🌻Поляна🌻

— Ща в курилку зарулим, посидишь пока там, покуришь, а я тя оставлю — на планерку над сгонять, — инструктирует меня моё недоразумение, паркуя свою повидавшую виды «девятку» у кирпичных построек. С любопытством вытягиваю шею, разглядывая местную локацию. Ну, как я понял из Костиных скупых объяснений, это что-то наподобие центральной усадьбы или огромного современного колхоза.  Масштабы, конечно, поражают воображение городского жителя: тут у них в одной куче и гигантские ремонтные мастерские, из которых доносится глухой лязг железа, и длинные ангары, и какие-то офисные домики с пластиковыми окнами, и даже местная столовая, откуда умопомрачительно пахнет свежей выпечкой и жареным луком (фу-бе, ладно, лук вычеркиваем, но запах теста классный). — А ты надолго туда? — лениво интересуюсь, поправляя пластырь, которым мы сегодня утром заменили бинты. — Та не, на часик, — абсолютно спокойно, как о чем-то само собой разумеющемся, отзывается он. — Сколько?! — Моему возмущению нет предела настолько, что аж подпрыгиваю, округлив глаза. — Мне в курилке целый час сидеть?! Ты издеваешься? — Ну да. А чё ты гундишь-то? Сам ж хотел в поля, — Костя поворачивается ко мне и так обезоруживающе, заразительно улыбается, что вся моя заготовленная тирада про права человека моментально летит к чертям. — А поцелуешь? Тогда подожду, — тут же включаю режим профессионального коммерсанта, пытаясь устроить наглые торги.  Ну а что? Вокруг в радиусе пяти метров ни души, стекла у машины затонированы — значит, короткий, быстрый поцелуй вполне легален и безопасен. Костя снова тяжело вздыхает. Этот мученический вздох, кажется, теперь стал его стандартной, базовой реакцией на любые мои капризы.  Но, вопреки своему напускному ворчанию, он подается вперед, бережно берет меня за подбородок и целует. И это, блять, вообще ни разу не короткий и не нежный поцелуй, как я планировал! Недоразумение сразу берет инициативу, углубляет поцелуй, настойчиво переплетаясь со мной языками, вышибая из легких остатки кислорода.  А я в очередной раз ловлю себя на одной сумасшедшей, неотвязной мысли: каждый его поцелуй ощущается мной как самый первый.  Вот знаете это дурацкое, щемящее, ни с чем не сравнимое чувство, когда ты осознаёшь, что сегодня вы поцелуетесь. Ходишь неприкаянный весь день перед тем самым важным, решающим свиданием в твоей жизни, дико волнуешься, перебираешь в голове фразы, у тебя коленки подгибаются от предвкушения… а потом случается это долгожданное касание губ, и тебя просто помножает на ноль.  В голове взрываются салюты, по телу сплошной лавиной пробегают то ли ледяные мурашки, то ли обжигающее тепло, а внизу живота все так сладко, тягостно и туго скручивает, что тебя натурально прямиком выносит с земной орбиты. Вот абсолютно каждый поцелуй моего невозможного недоразумения я проживаю именно так.  И боги, сейчас на полном серьезе готов целоваться с ним в режиме двадцать четыре на семь, без перерывов на обед и сон, и это вообще ни разу не шутка.  Я только сейчас начинаю с ужасом и восторгом осознавать, что рядом с Костей превращаюсь в какого-то ненасытного тактильного маньяка.  Мне физически хочется прилипнуть к нему, врасти под кожу и никогда, слышите, вообще никогда не отходить ни на шаг. Касаться каждого миллиметра его тела, чувствовать его запах, слушать этот низкий голос. Этот тракторист деревенский меня просто без ножа режет, с ума сводит окончательно! — Сё, харе, падём уже, — Костя аккуратно отстраняется, обрывая мой ментальный полет, и первым выходит из машины.  Опять лишил меня удовольствия на самом интересном месте, кайфалом несчастный! Обреченно, шумно выдыхаю, пытаюсь наспех пригладить растрепавшиеся волосы и покорно следую за ним. На проходной Костя деловито предъявляет пластиковый пропуск, о чем-то коротко переговаривается с усатым охранником, и они оба внезапно начинают негромко, дружно смеяться. Меня, разумеется, тут же посещает железобетонная мысль, что они перемывают косточки конкретно мне.  Ну а как иначе? Естественно, мне! Да, я центр Вселенной, абсолютное солнце этой галактики, и всё в этом мире крутится исключительно вокруг Павла Алексеевича! Кому не нравится — можете тихо поплакать в сторонке, разрешаю. Заходим на внутреннюю территорию базы, и я, мягко говоря, просто ахуеваю.  Одно дело — смотреть картинки в интернете или мельком видеть комбайны из окна поезда, и совсем другое — оказаться внутри этого стального царства. Я в своей жизни никогда так близко не видел современную сельскохозяйственную технику.  А она тут повсюду: монструозные сеялки, навесные плуги, импортные зеленые тракторы с зеркальными стеклами, комбайны с какими-то жуткими шипастыми жатками — и они, сука, пиздец какие гигантские!  Нет, я, конечно, гипотетически знал, что они большие, но в моей голове эти масштабы были раза в три скромнее. Чувствую себя лилипутом в стране брутальных великанов. Недоразумение моё уверенно ведет меня за угол длинного кирпичного склада, к местному закоулку, оборудованному под курилку.  И когда мы подходим ближе, внутренне сжимаюсь: на деревянных лавочках под навесом, в окружении дыма, сидят здоровые, закаленные суровым временем и тяжелым трудом мужики. Настоящие сибирские работяги с мозолистыми ручищами и цепкими взглядами.  Я на их фоне со своими аккуратными чертами лица, модным луком и извечной худобой… даже не знаю, как себя обозвать. Слов в русском языке таких еще не придумали! Сплошной сюрреализм. — Дароф, мужики! — весело и громко приветствует компанию мой чудо тракторист, поочередно обходя лавки и крепко пожимая каждому руку. — Дароф, Костян! — отзывается один из них, самый массивный, в замасленной кепке, пристально уставившись на меня. — А эт чё за чудо природы с тобой? Ты де его надыбал? Ух, как мне в эту секунду хочется ему ответить! Прямо язык чешется съязвить что-нибудь фирменное, высокомерное — и кто я вообще такой, чтобы отказывать себе в удовольствии поставить на место деревенских юмористов?  Уже демонстративно набираю в грудь воздух и открываю рот, готовясь выдать порцию элитного яда, как вдруг натыкаюсь на прямой, умоляющий и полный паники взгляд Кости. Он, кажется, тоже моментально просек траекторию моих мыслей и понял, что молчать я не намерен. Ну ладно, ладно… Что только не сделаешь ради любимого парня.  Да и, если честно, чисто прагматически: получить удар от такого колоритного дядьки мне бы очень не хотелось — он же для меня сразу окажется похоронным, меня потом по этой курилке по частям собирать будут.  Но это ладно, мелочи, в основном, конечно, я героически промолчу исключительно из-за Кости. Не хочу создавать парню проблемы на работе.  Ну, вы поняли, ага. — Дак эт внук бабы Мани, с Гагариной улицы, — спокойно берет удар на себя моё недоразумение, щелкая зажигалкой. — Паха звать. Из Москвы приехал погостить. — Погодь… Сын Лёхи Бугра, шо ль? — внезапно вклинивается в разговор второй мужик, постарше, удивленно приподнимая густые брови. — Но, — коротко подтверждает мой Костя, глубоко затягиваясь сигаретой.  