Иди оттедава! И не приходи боше сюда, не распугавай мне народ! — Не перестает кричать на него продавщица и для верности окучивает его палкой еще раз, только уже пониже, по ногам. — Прально она тя проучила, шептурник этакий! Вечно обоссанный ходишь, аж сатреть на тя противно! — Авторитетно вносит свою лепту стоящая рядом бабушка, потрясая своей тростью. Господи, бедный мужик, мне его в какой-то момент даже жалко становится. Но справедливости ради, спешу доложить, что местному терминатору Валерке хоть бы хны. Он невозмутимо отряхивает пыльные штаны, вяло матерится себе под нос и, покачиваясь, уходит подальше от этих двух сумахсшедших фурий. Разгромив врага, эти две боевые женщины как ни в чём не бывало заходят обратно в магазин, на ходу спокойно переключаясь на обсуждение других весьма интересных тем. А я остаюсь стоять на деревянном крыльце, хватая ртом воздух и всё ещё пребывая в полнейшем, запредельном трихуе от суровых забайкальских реалий! Да уж, Павел Алексеевич, это вам не кофе на патриках пить. Из магазина ба выходит минут через двадцать. Ну а чего я, собственно, ожидал? Им же там с Людкой надо обсудить всё на свете: от утренней продажи Бурёнки до очередного несправедливого повышения цен, попутно перемывая кости всему селу. — Пашка, иди муку бери и домой падём, окрошку сделам сёдня, — бодро командует бабушка, пуская в ход свою трость. — Как вы вообще можете есть эту гадость, — задаю чисто риторический вопрос, кривясь от одного воспоминания о специфическом вкусе, и, не дожидаясь ответа, покорно иду в помещение. Внутри мысленно обращаюсь ко всем богам мира, потому что вместо скромных бумажных пакетиков муки, которые ожидал увидеть, на прилавке меня дожидаются две пятикилограммовые сумки!  Вот и куда ей столько? Она что, собирается пирогами всю деревню накормить? Стараясь сохранить на лице маску абсолютной невозмутимости (хотя ладони после вчерашнего и сегодняшнего мытья коровы знатно саднит), хватаю эти мешки и выхожу на улицу.  Бабушка, к слову, даже не удосуживается меня подождать: весело постукивая туфлями, она поймала свой ритм и, как-то слишком быстро для пожилой женщины, шагает по направлению к дому, раскачиваясь из стороны в сторону, демонстрируя чудеса деревенской выносливости. Приходится сопеть, перехватывать поудобнее ручки сумок и ускорять шаг, чтобы догнать её. — Мозоли-то не болят? — Деловито спрашивает она у меня, даже не поворачивая головы, когда наконец ровняюсь с ней. — Да нет, нормально всё. А что? — Отвечаю и тут же внутренне напрягаюсь. Чувствую, ох, чувствую, в её вопросе крылся огромный подвох! — Значить, картошку дочишать падёшь щас, — победоносно улыбается мне ба. — Сё равно дома сидишь, бездельничашь. — Какую картошку?! Ба, пощади! — Чуть муку из рук не роняю от такой несправедливости. — А если в меня там клещ какой-нибудь энцефалитный вцепится?! Бабушка останавливается как вкопанная, поворачивается ко мне и смотрит так, будто я только что выдал ей теорию струн на старофранцузском. — Каки клещи-то в июне?! Совсем ополуимил? Хто те ересь таку сказал? Они по весне ишо отошли! — Да там… мужик один, у Кости на работе, — бурчу, разглядывая носки своих кроссовок и остро понимая, что меня в очередной раз нагло и беспощадно развели. А у меня тут, между прочим, на фоне его баек реальная фобия развиваться начала! — От и ты веришь сему, чё на заборах пишут да мужики болтают! — Всплескивает руками ба, качая головой. — Нету никаких клещов, тем боле огород-то я уже давно обработала, всё чисто там. Успокоила, называется. Правда, сделала она это исключительно ради того, чтобы я без лишнего нытья пошёл и закончил остальную часть огорода. Дайте мне сил, пожалуйста, и терпения. Иначе я такими темпами реально отправлюсь к праотцам раньше, чем успею вернуться в Москву!