Молча следую его примеру, стараясь действовать как можно непринужденнее. — От те на… — начал искренне изумляться третий работяга, предаваясь ностальгическим воспоминаниям и качая головой. — С Лёхой-то ваще даж рядом не стоит, так сразу и не скажешь, шо сын его родной. Бугор-то в его годы, ебать, каков был! Здоровый, бравый такой, плечистый, видный из ся! Мужик мужиком! И шея как у быка, хуй сломашь! А этот он… хлупик какой-то. Одним ударом перешибить можна! — Я просто в маму пошел, — тихо, сквозь зубы отвечаю, изо всех сил стараясь удерживать на лице вежливую маску. Господи, это просто треш какой-то! Я на этой базе нахожусь от силы минут десять, а меня местные уже успели знатно забуллить! Что за токсичные люди? — От на мамку боше похож, точняк! Глаза таки же, бравиньки, чисты! — вдруг добродушно смеется четвертый мужик, и в его голосе, слава богу, уже нет издевки, скорее какая-то старческая теплота. — Попуститесь уже, засыпали мальца сего! — наконец подал голос самый старый из них, которого все уважительно слушали, сидевший чуть в стороне. — Та лан те, Андреич, все ж свои, смехуёчки понимам, зла не держим, — оправдывается первый шутник, пуская густой дым под навес. — Мы-то мож понимам, а он — нет, — строго отрезает крутой мужик Андреевич, переводя взгляд на Костю. — Костьк, ты Паху тут в обиду не давай нашинским зубоскалам. Сам ж знашь, как в первы дни натужно в новом коллективе, покамись ко всему привыкашь. — Да ладно вам, всё хорошо, правда, — выдавливаю из себя самую очаровательную и невинную улыбку, на которую способен, мысленно молясь, чтобы они уже наконец закрыли эту тему и забыли про мое существование. — Я же прекрасно понимаю, что это всё просто шутки. Юмор у вас тут… колоритный. — А чё, Михалыч тут уже? На базе? — Мой спаситель технично переводит разговор в рабочее русло, за что я готов мысленно поставить ему памятник. — Но, от аккурат перед вами на своем козлике причалил, — охотно отзывается Андреевич, сплевывая на землю. — Ходил тут туды-сюды, нервный шибко, аж искры летели. Опять, видно, баба его с утра весь мозг начисто вынесла. А я ему навстречу и ишо возми да и скажи под горячу руку: «Каво бегашь-то?! Бегат, бегат, уже сорокнадцать раз вокруг боксов пробежал, а толку мало!» Вся курилка моментально взрывается дружным, оглушительным хохотом. Мужики аж за коленки хватаются, а я стою с сигаретой и судорожно пытаюсь переварить услышанное. Мой прокачанный мозг зависает намертво. Так, стоп. Сколько-сколько это — «сорокнадцать»?! Это какое, блять, вообще числительное в словаре? Пятнадцать? Сорок? Или просто дохера? — Кароч, пизда нам сёдня на планерке, — сквозь смех подытоживает второй механик, туша бычок об урну. — Убежал к се в нору с паром из ушей. Ща рвать и метать бут за сю хуйню мелку. — Ну, погнали, хули, сдаваться, — вздыхает Костя, поднимаясь с лавки. Все мужики дружно, с кряхтением встают, на ходу поправляя кепки, подбадривают друг друга крепкими матерными словечками и продолжают отпускать соленые шуточки в адрес своего грозного начальника Михалыча. Моё молчаливое недоразумение, уходя вместе со всеми, на секунду задерживается, незаметно для остальных оборачивается ко мне, заговорщически подмигивает и одними губами, абсолютно беззвучно посылает мне воздушный поцелуй, после чего быстро разворачивается и догоняет толпу. Остаюсь в курилке один, провожая его взглядом и глупо улыбаясь, как последний кретин.  Ну ладно, ладно. Один час — это объективно не так уж и много. Посижу на лавочке, подышу относительно чистым воздухом, посмотрю на эти огромные тракторы.  Ради своего любимого, готов пережить даже часовую ссылку в колхозной курилке.

***

Думал, с ума сойду, пока этот бесконечный час в курилке просижу, ан нет. Тут, на удивление, обнаружилась магия чистой воды — мой замученный айфон поймал вполне приличный шустрый интернет. Локальное чудо, не иначе. На радостях сразу же забился в самый тихий угол деревянной лавки и уткнулся в экран, решив времени зря не терять. Снова открыл вкладки и принялся с маниакальным упорством штурмовать сайт Сент-Мэрис. Надо уже окончательно определиться со специальностью, да и над мотивационным эссе пора подумать всерьез. В сотый раз перечитал требования к поступающим, досконально изучил модули по выбранной специальности и завис на самом главном — структуре вступительного эссе. Это вам не школьное сочинение на тему «Как я провел лето в деревне», тут нужен тонкий, выверенный лоск, глубокая аналитика и щепотка здоровых амбиций.  Надо будет накатать что-то действительно классное, концептуальное и мощное, чтобы приемная комиссия там поперхнулась своим зелёным чаем и приняла меня без лишних вопросов. Мой интеллектуальный штурм прерывает донесшийся издалека гул голосов. О, ну наконец-то! Значит, эта изнуряющая планерка у грозного Михалыча доползла до своего логического финала.  Мужики гурьбой валят обратно в сторону курилки, обсуждая шефа на чистом матерном, вот только среди этого парада синих роб почему-то не наблюдаю силуэта своего любимого механизатора. Внутри сразу появляется нехорошее предчувствие. — Костяна Михалыч стопорнул в конторе, обожди малёха, — говорит мне Андреевич, дружелюбно кивнув.  Он привычным жестом щелкает зажигалкой, закуривая сигаретку, и к нему тут же с готовностью присоединяются остальные работяги. Вокруг снова завязывается ленивый мужской треп, но я в их разговоры даже не вникаю — сижу, тупо уставившись в одну точку, и все мои мысли заняты исключительно Костей.  Мне прям до зуда в одном месте стало интересно: зачем начальник его задержал? Неужели из-за меня? Ну мало ли, увидел из окна конторы постороннего на закрытом объекте, решил упрекнуть или вообще штраф выписать за нарушение какой-нибудь техники безопасности.  Да не, бред… Костя же не дурак, он бы сто процентов сказал мне, если бы со мной сюда нельзя было. Сказал же бы? Он ведь парень прямой, юлить не станет. Но долго покататься на качелях паранойи мне не дают — на горизонте наконец-то появляется моё недоразумение. И судя по его тяжелой, размашистой походке и выражению лица… дела у нас хмурые.  Костя идет, буквально впечатывая ботинки в землю, желваки так ходят, что об них орехи колоть можно. Злой как черт. — Чё каво он хотел-та? — наперебой интересуются мужики со скамеек. — Да пошёл гандон этот нахуй, — зло и резко бросает Костя. У меня аж сердце на секунду сжимается от неожиданности — боже, я его таким бешеным еще ни разу не видел. — Нихуя он кучеряво придумал! Я думал в поля сёдня поеду, а он меня на ремонт кинул! — продолжает лютовать мой тракторист, нервно дергая молнию на рабочей куртке. —  Да ишо и грит, за день всё сделашь, кровь из носу над сдать. Когда там, сука, ремонта минимум на два-три дня плотных! — Да-а, чё-та шибко башковитый он у нас сёдня, ишь, бля, разъерипенился, — со знанием дела поддакивает ему кто-то из мужиков, сочувственно качая головой. Я только глазами хлопаю, мысленно занося очередное колоритное словечко в свой внутренний словарик. Ну а что? Я ещё не до конца изучил весь этот их богатый местный лексикон, и некоторые метафоры до сих пор ставят меня в тупик, хотя общий градус пиздеца улавливаю отлично. — Пускай, бля, сначала хуй у лягушки найдет, а потом мне указыват, за скока ремонт делать! Ахуел, бля, в край! Где я ему за день два «Кировца» в одиночку починю?! Нашёл блять, сорокоручку! — Окончательно подытоживает свое злючее выступление моё чудо, затем резко разворачивается ко мне, немного смягчая взгляд, и коротко командует, — падём. Молча поднимаюсь с лавки, на ходу туша сигарету, и покорно семеню за ним в сторону массивных железных ворот главного ремонтного цеха.  Костя идет впереди, от него аж волны этой яростной мужской энергетики катятся, а я смотрю на его широкую спину и никак не могу отделаться от мысли, что он безумно горяч, когда злится. Захожу внутрь вслед за ним и буквально теряю дар речи, застывая на пороге. Мама дорогая… Передо мной в полумраке огромного ангара, посреди луж масла и разбросанных шестеренок, стоят два «Кировца».  Одно дело смотреть на них на улице, и совсем другое — здесь, под крышей. Размеры, я вам скажу, просто монументальные, подавляющие. Два огромных желтых динозавра из стали. Костя оглядывается на меня, оценивает мой притихший, ошарашенный вид, подходит к верстаку, с грохотом скидывает туда свою рабочую куртку, оставшись в одной серой, уже слегка засаленной футболке, которая обтягивает его мощные плечи, и кивает на небольшую деревянную пристройку в углу цеха, где за пыльным стеклом виднеется стол и какой-то старый продавленный диванчик. — Ты мож там, в каморке, на диване тихо посидеть, шоб под ногами тут не крутиться. Там почище. Перевожу взгляд с огромных, покрытых мазутом колес на своего хмурого парня. Мне становится так остро, до щекотки в груди жалко его в этой ситуации — он ведь так хотел сегодня в поле, сам весь горел этой работой, а его заперли в душном боксе вдвойне пахать. — Кость… Может, помочь чем-нибудь? — тихо спрашиваю, делая шаг ближе.  Плевать на то, что мы находимся в общественном, мать его, месте, плевать на всё — просто протягиваю руку и невесомо, самым кончиком пальцев касаюсь его руки, ласково оглаживая тыльную сторону ладони, чтобы хоть немного сбить это его раздражение. Чудо моё вздрагивает от этого короткого прикосновения, злость из его глаз немного испаряется, уступая место какой-то усталой нежности. Он на секунду перехватывает мои пальцы, коротко сжимая их в своей огромной мозолистой руке. — Покамись нет. Тут грязища одна, уделашься ишо, — негромко отвечает Костя, выпускает мою ладонь, берет тяжелый разводной ключ и, тихо, уже как-то привычно матерясь, ловко забирается на выступающую часть кировца. — Ладно, — бормочу себе под нос и покорно ретируюсь в этот богом забытый закоулок под гордым названием каморка. Опускаюсь на продавленный, пахнущий пылью диванчик, открываю на айфоне чистые заметки и честно пытаюсь выжать из себя хотя бы пару вменяемых абзацев для эссе.  Но в голову, как назло, не лезет абсолютно ничего путного. Буквы расплываются перед глазами, а все мысли с упорством возвращаются на пару метров назад — к одному конкретному, дико взвинченному человеку. — Паш, подай ключ на пятнадцать! — Резкий голос Кости бесцеремонно выдергивает меня из процесса важной жизнедеятельности, а именно — из унылых дум. — А где он? — интересуюсь, поднимаясь с дивана и оглядывая заваленный железками бокс. — На столе возле стены лежит, — доносится глухое ворчание. Подхожу к этому верстаку и — хоть убейте меня на этом самом месте — в упор ничего не вижу.  На засаленной деревянной поверхности царит хаос: куча каких-то ржавых болтов, гаек, разбросанных отверток и прочих непонятных мне металлических девайсов, а нужного инструмента среди этой свалки нет. — Нету тут ничего, Кость. Где он ещё может быть? — Разворачиваюсь в сторону трактора и вопросительно смотрю на парня. — В пизде, блять! Как зайдешь — налево! — раздраженно шипит он на меня, в один прыжок слазя с кировца. Костя в два размашистых шага сокращает расстояние между нами, буквально оттесняя меня плечом от верстака. Зло шарит глазами по этому железному беспорядку и уже через секунду легким движением выуживает из-под какой-то тряпки нужный ключ. — Глаза в следующий раз лучше разуй, — процеживает он сквозь зубы и, резко отвернувшись, уходит обратно к своему стальному монстру. А я так и остаюсь стоять у стола с открытым ртом, чувствуя, как к лицу приливает горячая волна чистого шока. Это что вообще сейчас за претензии были? Что за тон дворового гопника? Как будто я, блять, с рождения знаю, где у них тут что находится, или обязан наизусть помнить топографию их верстаков! Хорошее настроение, коего и так было немного, моментально испаряется. С самым недовольным лицом, на какое только способен, оскорбленный в лучших чувствах, демонстративно ухожу обратно в каморку.  Всё, финита ля комедия. Разговаривать с этим агрессивным чудовищем я сегодня больше вообще не намерен. Пусть сам со своими железками целуется. Проходит буквально минут пять гробовой тишины, прерываемой только яростным стуком металла о металл, как Костя снова зовет меня по имени. — Чё надо? — недовольно бурчу, медленно выползая из своего убежища и останавливаясь на безопасном расстоянии. — Залазий давай, поможешь мне сверху, — уже спокойнее, но всё еще приказным тоном говорит моё недоразумение, кивая на открытый капот. Скептически оглядываю кировец, мысленно примеряя степень тяжести потенциальных телесных повреждений, если вдруг эпично навернусь с этой верхотуры, и, кое-как перебарывая внутренний страх, забираюсь по железным выступам наверх. — Чё делать-то надо? — неприветливо уточняю, стараясь не смотреть вниз. — Кароч, держи вот эт хуйню, пока я снизу прикручивать буду. Тока ровно держи, понял? Следи, шоб не сползала в сторону, а то придется потом весь мотор опять разбирать, — объясняет мне моё сердитое недоразумение, указывая на увесистую стальную деталь. Честно, без понятия, как эта запчасть называется по паспорту, да и спрашивать у Кости сейчас нет ни малейшего желания — он и так бешеный какой-то. — Понял, — коротко киваю и намертво обхватываю холодный металл двумя руками. Мой злюка тут же отходит на противоположную сторону и глубоко наклоняется в недра открытого капота. — Держишь? — доносится до меня его глухой голос. — Да. — Ровно? — Да, — отвечаю, изо всех сил стараясь контролировать положение детали, хотя руки от напряжения уже начинают мелко подрагивать. — Точно ровно? — Точно! — Сё, можешь опускать. Ща проверю, — командует наконец Костя, быстро вытирает испачканные мазутом ладони о тряпку, ловко спрыгивает с капота и запрыгивает в высокую кабину трактора.  Секунда — и он пытается завести этого желтого здоровяка. Двигатель натужно чихает, кашляет, но не схватывает. Костя пробует еще раз, потом третий, четвертый… Все попытки запустить мотор оказываются абсолютно тщетны. Трактор мертв. И в этот момент у меня внутри появляется очень нехорошее предчувствие. Четкое такое ощущение, что я, несмотря на все свои старания, где-то крупно накосячил.  Костя молча, с пугающей тишиной выбирается из кабины и лезет обратно наверх, к мотору. Решив не искушать судьбу, оперативно сползаю по лесенке на бетонный пол — от греха подальше. — Ну ебаный рот, Паш! — яростно цедит недоразумение сквозь зубы, глядя на сместившуюся деталь. — Я ж те, блять, русским языком сказал: ровно держи! Ты чё, сука, даж с таким простым заданием справиться не можешь?! Пиздец какой-то, ну! — взрывается Костя, всплескивая руками. — Тон смени! — мгновенно вскипаю в ответ, и обида тяжелым комом подступает к горлу. — Я вообще-то не обязан знать, как устроены твои дурацкие тракторы, и как тут что делать! — Да ты ваще ничё делать не умешь! Ты как дожил-та до своих лет, а? Тепличный! — летит в меня злая, несправедливая фраза. — Ну нет! Я не намерен это слушать! — выкрикиваю, чувствуя, как голос дрожит от несправедливости. — Если у тебя дерьмовое настроение из-за твоего начальника, то не нужно на других кидаться, как собака бешеная! Отыгрывайся на ком-нибудь другом! — Паш… — в его голосе на секунду проскальзывает что-то похожее на замешательство, но меня уже понесло. — Не хочу тебя слушать! Пойду лучше по территории погуляю, а тебе настоятельно советую остыть и успокоиться! Вообще не дожидаясь, что он мне там попытается сказать вдогонку, резко разворачиваюсь на пятках, с силой толкаю тяжелую железную дверь бокса и пулей вылетаю на улицу. Ноги сами несут меня обратно в сторону курилки.  Тоже мне, мастер на все руки нашелся! Пусть теперь сидит там один и сам на себя орет, сколько влезет.  Держал я, видите ли, неправильно! Да пусть вообще спасибо скажет, что я со своими содранными мозолями полез на этот чертов капот ему помогать! Неблагодарное, злющее недоразумение!