***

— Ба, дай перчатки какие-нибудь, — кричу ей из летней кухни, подходя к эмалированному бачку с ледяной водой. Намёк на огородный фитнес я понял, деваться некуда, но свои несчастные руки хочется хоть как-то уберечь. — Пачё те? — Доносится её глуховатый голос. Бабушка уже вовсю шуршит где-то в районе теплиц и грядок. — Дак чтобы мозоли сильнее не стирать! У меня ладони после утреннего душа с коровой до сих пор болят! — Ну щас, обожди, лука нарву на окрошку и поишшу, — соглашается она. Беру старый алюминиевый ковш, зачерпываю до краёв обжигающе холодной воды и делаю жадный, глубокий глоток. Вода так приятно ломит зубы, что я на секунду даже забываю о том, какая трудотерапия меня ждёт. Но блаженство длится недолго. — ПАШКА, бляцкий рот! Чё, сука, мне блять тут утворил?! Ишо и отнекивалсси, шо ничё не пóкастил! А ну подь сюды живо! — Резко, истошно и до звона в ушах кричит бабушка из огородчика. От неожиданности моментально давлюсь, сильный спазм перехватывает горло. Начинаю яростно кашлять, и все остатки воды из ковша лавиной льются мимо — прямо на мою футболку. Но мокрая тряпка на груди — это полбеды. Внутри всё просто сжимается до каких-то критических, микроскопических размеров. Сердце падает куда-то в пятки. Всё-таки не выжил, предатель. Засох. А ещё, блин, интернет утверждает, что лук — это самое неприхотливое растение в мире! Вот вам ещё одна официальная причина, почему я его искренне ненавижу. Опустив голову в плечи и утерев мокрый подбородок, на неслушающихся ногах плетусь на добровольную казнь. Прохожу мимо раскидистых кустов смородины и застываю перед грядкой. Бабушка стоит посреди рядков, грозно уперев свободную руку в бок, а во второй держит пучок абсолютно жёлтых, безжизненных и увядших стеблей, которые уныло свисают до самой земли. — Чё с луком мне учудил? — Угрожающе, леденящим душу тоном спрашивает она, как только появляюсь в её поле зрения. — Ничего я с ним не делал... — Пытаюсь жалобно отвести от себя подозрения, изо всех сил включая режим «я не я, и лошадь не моя».  Ну мало ли от чего он мог завять за эти дни? Экология там, кислотный дождь, глобальное потепление, в конце концов! — Ты чё эт, паразит, пиздеть мне тут удумал?! — Моментально закипает ба, и её глаза округляются от праведного гнева. — Щас как дам этой луковицей по лбу, шоб не врал мне тут! Она замахивается прямо этими несчастными, увядшими стеблями, словно карающим мечом правосудия. — Да серьезно ничё не делал! — Испуганно отвечаю, резко отпрыгивая в сторону на безопасное расстояние, чтобы не получить подзатыльников. — Ойяё-яё... — Бабушка со стоном прикладывает ладонь к лицу, качая платком. — Ты мне за эти три недели стока убытку наделал, ирод! Чё-нить, блядь, да утваришь! Катастрофа ты ходяча, прости господи! Сё, иди оттедава с глаз моих! Не дай божи с картошкой чё наделашь… — Предупреждает меня ба, отворачиваясь к грядкам. Она ещё и угрожает! Обиженно поджимаю губы. Вот и чего, спрашивается, так громко возмущаться на всю деревню? Как будто у неё это был последний лук на планете! Там вон, по соседству, ещё целая плантация этого зелёного добра растёт, одним больше, одним меньше, делов-то. А внук у неё, между прочим, один-единственный, любимый и неповторимый! Могла бы и помягче быть со мной. Разворачиваюсь и направляюсь к картофельным рядам, бубня себе под нос проклятия.  Ну вот честное слово, у меня здесь хоть один день пройдет спокойно, без косяков, позора и публичных выговоров, или это моя карма до конца срока? Ладно. Поумираю от жалости к себе и душевных ран как-нибудь вечером, в надёжных, крепких костиных объятиях, под мерный стук его сердца. А сейчас меня ждёт великая битва за урожай. Тяпка в руки — и вперёд. Может, хотя бы с картошкой в этот раз всё пройдёт гладко и без членовредительства.

***

Можете меня поздравить, я закончил очищать этот огород и — о чудо! — даже ничего не испортил! Ну, если не считать один случайно срубленный тяпкой кустик картошки.  Но наученный горьким опытом, все улики я скрыл со скоростью профессионального киллера. Землю аккуратно разровнял, затоптал, а павшую смертью храбрых листву прикопал поглубже под забор — даже опытная ящейка не найдёт. Нет куста — нет дела, как говорится.  Ба потом всё трижды прошлась проверила своим зорким взглядом, так что, считай, официально одобрила! Ни единого мускула на её лице не дрогнуло. Спалился бы — точно в живых не остался. Ближе к вечеру, когда жара наконец сменилась приятной прохладой, к забору привычно подъехала синяя девятка. Недоразумение моё пожаловало.  И вот тут до меня дошло: я здесь живу уже третью неделю, а только сегодня понял, что он каждый день после своего колхоза ужинает у моей бабушки. Для них это настолько естественный, отточенный ритуал, что никто даже не акцентирует на этом внимание. И мне от этой мысли вдруг как-то резко стало одиноко. Ну, просто не знаю, как это правильно объяснить. В Москве меня тема одиночества вообще никогда особо не волновала. Ну, пустая квартира, ну, тишина — привычно же, все так живут, у всех свои дела, жизнь, работа.  А вот сейчас, глядя на то, как Костя спокойно садится за стол, как ба привычно двигает к нему поближе чистую тарелку, я остро, до мурашек понимаю: что у него по сути родных-то и нету, кроме моей бабушки. А если бы она здесь не жила… Он бы возвращался в пустой, тёмный дом, где его никто не ждёт и не встречает. Брр… В общем, вот что я для себя выделяю: эта деревня как-то вообще слишком сильно и глубоко на меня влияет. Ломает все мои привычные настройки. Начинаю задумываться о каких-то глобальных, пугающих вещах, о которых раньше даже мыслей не допускал. Нравится ли мне это? Я ещё сам не решил. Но от великих экзистенциальных размышлений и дум меня бесцеремонно отрывает дружный, громкий смех бабушки и моего недоразумения, доносящийся из летней кухни. Угадаете с трех раз, с чего бы им так заливисто ржать? Правильно! Это ба, добрая душа, уже успела во всех красках и деталях расписать ему мои утренние приключения.  Про спа-салон для коровы, про удар хвостом в лоб и про то, как я эффектно улетел задом в навозную жижу после коровьего апперкота. Я же говорил, что он всё узнает.  Но, удивительное дело, злиться, психовать или расстраиваться даже не собираюсь. Как-то смирился уже, наверное, что официально заделался у них тут местным клоуном и ходячим аттракционом «городской в деревне».  И вместо того, чтобы в очередной раз обиженно огрызнуться, просто сижу на деревянном крыльце, бездумно рву пальцами мелкую траву, растущую у ступенек, и преданно жду обещанного душа. Медитация, так сказать.  Ну-ну, успокаивайте себя и подлечивайте нервишки как можете, Павел Алексеевич. — Чё, падём? — Прерывает меня от познания высшего дзена улыбчивый, довольный Костя. На его лице до сих пор играет шальная усмешка, а в глазах пляшут смешинки после бабушкиных рассказов. — Всё, цирк по имени Паша уже закрылся? Представление окончено? — Спрашиваю абсолютно ровным, безэмоциональным голосом, неторопливо поднимаясь с насиженных досок и отряхивая штаны от травы.  Вот это самообладание! Вот это уровень! Горжусь собой, маска кирпичом, ни один мускул не дрогнул. — Принял, — недоразумение моё мгновенно сбавляет обороты, отвечая всего одним словом и моментально, без лишних вопросов, считывая моё глухое настроение. Веселье из его глаз сразу улетучивается, сменяясь внимательной серьезностью. Он поворачивается к двери и, слегка отодвинув рукой легкую тюлевую занавеску с прохода, обращается вглубь кухни, — Баб Маш, можно Пашка сёдня у мя останеца? Там просто пацаны наши зайти хотели вечером, посидеть малёха. — Да пускай ночует, чё уж, — легко и без лишних расспросов дает добро бабушка, шурша полотенцами. — Тока не пейте многа там, а то всяко быёт! Знаю я вашу кагалду. А меня? Меня вообще хоть кто-нибудь спросить хочет?! Есть у меня, блин, желание или нет? Мое мнение вообще котируется хотя бы на каком-то уровне? У меня сейчас внутри такой раздрай, настроение ниже плинтуса. Не хочу никого видеть.  Хочу просто доползти до костиного дома, смыть с себя этот бесконечный день под нормальным душем и лечь спать. В тишине. А когда проснусь — хочу, чтобы уже наступил конец месяца и пришло время уезжать обратно в Москву! Вот настолько меня заебали все эти их приколы! Внутренний лимит терпения просто замигал красным. — Паш… Падём, чё завис-то? — Тихо вырывает меня из кокона собственных невеселых мыслей обеспокоенный голос Кости. Вздрагиваю. Недоразумение моё уже стоит совсем рядом на ступеньку ниже. Он осторожно, но крепко берет мою ладонь в свою огромную, теплую руку и мягко, едва заметно поглаживает большим пальцем мои костяшки, заглядывая мне прямо в глаза. В его взгляде сейчас нет ни капли той недавней насмешки — только какая-то тревожная забота. Настоящий громоотвод. — А… да. Да, пошли, — тихо бурчу под нос, сдуваясь как проколотый шарик и направляюсь в сторону калитки.