***

Буквально вбегаю в курилку, дыша как загнаный олень, и с размаху падаю на деревянную скамейку, скрестив руки на груди. Зубы до сих пор поджимает от злости! Андреевич, который всё так же неторопливо курил, щурясь на солнце, медленно поворачивает ко мне свою седую голову. Увидев мою перекошенное лицо, он добродушно усмехается, пуская дым колечками. — Ты чё такой смурной, Паха? — басит он, разглядывая меня. — На те прям лица нет. — Да Костя ваш… ни за что наехал! — вскипаю, активно жестикулируя своими ладонями. — Попросил помочь, я полез, держал эту дурацкую железку, как мог! А у него трактор не завелся, и он на меня гнать начал! Мол, я ничего не умею, тепличный! Собака бешеная, честное слово! У самого настроение дерьмо из-за начальника, а крайним меня сделал! Андреевич сначала замирает, а потом ка-а-ак зайдется в хохоте, аж закашливается. Он хлопает себя ладонью по колену, а я сижу и оскорбленно хлопаю глазами. Нормально вообще? Меня тут морально уничтожили, а местный аксакал со смеху помирает! — Ой, не могу, собака бешена! — отсмеявшись и утерев выступившую слезу, качает головой Андреевич. — Лан те воспаляца, мы все таки апосля планёрки. Костька парень горячий, но отходчивый. Ща в железках поковыряца, пар выпустит и сё чин чинарём бут. Недовольно бурчу под нос, надув губы, но внутри немного отпускает. Ладно, может, и отпустит его. Но извиняться он у меня будет долго, это я ему гарантирую! — Слышь чё, малец, а чё те в этом душном боксе торчать да мазутом дышать? — Андреевич тушит бычок и хитро смотрит на меня. — Давай с нами в поле? Развеешься хоть, настояшу работу позыришь, а то Костька запер тя в четырех стенах. Тут же оживляюсь. В поле? К солнышку, подальше от злого чудовища и его мертвого кировца? Да это же идеальный план! — Прекрасная идея! — Соглашаюсь, резво поднимаясь со скамейки. — А что мы там делать-то будем? — Дак дело нехитро, — подмигивает Андреевич. — Сёдня междурядку делать бум на подсолнухах. Падём к проходной, как раз пазик щас мужиков развозить бут. Через десять минут мы уже вовсю трясемся в каком-то раритетном, дребезжащем уазике в компании суровых местных мужиков.  Этот адский аттракцион подпрыгивает на каждой кочке с такой силой, что я реально пару раз едва не пробиваю укладкой потолок. Но, как ни странно, меня даже упадок сил не берет — наоборот, внутри просыпается какой-то дурацкий азарт. А когда наконец перевожу взгляд на окно, у меня натурально пропадает дар речи.  Ладно, признаю, забайкальская природа — это просто какой-то запредельный, чистый визуальный экстаз.  Масштабы такие, что столичная кукушка готова улететь в теплые края.  Бескрайние холмы, которые мужики авторитетно зовут сопками, уходят куда-то за край горизонта и выглядят так, словно их обтянули дорогущим зеленым бархатом.  Прямо по этим склонам разбросаны нереальные, нежно-розовые облака цветущего багульника. Боги, этот контраст с пронзительно-синим, глубоким небом выглядит настолько нереально, будто я внутри какого-то дорогущего фильма, а не в раздолбанном автобусе. Солнце херачит на полную мощность, заливая весь этот простор жидким золотом.  Из открытого, бешено вибрирующего окна мне прямо в лицо врывается сумасшедший, хмельной ветер. Он пахнет горькой полынью, свежей травой, раскаленной землей и какой-то абсолютно звенящей свободой.  За нашим уазиком шлейфом вьется стена пыли, а у меня внутри лавиной нарастает такое странное, до мурашек глубинное чувство восторга, что все мои обиды на злющее недоразумение моментально кажутся такой мелкой, ничтожной мышиной возней.  Эту землю невозможно измерить моими московскими мерками, она просто сбивает с ног и обнуляет всё лишнее.

***

Минут через тридцать автобус тормозит у кромки колоссального по своим размерам поля. Мы выходим, и Андреевич ведет меня к стоящему на перекуре трактору — этот поменьше Костиного монстра, но тоже внушает уважение. — Давай, залазий внутрь, покамись, — командует Андреевич. Ловко забираюсь в кабину, усаживаюсь на пассажирское сиденье и с интересом разглядываю кучу кнопочек и рычагов. — Я щас культиватор сзади проверю, лапы подтяну и залезу, — кричит мне он снизу и уходит за трактор. Через пару минут шумно запрыгивает в кабину, занимает водительское кресло и уверенно хватается за руль. — Ну, с Богом. Двигатель весело урчит, трактор плавно трогается с места, и мы, грациозно покачиваясь, выруливаем прямо в поле, заезжая колесами ровно между зелеными рядами каких-то посадок. Андреевич рулит уверенно, а я сижу рядом и во все глаза наблюдаю за процессом. Через какое-то время он косится на меня и улыбается в усы. — Ну чё, Пашка, скучашь? На, держи руль, попробуй сам направить. Тока держи прямо, по рядкам. — А можно?! — у меня аж глаза загораются. Осторожно перехватываю большой руль ладонями.  Блин, это просто нереальный восторг! Многотонная махина слушается малейшего движения моих рук. — А от тут, сари, кнопочки. От эта за скорость отвечат, эта гидравлику включат… Нажми он ту, зелену, попробуй. — Андреевич параллельно показывает мне панель. Чувствую себя богом этой машины, не меньше. Тыкаю на кнопочки, трактор как-то по-новому гудит, я в полном экстазе, улыбка до ушей.  И тут, чисто на волне этого детского восторга, моя заклеенная ладонь случайно задевает какой-то большой тумблер сбоку. Клац! Сзади раздается громкий металлический скрежет и свист гидравлики. Испуганно оборачиваюсь и вижу, как огромная железная рама культиватора сзади с шипением поднимается высоко вверх.  А трактор-то идет вперед! И за нами остается идеальная полоса земли… правда, абсолютно необработанная, заросшая густой сорной травой, которую железные лапы больше не срезают. — Ой… — у меня внутри всё мгновенно обрывается, а сердце уходит в пятки. — Что это? Я, кажется, что-то нажал… Что делать?! Андреевич бьет по тормозам. Трактор замирает. Мужик медленно оборачивается, смотрит назад на этот кошмарный пропуск, а потом переводит на меня абсолютно серьезный, не предвещающий ничего хорошего взгляд. На его лице нет ни тени прежней добродушной улыбки. — Ну всё, Паха… Это пиздец, — очень весомо, глухо произносит он. — Это ж брак. Михалыч за тако с потрохами сожрет. Терь тока вручну там проходить, сорняки эти выдирать, шоб посевы не забило. Округляю глаза до размеров пятирублевых монет. Вручную?! Полдня?! Мои содранные ладони начинают болеть от одной только мысли об этом. — В-вручную?.. — заикаясь, переспрашиваю. Андреевич сохраняет железобетонную серьезность. Он молча открывает дверь кабины, спускается по ступенькам вниз и поворачивается ко мне. — Раз накосячил, Пашка, те и исправлять. Вылазий. Он там, с самого начала пропуска, бери и рви траву руками. Давай, реще, а то начальство как нагрянет… — Сухо произносит он. У меня внутри всё просто рушится. Ну за что мне этот день?! Сначала Костя, теперь это колхозное унижение!  Опустив голову ниже плеч, чувствуя себя самым несчастным человеком на планете, уныло выползаю из кабины. Волочу ноги по рыхлой земле, подхожу к началу этой злосчастной заросшей полосы. Вздыхаю, наклоняюсь и хватаюсь своими больными руками за первый попавшийся здоровый сорняк. Тяну. Ни-ху-я.  Земля сухая, корень сидит намертво. Упираюсь ногами, дергаю изо всех сил — трава просто ломается в руках, оставляя корень в земле, а пластырь на ладонях начинает неприятно намокать от сока сорняков.  Пробую еще раз, пытаюсь подцепить пальцами, но пластырь скользит, ничего не получается, злюсь, чуть не плачу от бессилия и этой дурацкой несправедливости. И вдруг сквозь мое пыхтение и сопение до меня доносится какой-то странный звук со стороны трактора. Похоже на… сдавленный смех? Резко выпрямляюсь, вытираю пот со лба предплечьем и оборачиваюсь.  Андреевич стоит на подножке кабины, согнувшись пополам от хохота. В руках у него зажат старенький смартфон, на который он вовсю снимает мои эпические страдания с сорняками, заливаясь самым бессовестным, громким деревенским смехом. — Ой, не могу! — покатывается старик, едва удерживая телефон. — Ну чисто артист! Как ты его тянешь-то, как репку в сказке! Лана, хорош, Паха, отойди в сторону, пока окончательно маникюр свой не испортил! До меня не сразу, но доходит. Он… он просто стебался надо мной?! Разыграл как последнего лоха?! Всё! Звание «крутого мужика» я у него забираю! Тяжело дыша и едва сдерживая подступающее возмущение, покорно отхожу на пару метров в сторону, топчась на зеленых листьях. Андреевич, продолжая ухмыляться, шустро запрыгивает обратно в кабину.  Трактор глухо рычит, мужик легким щелчком тумблера поднимает культиватор выше, включает заднюю передачу и мастерски сдает назад. Машина с легкостью, за пару секунд, проходит по новой весь мой необработанный, заросший участок, превращая сорняки в труху и оставляя после себя идеально чистую, черную дорожку. Стою посреди этого поля, заляпанный землей, с заклеенными мозолями, и меня просто накрывает лавиной яростного возмущения. Да что за день-то такой?! Один в боксе орет как бешеный, второй в поле видео приколы снимает! Нелюди какие-то! Андреевич останавливается ровно напротив меня, с гидравлическим пшиком глушит мотор и толкает массивную железную дверь. — Прыгай давай, над дальше ехать, время-то идет! — выкрикивает он из кабины, вытирая рукавом пот со лба. — Да не, спасибо, я лучше тут, на земельке подожду, — демонстративно надув губы и всё еще отчаянно обижаясь на этот его конченый пранк с сорняками, отвечаю. — А то опять что-нибудь не то нажму, и вы меня заставите всё поле зубами выгрызать. — Как знашь, дело хозяйско, — абсолютно равнодушно пожимает он плечами, даже не думая меня уговаривать. — Ты тока сари, в траву высоку сильно-то не лезь, на дорогу выходи. А то у нас тут клещи энцефалитны ковром кишат, да и змеи, особенно щитомордник, вовсю выползат на солнце погреца. Кусанут — до больнички довезти не успем. У меня внутри всё моментально леденеет, а остатки гордости испаряются со скоростью звука. Клещи?! Змеи?! Щито-кто, блять?! — Знаете… Я, пожалуй, всё-таки с вами поеду. Просто тихонько в уголочке посижу, обещаю руками вообще ничего не трогать! — Тут же, напрочь забыв про все свои экзистенциальные обиды, бросаю затею оставаться один на один с этой забайкальской фауной. Мне моя молодая, красивая жизнь вообще-то еще очень дорога! Не хотелось бы отправиться на свет иной таким максимально дебильным и неэстетичным способом — загрызенным местными насекомыми посреди подсолнухов. Андреевич только победно, довольно усмехается в свои седые усы, прекрасно просчитав мою реакцию, и двигается на сиденье, пропуская меня обратно в спасительное, изолированное нутро трактора. — Щас, кароч, ишо два захода сделам тудой-сюдой и на обед падём, — хитро улыбаясь в свои густые усы, объявляет мне Андреевич и с полоборота заводит ревущий мотор. Мысленно устраиваю внутри себя небольшое праздничное шоу с конфетти. Обед! Боги, если обед — значит, мы наконец-то свернем эту полевую лавочку и поедем на базу.  А на базе, как внезапно выяснилось, очень даже неплохо. Особенно в ремонтной мастерской. И особенно — сидеть на пыльном диванчике в каморке, пока в паре метров от меня суетится одно конкретное хмурое недоразумение. А самое главное — там, на базе, нет никакой смертоносной фауны!

***

Вот что я вам скажу, мои дорогие подписчики невидимого блога: если вы когда-нибудь волею судеб окажетесь в Забайкальском крае, то абсолютно все предложения в числительных выражениях, которые вам говорят местные, смело умножайте минимум на два! А лучше на четыре. Потому что «два раза туда-сюда» в исполнении Андреевича на забайкальском диалекте превращаются в пять, мать его, бесконечных круга по этому зеленому аду!  Я так заебался сидеть в этой вибрирующей консервной банке, что у меня, кажется, позвоночник медленно осыпался прямо в трусы, а спина просто отваливается. Всё, официально заявляю: никаких больше полей, Павел Алексеевич умывает руки! Кое-как, с божьей помощью и на честном слове досиживаю этот последний гребаный заход. Едва трактор замирает, я, с просто неописуемым облегчением, чуть ли не рыбкой выпрыгиваю из кабины на твердую землю, судорожно выпрямляя затекшую спину и со стоном потягиваясь.  Андреевич тем временем деловито топает к задней части трактора, осматривая лапы культиватора на предмет налипшей грязи. И тут у него в кармане робы оглушительно надрывается мобильник. Господи, а песня-то на рингтоне какая древняя, просто кошмар, эпоха раннего палеолита! — Слухаю, — басит старик, поднося трубку к уху. На секунду воцаряется тишина, он внимательно слушает собеседника, а потом косится на меня и понимающе ухмыляется: — Со мной, но. Куда он денеца. Мож ему набрать, связь тут на ща не моросит, ловит намана. Но, давай, — Андреевич сбрасывает вызов и, уже уходя в сторону стоящей неподалеку строительной бытовки, бросает мне через плечо указания: — Как покалякашь, в тот вагончик придешь, обедать бум. — Хорошо, — бросаю вдогонку, на ходу выуживая из кармана вибрирующий айфон. На экране высвечивается: «Моё Недоразумение». Скольжу пальцем по экрану: — Алло? — Ты нахуй в поля уехал?! — Тут же раздается в трубке донельзя обеспокоенный голос моего недоразумения. — Мне, вообще-то, Андреевич предложил, я и согласился! Чтобы ты поменьше срывался на меня из-за пустяков! — Буквально чеканю каждое слово, изо всех сил стараясь залить в трубку максимальную порцию элитного яда.  Да, я всё еще дико злюсь! Нефиг было на меня голос повышать и тепличным обзывать! — А Руся те не сказал, шо ты там терь до вечера буш? — внезапно выдает Костя, и в его голосе проскальзывает откровенная усмешка. — В… в смысле, блять, до вечера?! — Аж заикаюсь от такой сногсшибательной новости, а весь мой пафос моментально сдувается. Это что вообще за выступление? Торчать в этой глуши до самой ночи я так-то вообще не планировал! И вот что мне теперь делать? Нет, этот день точно планомерно проверяет мою психику на прочность! — В карамысле, — уже в открытую ржет это чудовище на том конце провода. Но тут же резко затихает и продолжает уже совершенно другим, серьезным и глуховатым голосом, — Прости, Паш… Ну, за то, шо сорвался. Не прав был, переклинило малёха. Ну… ладно. На самом деле, не так уж сильно я на него и злился. Ну подумаешь, оступился человек, знатно бомбануло у парня, с кем не бывает? Вы бы на его месте тоже ни разу не обрадовались, если бы вам начальник такие невыполнимые условия ставил, так что не смейте его осуждать! Недоразумение моё всё равно самое лучшее и любимое, пусть и недовольное. — А делать-то мне теперь что? — как-то совсем грустно и жалобно спрашиваю, отчетливо понимая, что перспектива куковать здесь до заката меня вообще ни разу не греет. — Я же умру тут, Кость! У меня и так вся спина затекла в этом чертовом тракторе! А вне кабины моей прекрасной жизни вообще угрожает реальная смертельная опасность! — нагнетаю, вовсю пытаясь выдавить из него тонну жалости. Ну а вдруг сработает, и он примчится за мной? — Кака еще опасность? — искренне удивляется моё чудо. — В виде клещей, ядовитых змей и прочей местной нечисти! — Дак ты в вагончике тогда посиди, не высовывайся, — авторитетно заявляет Костя. — Один хуй ничё не сделашь, дежурный пазик тока вечером за вами бут. — Просто шикарно, блять, превосходно, — обреченно бурчу, пиная носком кроссовка ком земли. — Пашка! Харош там лясы-то точить, ись иди давай! — громыхает из дверей бытовки крик Руслана Андреевича. — Всё, я на обед пошел, зовут, — вздыхаю в трубку, прощаясь с Костей. — Давай, ага, приятного. Целую, — спокойно отвечает мне моё совершенное чудо. Вы… вы же тоже это сейчас слышали?! «Целую»! Он сказал «целую»! Нет, каков типаж, а? Сначала кидается в мастерской как бешеная собака, а потом «целую», придурок блин! Но зато мой собственный, любимый придурок. Ладно, в общем и целом не жалуюсь. Выпишу ему амнистию, уговорили… Не дожидаясь моего ответа, этот кайфалом вешает трубку. Вздыхаю, прячу телефон и, как крутой сапер на минном поле, судорожно вымеряя каждый шаг и стараясь ни в коем случае не наступать в густую траву, бреду к этому зеленому строительному вагончику, который, кстати, вообще на вагон не похож. Сплошные метафоры у этих аграриев, честное слово. Едва переступаю порог помещения, мне в лицо моментально ударяет волна шума, гогота и сочного мужского смеха.  