***

Пока Костя загоняет девятку во двор и запирает ворота, я первым на правах почетного «раненого» бойца проскакиваю в баню и оккупирую душ. Боже, как же хорошо.  Смывая под мощными струями горячей воды остатки утренней мыльной пены, въевшийся запах навоза, огородную пыль и, кажется, всю накопившуюся за день усталость, наконец-то начинаю чувствовать себя человеком.  Распаренная кожа приятно горит, ушибленное бедро, на котором уже красуется знатный сине-фиолетовый синяк, немного отпускает. Переодевшись во всё чистое — просторные домашние шорты и украденную мягкую Костину футболку, которая предсказуемо висит на мне мешком — выхожу на улицу. В доме после жаркого дня еще душновато, а вот на свежем воздухе — просто сказка. Сумерки медленно опускаются на деревню, окрашивая небо в невероятные розово-сиреневые тона, а воздух становится прохладным, свежим, с отчетливым запахом полыни и скошенной травы. Усаживаюсь на крыльцо, прижав колени к груди и упираясь в них подбородком, замираю, глядя на загорающиеся вдали первые деревенские окна. На душе после душа становится чуть спокойнее. Просто сижу и жду Костю, слушая, как на недалеком болоте начинают своё вечернее кваканье лягушки. Есть в этом затишье что-то волшебное, тягучее, от чего мысли сами собой замедляются. Тишину вечера бесцеремонно нарушает резкий металлический стук калитки. Вздрагиваю от неожиданности и перевожу взгляд на забор. Во двор, вальяжно покачиваясь и держа руки в карманах широкой спортивной олимпийки, заваливается Лёха. Заметив меня на крыльце, он на секунду притормаживает, оценивающе оглядывает мой чересчур домашний, утопающий в огромной футболке вид, а потом кривовато, но без явной злобы ухмыляется. — О, дароф, Буга, чё каво? — Здоровается Хромой, без лишних церемоний поднимаясь по ступенькам и усаживаясь рядом со мной на крыльцо. — Нормально, — тихо отвечаю, демонстративно утыкаясь носом в колени.  Желания болтать, а уж тем более выслушивать очередные шуточки, нет совсем. — Чё кислый такой? — Серьёзно интересуется Лёха, бесцеремонно заглядывая мне прямо в лицо. Похоже, мой хмурый вид его действительно зацепил. — Говорю же, нормально всё, — раздраженно выдыхаю, чувствуя, как внутри снова закипает весь накопленный за день негатив. — Просто заебался я уже у вас тут клоуном работать! Каждый считает своим долгом подъебать и поржать надо мной! Бесите все! Простите, не сдержался. Выпалил на одном дыхании, даже не подумав, что Лёха-то мне вообще ничего плохого сегодня не сделал. — А-а-а, ты над этим загоняшся... — Протягивает Хромой, удивленно вскидывая брови и лениво потирая затылок. — А я думал, из-за Мира кипишуешь. Дак хули ты внимания-то обращаш? Пора привыкнуть бы уже, тут норма така. Все свои ж, поржали и забыли, зла никто не держит. — Где-то я это уже слышал, — бурчу себе под нос, вспоминая слова Андреевича. И тут до меня долетает его первая фраза. — Стоп. А Костя тут при чём? — спрашиваю, резко поворачиваясь к Лёхе. — Ну, он тож загоняца из-за того, шо ты по съёбам скоро дашь, — начинает Хромой, но, видимо, вовремя прикусив язык, тут же торопливо съезжает с темы. — Не, ну эт не мои тёрки, базара нет, сами там решайте, чё к чему. Только собираюсь надавить на него сильнее и подробнее расспросить, но не успеваю. Дверь бани скрипит, и моё недоразумение — посвежевшее, с мокрыми после душа волосами и накинутым на плечи полотенцем — выходит на крыльцо. — Чё хотел? — Деловито спрашивает Костя, протягивая Лёхе руку для крепкого рукопожатия. — Дай тачку, в город сгонять над. Там у моей кипишь какой-то с предками, разъебались в пух и прах, хочу её к се пока заселить, от греха подальше, — поднимается на ноги Хромой, коротко объясняя суть