Механизаторы сидят плотной кучей вокруг Руслана Андреевича, жадно пялятся в экран его потрепанного телефона и буквально задыхаются от ржача!  И тут до меня доходит. Поняли, да? Они, сука, смотрят то самое видео, где я эпично пытался выдрать сорняк! Надо мной смеются! — О, месна звезда Ютуба явилась! — чуть ли не хрюкая от восторга и утирая слезы, замечает мое появление один из мужиков. — Ну ты стегашь, канеш, паря! Репка, два, бля, ну умора! Внутри меня в ту же секунду с новой силой закипает гремучая смесь из яростной злости и детской обиды. Ну какого хрена, а? Нашли, блять, клоуна для цирка! Зачем было всем подряд это видео показывать?! — Как смешно, боже, умереть можно от смеха, — язвительно, обжигая их самым ледяным взглядом, цежу. — Ну ты каво же, моя, обижашься-то сразу? — добродушно гудит Андреевич, пряча телефон в карман робы. — Мы ж любя, коры мочим. Тут се свои, посмеялись меж собой да забыли, не кипятись, паря! Садись за стол давай. Со всей доступной мне саркастичностью выдавливаю из себя фальшивую улыбку и нехотя прохожу к длинному деревянному столу. Опускаю взгляд на дымящуюся еду в глубоких тарелках, и мой аппетит, которого и так было немного, моментально делает ручкой. Там налито какое-то серо-коричневое, абсолютно неэстетичное месиво непонятного происхождения. — Я это есть не буду, — брезгливо кривлюсь, даже не притрагиваясь к ложке. — Ты попробуй сначала, а апосля уже вяньгай тут, — осаживает меня какой-то усатый мужик напротив, вовсю наворачивая это самое месиво за обе щеки. Делать нечего. В животе у меня урчит так, что заглушает трактор, голод — не тетка. На свой страх и риск, зажмурившись, аккуратно зачерпываю ложкой это варево и отправляю в рот… Стоп… Секунду… Ладно. Беру свои слова обратно. Это… это просто нереально вкусно! Клянусь, несмотря на свой глубоко непрезентабельный вид, эта штука оказывается каким-то шедевром кулинарии.  Мясо нежнейшее, специи подобраны идеально, сытно — просто отвал всего! Вот уж действительно, никогда не судите книгу по обложке. Покажите мне этого гениального шеф-повара, выпишу ему премию! — Чё, зашло? — с хитрой ухмылкой интересуется Руслан, заметив, с какой скоростью я начал опустошать тарелку. — Очень, — абсолютно честно, с набитым ртом отвечаю. — Ну ишо б, у нас поварихи в столовой золото, — довольно кивает старик. — Лан, давай, доедай шустре и дальше падём работать.  — Руслан Андреевич… А мне тут, в вагончике, нельзя остаться посидеть? — с надеждой заглядываю ему в глаза, вспоминая совет Кости. — Ну, чтобы под ногами у вас там не путаться… — Неа, низя, — как отрезом качает головой Андреевич. — Я за тя головой отвечаю. Так шо, извиняй, малец, до самого вечера ты терь со мной каташься. — Понял, — понуро мямлю, утыкаясь обратно в тарелку и отчетливо понимая, что мой личный полевой ад сегодня ещё очень далек от завершения.

***

Чтобы ещё раз я в этой жизни попросился с кем-то куда-то за компанию! Да просто сразу застрелите меня на месте, умоляю! Серьезно! Никогда. В жизни. Больше. Ни за что. С этим твёрдым, железобетонным решением едва волоча ноги от дикой усталости, плетусь позади Руси и остальных работяг обратно в сторону нашей благословенной курилки.  Дежурный автобус наконец-то доставил наши замученные тушки обратно на базу, и я чувствую себя так, словно меня пропустили через тот самый культиватор.  Как эти мужики пашут здесь каждый божий день, в этой пыли, жаре и на раздолбанных тракторах — искренне ума не приложу. Это же просто добровольный минус лет тридцать из жизни, если не больше! Колоссально, нечеловечески тяжелый труд.  Моё уважение к ним растет с каждой минутой, и, признаться честно, даже несмотря на все их дурацкие приколы и пранки, проникаюсь к ним искренним восхищением. Это вам не в офисе кофе попивать. — Чё, как те поля, Паш? — сходу спрашивает у меня моё любимое недоразумение, как только мы заваливаемся в курилку. Он уже переоделся в чистую футболку, выглядит уставшим, но довольным — видимо, со своими «Кировцами» он волевым усилием всё-таки разобрался. Только открываю рот, чтобы выдать ему порцию отборного нытья, но меня бесцеремонно прерывают на взлете. — Чудо природы твоё у нас терь месна знаменитость, Костян! — со смешком перебивает меня Мишаня, довольно потирая руки. — Ща те Андреич видос закешит, се балонни надорвёшь! Костя вопросительно поднимает свои брови, переводя взгляд с мужиков на меня, а Руся, хитро ухмыляясь в усы, уже лезет в карман робы за своим допотопным телефоном. Ну всё, началось… Второе пришествие моего позора. — Кость, я тебя в машине подожду! — быстро, срываясь на панический фальцет, тараторю и резко разворачиваюсь на пятках. Буквально выбегаю из курилки, не дожидаясь, пока они включат эту чертову запись. Физически не вынесу, если еще и он — мой идеальный, совершенный во всём Костя — будет ржать над моим полнейшим провалом!  Мне от одной только мысли об этом становится настолько стремно, что дыхание перехватывает. Господи, какой же стыд, какой позор! Добегаю до «девятки», рывком открываю дверь, пластом падаю на пассажирское сиденье и с размаху закрываю лицо руками, утыкаясь в ладони.  Всё, этот день меня просто окончательно добил, растоптал и уничтожил!  Недаром в народе говорят, что понедельник — день тяжелый. Он не просто тяжелый, он сегодня выдался какой-то изощренно убийственный! Минут через семь хлопает водительская дверь, салон слегка проседает. — Ты чё, Паш? — негромко спрашивает моё, внезапно ставшее серьезным, недоразумение. — Ничего, всё нормально, — глухо отвечаю прямо в свои ладони, даже не думая убирать рук от лица. — Еслив ты из-за видоса этого паришься — забей, — мягко говорит Костя, и я слышу, как его голос приближается. — Я Русю попросил, он при мне его удалил. С этими словами его большая, теплая ладонь ложится мне на колено и начинает успокаивающе, медленно гладить по ноге.  Внутри меня, как и всегда от его прикосновений, всё сладко переворачивается и завязывается в узел, но сейчас это не особо помогает.  Наоборот, от одной только мысли, что он уже видел это зрелище, мне хочется сквозь землю провалиться, а лицо под ладонями полыхает всеми мыслимыми красками мира. Костя тяжело, понимающе вздыхает, убирает руку, поворачивает ключ в замке зажигания и заводит машину. «Девятка» привычно тарахтит, и мы плавно выезжаем со служебной парковки совхоза. Молча едем минут десять. Сижу неподвижно, слушая гул мотора и шорох гравия под колесами, но рук от лица упорно не убираю.  Ну не могу я сейчас смотреть ему в глаза, хоть тресни! Мне кажется, на моем лбу огромными буквами выжжено слово «ЛОХ». Вдруг чувствую, как машина плавно притормаживает, съезжает с трассы и окончательно затихает. Недоразумение глушит двигатель. В салоне воцаряется тишина, прерываемая только шелестом листьев за окном. Продолжаю играть в прятки со вселенной. — Паш… — тихо, как-то совсем по-особенному зовет он меня. Затем его сильные пальцы аккуратно, но настойчиво перехватывают мои запястья и мягко, сантиметр за сантиметром, убирают руки от моего пылающего лица. — Я соскучился, — уже самым настоящим, интимным шёпотом говорит мне Костя, подаваясь вперед и глядя прямо мне в глаза своим потемневшим, глубоким взглядом. Судорожно осматриваюсь по сторонам через лобовое стекло и замечаю, что мы действительно съехали с оживленной проселочной дороги и стоим сейчас в каком-то глухом, заброшенном закоулке, напрочь окруженном густыми зелеными деревьями и кустами. Нас вообще ниоткуда не видно. — Мы не виделись всего полдня, — ворчу в ответ его же фразой и отворачиваюсь к окну. Недоразумение моё на эту жалкую попытку сопротивления только тихо, низко усмехается. Слегка приподнимается на своем сиденье, нависая над рычагом коробки передач, ладонью нежно берет меня за подбородок, заставляя развернуться к себе, и мягко, глубоко целует в губы. Господи… В ту же секунду все дурацкие мысли, терзавшие меня последние тридцать минут, просто взрываются и улетают нахрен в далекий космос. Моментально забываю обо всём на свете. Судорожно выдохнув прямо ему в губы, горячо отвечаю на поцелуй, всем телом подаюсь вперед и, наплевав на тупую боль в содранных ладонях, крепко обхватываю его шею руками. Полностью отдаюсь этому ощущению, углубляю поцелуй и охотно приоткрываю рот, впуская его горячий язык внутрь. В душном, нагретом за день салоне «девятки» сразу становится нечем дышать. Буквально плавлюсь в его руках, окончательно теряя последние остатки контроля. Мои пальцы путаются в его коротких, жестких волосах на затылке, притягивая Костю к себе еще ближе, сильнее — до хруста в позвоночнике. Кажется, между нами сейчас вообще не должно остаться свободного пространства. Он низко, гортанно выдыхает прямо мне в губы, и от этого звука у меня между лопаток проносится целая стая сладких, горячих мурашек. Его язык уверенно пересчитывает мои зубы, переплетается с моим в каком-то совершенно сумасшедшем, рваном и тягучем ритме. Моё, сводящее с ума, недоразумение толкается еще глубже, заставляя меня тихо, беспомощно стонать в процессе, и этот тихий звук, кажется, окончательно сносит моему чудовищу последнюю крышу. Большая ладонь Кости перемещается с моего подбородка на шею, горячие пальцы уверенно ложатся на пульсирующую артерию, а затем собственническим, властным жестом переползают на затылок, намертво фиксируя мою голову. Вторая его рука ложится мне на талию, сквозь тонкую ткань свитшота сжимая кожу до легкой, до безумия приятной боли и буквально вжимая меня в пассажирское сиденье. Он приподнимается ещё выше, протискиваясь между рулем и сиденьем, наваливаясь на меня всем своим тяжелым телом, от которого так и веет надежностью. Нас окутывает этот сводящий с ума, чисто Костин запах — дорожная пыль, мазут, капля свежего одеколона и чистый, терпкий мужской пот.  Самый лучший, самый правильный запах в мире. Поцелуй из нежного и извиняющегося медленно превращается в какой-то откровенный, головокружительный, доводящий до крупной дрожи в коленях. Мы толкаемся губами друг в друга, жадно ловя дефицитный воздух, прерываясь буквально на долю секунды, чтобы тут же с новой силой впиться в губы, смазывая поцелуи, слегка кусаясь и прерывисто вздыхая. Крышу срывает окончательно. Теряя всякий стыд, медленно опускаю руку на его пах, нащупывая сквозь плотную ткань штанов ощутимый бугорок, и слегка сжимаю пальцы.  Возбуждение накатывает такой яростной лавиной, что напрочь забываю про отсутствие душа, гигиену и прочую бытовую херню, которая обычно меня волнует. Хочется просто раствориться в нем прямо здесь и сейчас. — Стопори, — тут же хрипло выдыхает этот самый настоящий кайфоломщик, перехватывает мою руку за запястье, мягко, но твердо убирает её, отстраняется и, тяжело дыша, возвращается на свое водительское место. Остаюсь лежать на сиденье с приоткрытым ротом, растрепанными волосами и абсолютно шальным взглядом. Разгоряченное тело буквально требует продолжения, а этот… этот эгоист уже поправляет футболку! — Ты… ты… — Яростно пытаюсь подобрать слова пообиднее, но от возмущения и гормонального взрыва в голову вообще ничего не лезет. — Да ты просто… — Зато ты отвлекся, — с довольной, чертовски обаятельной улыбкой чеширского кота заявляет это невозможное недоразумение. Он как ни в чем не бывало поправляет зеркало заднего вида, заводит машину и, крутанув руль, плавно выезжает из нашего зеленого убежища обратно на пыльную дорогу. — Обломщик, — зло ворчу себе под нос, демонстративно отворачиваясь к окну и пытаясь унять бешеный стук сердца. — Но, — абсолютно спокойно и легко соглашается он со своей извечной присказкой, даже не думая отрицать очевидное.

***

Доезжаем до дома довольно быстро. Костя плавно паркует машину на обочине, глушит мотор и первым выходит на улицу. Уже собираюсь по привычке толкнуть свою тугую пассажирскую дверь, но не успеваю: обломщик мой, быстро обведя взглядом свою девятку, сам подходит, дергает ручку и открывает её передо мной. Аж замираю на секунду. Это что ещё за внезапные джентльменские выходки? Я вроде не нежная барышня в пышном платье! Но, сука, приятно, конечно, скрывать не буду. Эстетика во мне ликует. — В душ падёшь? — деловито спрашивает он меня, как только за моей спиной с глухим стуком закрывается калитка. — Душ? — Удивленно переспрашиваю, округлив глаза.  Что-то не припомню в апартаментах бабушки никакого душа, кроме старой доброй бани и летнего рукомойника во дворе. — Но, — спокойно кивает Костя, — ко мне. — Так, стоп, подожди! — Останавливаюсь посреди дорожки, сложив руки на груди и уже начиная искренне возмущаться. — То есть у тебя дома всё это время был нормальный человеческий душ, а ты молчал и заставлял меня страдать?! Мне теперь срочно нужен полный рум-тур по твоей усадьбе! Прям безумно интересно, какие ещё блага цивилизации у тебя тут внезапно обнаружатся! — Ну, еслив хош, значит устроим, — низко смеется моё несносное недоразумение, забавляясь моей реакцией, и первым заходит во двор. Уже собираюсь припустить следом, как вдруг в кармане начинает настойчиво вибрировать телефон. Достаю его — на экране ярким высвечивается «Мама». — Кость, ты иди, я щас маме отвечу и приду, — предупреждаю его, кивая на крыльцо. Костя понимающе кивает и скрывается в доме, а я нажимаю на зеленую трубку. — Привет, ма! — Привет, сына! — в трубке тут же раздается её радостный, звонкий и такой родной голос. — У меня для тебя просто потрясающие новости! Сразу две, и обе хорошие! — Так, а плохих точно нету? — решаю на всякий случай уточнить еще на берегу, зная мамину любовь к эффектным вступлениям. — Нет, плохих вообще нету, — прямо через километры телефонной связи чувствую, как она там, в Москве, лучезарно улыбается. — В общем, слушай первую: друга твоего, приняли! Причем ректор так впечатлился, что ему выделили повышенную стипендию и бесплатное место в общежитии. В том самом новом корпусе, в который мы изначально тебя хотели отправить, помнишь? В общем, осталась чистая формальность — документы отправить. Ты мне скинь его личный номер, чтобы я с его родителями переговорила и скинула им весь список. — Охренеть… Это же просто круто! Блин, мам, спасибо вам огромное! Эт ваще отличная новость, а не прост хорошая! — Искренне, до безумия радуюсь за пацана, от избытка чувств даже не замечая, как в мою речь намертво вклинился проскальзывающий диалект