своего внезапного визита. — Понял. Ща, погодь, ключи вынесу, — понимающе кивает моё озадаченное недоразумение и скрывается в глубине дома. Возвращается он буквально через две минуты, держа в руках массивную связку. И на ней висит брелок с логотипом Nissan. Ключи явно не от его старенькой девятки. Это становится интересно. — Дай-ка мне сигу, — протягивая связку, негромко говорит Костя. Лёха молча забирает ключи, лезет в карман олимпийки, достаёт пачку и протягивает моему, загадочному, недоразумению сигаретку. Костя подкуривает, затягивается и, не спеша, направляется к массивному деревянному гаражу, который стоит на отшибе двора. Заходит внутрь и с грохотом открывает вторые ворота — те, что выходят прямо на проезжую часть улицы. Хромой следует за ним. Проходит ещё пара минут, и тишину вечера нарушает солидный, глухой и мощный рокот хорошего японского движка. Из ворот гаража на пыльную дорогу плавно выкатывается новенького образца огромный, чистый, чёрный X-Trail. Я на крыльце аж челюсть роняю. — Эээ… ааа… — Только и могу выдать из себя, когда Костя возвращается во двор, задвигая ворота. — Это… это тоже твоя, что ли? — Но, — буднично так, словно речь идет о чём-то простом, отвечает мне это, полное сюрпризов, недоразумение. — А чего ты тогда на ней по деревне не ездишь?! — Резонно интересуюсь. — Ежу. Когда в город над. А по деревне лучше на девятке — тут подвеску не жалко, ушатать раз плюнуть по нашим колдоёбинам, — спокойно поясняет Костя. Подходит к калитке, за которой уже разворачивается Лёха, и бросает ему напоследок, — сатри, аккуратне давай там. Без косяков. — Обижашь, — доносится из окна Ниссана. — Пасиб, братка, выручил. Я наберу, как освобожусь. Машина плавно трогается и скрывается в сумерках, оставляя после себя лишь легкое облачко пыли. — Ахуеть… — Тихо шепчу себе под нос. Разворачиваюсь и возвращаюсь в дом, пытаясь переварить сразу всё: и внезапные открытия, и лехины загадочные слова про то, что Костя «загоняется» из-за моего скорого отъезда. Внутри всё переворачивается. Костя заходит следом, тихо прикрывая за собой дверь, и в наступившей полутьме коридора воцаряется тишина. — Устал? — Спрашивает моё внимательное недоразумение, усаживаясь на мягкий диван и аккуратно утягивая меня за собой. — Если только морально, — тихо вздыхаю, прикрывая глаза и полностью расслабляясь, пока тёплые Костины руки мерно и успокаивающе гладят меня по груди. — Думашь много слишком, прост, — негромко констатирует он, утыкаясь подбородком мне в макушку. — Наверное, ты прав, — соглашаюсь, хотя внутри отлично понимаю: не думать просто не могу. Слишком сложный, неподъёмный выбор сейчас передо мной стоит. Чтобы хоть как-то переключиться, цепляюсь за недавнее потрясение, — Кость… а давно у тебя вторая машина? — Неа, года полтора. А чё? — Да просто… это сколько же вам в полях платят, что ты и дом вон какой себе отстроил, благоустроил всё, ещё и машину такую купил? — Да не особ и много. Сто двадцать. Ну, хотя для деревни многовато, базара нет, — Костя пожимает плечами, отчего я легонько покачиваюсь вместе с его грудной клеткой. — Я прост помимо этого в Чите работаю ишо. — В смысле? Кем? — Даже глаза приоткрываю от удивления, пытаясь заглянуть ему в лицо. — Компы собираю. Ну, или ремонтирую, когда просят. И так, по мелочи, бытовку всяку. Да я и не трачу сильно-то. Так, по минимуму обустроил всё, чтоб чисто легче жить было. Потому что после работы и так заёбанный приходишь, а тут потом ишо и по дому хуячить — не камельфо, кароч. А так я большу часть убираю, квартиру хочу купить. — И много уже накопил? — Ну, нормально так. На однушку в центре точно хватит. — А чего не купишь тогда? — Мне двушка нужна, — просто объясняет он. — Я сначала хотел дом эт продать да добавить, а потом передумал. Баб Машу оставлять не хочу, старая она уже, мало ли чё. Да и прикольнее летом в деревне жить, чем в бетонной коробке париться. — А как ты в полях работать будешь, если в городе квартиру купишь? — Дак у меня сезонная работа, с апреля по октябрь. А там другие потом остаюца, технику к новому сезону готовят, ремонтируют. У меня зимой лафа, в городе в основном торчу, работаю. — А, понятно... — Да я пока и не собирался переезжать-то насовсем. Квартира — не дом, её и оставить пустовать можно, или сдавать пока. — Ну, тоже как вариант, — отвечаю на полном автомате, а у самого внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Лежу, слушаю его ровное сердцебиение и гоняю в голове одну и ту же горькую мысль: «И на кой чёрт я ему вообще сдался?»  У недоразумения моего совершенного вся жизнь по полочкам разложена. Есть чёткие планы, реальные цели, которых он добивается сам, своими силами. Не то что я — привык всё через мамочку с папой получать. Костя — серьёзный, амбициозный парень, вполне себе самостоятельный и по-взрослому рассудительный, несмотря на наш практически одинаковый возраст. А я на его фоне — как комнатное растение. — Кста, прикинь, нам сёдня новые комбайны подогнали, — вдруг с искренним, чисто мальчишеским восхищением прерывает тишину Костя. — Эти, канеш, побаще бут, там понавороченнее всё, чем в старых-то. Кондёр нормальный стоит, электроника. — Снимешь завтра на видео? Мне теперь тоже интересно, — прошу его.  И, заметьте, прошу абсолютно искренне. Мне действительно хочется посмотреть на эти огромные махины, которые вызывают такой чистый восторг у моего обычно сдержанного, а сейчас такого радостного недоразумения. — Без б, — отвечает он, мягко целуя меня в в висок. — Те удобно так лежать? — Но, — на чистом автомате выдаю и прыскаю, тихо начиная смеяться. — Чё ты ржешь? — Костя улыбается, легонько щекоча мой бок. — Да просто сейчас подумал о том, что я на твоём фоне самым натуральным, карикатурным мажором выгляжу. — Почему это? — Ну, у меня-то все бабки — родительские. И я в Москве всегда ими так кичился, демонстрировал всем, типа, смотрите, какой крутой, упакованный и богатый. Хотя по факту это даже не мои деньги, я палец о палец не ударил. А ты другой. У нас вроде и разница-то в возрасте всего ничего, а между нами такая пропасть… Ты на всё сам заработал, делаешь всё своими руками. При том, что пашешь почти сутками, ещё и мастер на все руки, — поясняю ему, и от собственных слов мне становится так тошно и грустно, что голос начинает предательски подрагивать. — И вот тут возникает логичный вопрос: и нахуя я тебе вообще сдался? Где ты — и где я… Я же рядом с тобой вообще не стою́ и ничего не стóю. Костя резко замирает. Его рука перестает гладить мою футболку. Моё недовольное чудо в секунду становится пугающе серьезным. Он приподнимается на локте, заставляя меня посмотреть на него. — Ты чё, Паш? Ёбнулся совсем? Чё за хуйню ты ща несёшь? — Его голос звучит непривычно строго, даже жёстко. — Придумал, бля, чё сравнивать! Рос бы ты в деревне — тож бы всё делать умел, жизнь бы заставила. Рос бы я в твоих условиях — тож бы, скорей всего, хуй на всё забил. Типа, нахуя учица чему-то и корячица, если за тя всё и так сделают? Тут скорее проёб предков, что вовремя к жизни не приучали, в теплице держали. Поэтому кончай загоняца по хуйне. Если я с тобой — значит, нужен. Понял? Будь девчонкой в какой-нибудь дешёвой мелодраме, я бы на этом моменте уже разрыдался в три ручья от избытка чувств. Твою мать, да мне и сейчас, если честно, нереально охота пустить слезу, но это будет уже пиздец как позорно и не по-мужски.  Просто до конца не могу уложить в голове: за какие такие заслуги мне достался этот невероятно понимающий, чертовски идеальный во всём парень?! — Кость… — как-то совсем тихо, едва слышно зову его. — Мм? — А это будет… слишком эгоистично с моей стороны, если я предложу тебе поехать со мной? Ну, учитывая, что у тебя тут уже вся жизнь налажена, цели… — Куда поехать-то? — Не понял он. — В Англию. Со мной. Костя на секунду зависает, а потом тихо, как-то беззлобно смеется, снова укладывая меня к себе на плечо. — Ты чё, Паш… Кака Англия? Чё я там делать-то буду, ёптыть? Я ж ни языка их не знаю, ни менталитета. — Да… Что-то я совсем затупил, прости, — глухо и грустно отвечаю, утыкаясь лбом в его шею. — Просто… я не знаю. Я правда слишком много думаю. — Паш, — недоразумение моё вздыхает и прижимает меня к себе чуть крепче. — Еслив ты ща думашь о том, ехать учица или нет — то смело выбирай первое. Говорю те как есть. Такой шанс в жизни не всегда выпадат, тем более в нынешней-то обстановке в мире. Чё те тут ловить? Над ехать. — Я не хочу без тебя… — Шепчу ему в шею, и это, пожалуй, самая честная фраза за всю мою недолгую жизнь. — Дак я никуда и не деваюсь, — успокаивает меня Костя, размеренно поглаживая по груди. — Да и мы вроде не в пещерном веке живем, связь имееца. Видеозвонки, вся хуйня. Справимся. Я тож не хочу, — как-то тяжело, со свистом вздыхает он, и в этом вздохе проскальзывает столько запрятанной глубоко внутри боли, что мне становится страшно. — Лан, падём спать. Вставать рано завтра. — Мы не договорили! — Упрямо возвращаюсь к теме, отстраняясь от него и резко переворачиваясь на бок, чтобы видеть его лицо в сумраке комнаты. — У нас ишо бут время всё обсудить, — мягко, но настойчиво отрезает Костя, наклоняется, быстро, но крепко целует меня в губы, пресекая любые возражения, поднимается с дивана и уходит в спальню. Теперь я точно, на все сто процентов уверен: моё недоразумение тоже очень сильно парит мой скорый отъезд. Просто он слишком правильный, чтобы эгоистично держать меня за рукав и портить мне будущее. Он никогда не скажет мне в лицо: «Останься со мной».  А получатся ли у нас вообще отношения на расстоянии через тысячи километров и часовые пояса? Эта мысль вызывает у меня огромные, удушающие сомнения. Кое-как поднявшись с дивана, плетусь следом за ним в спальню. Костя к этому моменту уже расстелил кровать и теперь стоит в одних боксерах, дожидаясь меня. — Падай давай, липучка, — тихо ворчит он, поворачиваясь ко мне с едва заметной теплой улыбкой. Молча скидываю шорты и послушно ложусь к стенке, забираясь под легкое одеяло. Терпеливо караулю взглядом каждую секунду, пока укладывается моё красивое, невыносимое недоразумение.  Как только Костя тяжело опускается на матрас, тут же, не теряя ни мгновения, придвигаюсь вплотную. Чуть ли не полностью залезаю на него сверху, как преданный коала, намертво окольцовываю его руками и ногами, укладывая голову прямо на его широкую, горячую грудь. Мне нужно чувствовать, что он здесь. Сейчас. — Сладких снов, Коть, — шепчу ему, оставляя лёгкий поцелуй на шее. — Доброй ночи, Паш, — глухо отвечает Костя, крепче сжимая меня в своих медвежьих объятиях и утыкаясь носом мне в висок. Усталость этого безумного, сумасшедшего дня, тяжесть навалившихся бушующих мыслей и страх перед будущим резко бьют по голове бетонной стеной. Глаза закрываются сами собой, и почти мгновенно, проваливаясь в глубокий сон, отключаюсь. — Как же мне тя отпускать-то… — Где-то на самой далекой, затухающей периферии моего сознания, сквозь подступающую темноту, доносится его тихий, едва различимый, полный отчаяния шёпот. ••••••••••••••••••••••••• Нежнейшая видео- сцена вечера уже в тгк:) Ссылка в примечании:)