местных. А вот мама, с её идеальным слухом, кажется, заметила это мгновенно! — Паш, ты что, начал съедать окончания? — тут же подмечает она с легким удивлением. — Да нет… Ну, может, немного. И то не всегда! Ну а чё поделашь, мам, если тут все так разговаривают? Человеческий мозг — штука гибкая, подстраивается под окружение… В общем, не об этом! Какая вторая новость? — начинаю путано оправдываться, но быстро понимаю, что это абсолютно бессмысленно. Мама, видимо, это тоже прекрасно понимает, потому что в трубке раздается её тихий, катящийся смех. — Вы теперь с отцом на одной волне будете после твоего возвращения, да? — подкалывает она меня. — Ма-а-ам… Ну хорош. — Ладно, ладно, не ворчи. Вторая хорошая новость, слушай: я недавно созвонилась со своим хорошим знакомым в Лондоне. У него супруга, оказывается, работает не где-нибудь, а прямо в приемной комиссии Сент-Мэрис! И так как я абсолютно уверена, что ты продержишься до конца назначенного срока и выполнишь наш уговор, я попросила её замолвить за тебя словечко. Если говорить проще, Паш, шансы на твое поступление выросли до ста процентов. Так что можешь официально начинать готовиться к переезду в Англию! — О… ам… — и всё.  Всё мое умение красиво говорить испарилось в ту же секунду. И вы сейчас, наверное, подумаете, что у меня язык отнялся от дикой радости или запредельного счастья. Только вот почему-то именно в эту самую минуту не испытываю ни того, ни другого. А ведь должен был… Я же грезил этим университетом столько времени!  Но всё, о чем могу думать прямо сейчас, глядя на залитый вечерним солнцем деревянный дом — это о моём одиноком, гордом недоразумении, от которого мне теперь, получается, придется уехать. К горлу подкатывает тяжелый, удушливый ком. То, что я чувствую рядом с Костей… таких чувств в своей жизни не испытывал ещё ни разу. — Паш? Что-то не так? Ты не рад? — обеспокоенно доносится из трубки мамин голос, мгновенно уловив мою затянувшуюся тишину. — Что-то случилось? — Да нет… То есть да… Блин, — судорожно пытаюсь подобрать слова, свободной рукой взъерошивая волосы на затылке. — Я не знаю, мам. Я вроде бы и рад, правда рад, а с другой стороны… Костя. — Костя? Тот самый местный парень? — голос мамы тут же становится собранным и серьезным. — Паш, между вами что-то есть? — Да я без понятия, мам! Ну, то есть, как… Мы вроде бы как встречаемся. Хотя официального разговора об этом не было. Я запутался, у меня голова кругом идет! — А он знает о твоем скором переезде в Лондон? — В том-то и дело, что знает! — Практически перехожу на шепот, расхаживая взад-вперед около калитки. — И когда я попытался поговорить об этом, он просто сказал, что всё понимает. Мол, у меня своя жизнь, все дела… А я просто не знал, как на это реагировать, и тупо промолчал как дурак. А еще… Мам, я у него первый парень, понимаешь? Он вообще никогда ни с кем до этого не был, он открылся мне, доверился! А я веду себя как эгоист, считаю это просто глупым летним романом… Хотя нет, сейчас так уже точно не думаю! Короче, это пиздец как сложно, у меня уже крыша едет от мыслей! — Начинаю откровенно злиться на самого себя и на свою беспомощность. — Мне кажется, сын, ты в первую очередь должен честно поговорить с ним об этом, — спокойно, рассудительно заявляет мама. — И если ты действительно не планируешь ничего серьезного, то лучше тебе прямо сейчас мягко отстраниться. Потому что когда ты уедешь, ты сделаешь ему очень больно. И такую же боль причинишь себе, поверь мне. Подумай об этом, милый. — Да не могу я не уехать! Ты же прекрасно знаешь, как я мечтал об этом университете, сколько сил было вложено! — Грустно вздыхаю, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Но и от Кости уехать теперь тоже не могу… Рядом с ним впервые в жизни себя таким нужным и счастливым чувствую. — Знаю, Пашенька, — мягко вздыхает мама. — Но вот что я тебе скажу: иногда отказаться от какой-то придуманной мечты ради любимого человека оказывается самым правильным решением в жизни. К тому же, в крайнем случае, ты всегда можешь позвать его с собой в Лондон — конечно, если он сам согласится поехать. Или вы можете попробовать поддерживать отношения на расстоянии. Я больше чем уверена, что если это твой человек, вы оба пройдете через эту разлуку, и она только сплотит вас. Вариантов много, Паш. Просто загляни в себя и подумай, чего ты хочешь больше всего на свете. — Спасибо, мам… Ты у меня самая лучшая. Серьезно, не знаю, как бы я вообще без вашей поддержки со всем этим справлялся, — шмыгаю носом, чувствуя, как глаза подозрительно покалывает от подступающих слез. — Не переживай, сынок. Мы с папой всегда будем рядом и поддержим абсолютно любое твоё решение, что бы ты ни выбрал, — тепло успокаивает она. — Спасибо, — шепчу, с трудом сглатывая ком в горле. — Ладно, мамуль, я пойду кушать. А то я из этих полей приехал такой уставший, выжатый и голодный как волк. — Из полей? — искренне удивляется она. — Ты?! — Но, — уже чисто на автомате, даже не замечая, выдаю местное словечко. — С Костей на работу сёдня ездил. У них тут, оказывается, такой колоссально тяжелый труд, я прям под сильным впечатлением остался… Но больше в жизни туда не поеду, увольте! — тихо усмехаюсь. — Какая неожиданность! Ты просто обязан мне потом рассказать всё в подробностях! — смеется вместе со мной мама. — Окей, — улыбаюсь, чувствуя, как на душе стало чуточку легче. — Ладно, я пойду. Сейчас номер Серёги тебе скину. — Хорошо, жду. Люблю тебя, сынок. — И я тебя, ма. Нажимаю отбой и еще пару секунд стою неподвижно, глядя на затухающий экран телефона.  Ладно, проблемы будем решать по мере их поступления, а сейчас — курс на душ.  Быстро копирую из контактов номер друга, пересылаю маме и, стараясь шагать как аккуратный сапер, чтобы снова не вляпаться кроссовками в какую-нибудь подозрительную высокую траву с клещами, бреду к крыльцу дома.  Сплошные эмоциональные качели, а не день! Захожу в сени и прямо с порога застываю на месте. Из дома доносится заливистый, звонкий смех бабушки. Не понял. С каких это пор у нас тут филиал шоу «Кривое зеркало» открылся? Распахиваю дверь, переступаю порог кухни и... пиздец. Сидит моё раздражающее чудовище, и преспокойно показывает ей на телефоне видео. То самое, блять, видео! Где я, как последний лох, воюю со стеблем травы! — Ой, Пашка-а-а, ну даёшь! — буквально заливается ба, держась за правый бок и утирая слезы фартуком. — Учудил так учудил! Ну выдал! Молча стою в проходе и сверлю этого предателя самым убийственным взглядом, на какой только способен. А Костя? Этот гад вместо того, чтобы сквозь землю провалиться от стыда, просто смотрит на меня в упор и нагло, чертовски обаятельно подмигивает!  Как же он меня бесит, господи! Всё, решено. Вот уеду в Лондон, и даже скучать по нему не буду! Пошёл он нахрен вообще! — Чё в дверях-то расшиперился, проходи давай, садись ужинать, хуемычный ты мой! — прерывает наши яростные гляделки бабушка, шустро гремя сковородой у печки. — Я помыться сначала хотел, — бурчу, демонстративно отводя взгляд от довольной костиной физиономии. — Ой, так а я баньку-то ишо сёдня не топила, — всплескивает руками бабушка. — Да не над баню, баб Маш, — лениво подает голос это бесячее недоразумение, отодвигая чашку с чаем. — Я ж душ у ся с утра ишо на прогрев поставил. Электрический тен врубил. — Ну и славно, дуйте тада купайтесь и ись придете сразу, пока картошка не стыла, — расплывается в улыбке ба. — Рагошку тока взять не забудь, — напоминает она мне уже у самого выхода. Понятия не имею, какую ещё рагошку и зачем я должен брать (видимо, очередное местное кодовое название для чего-то), поэтому просто молча, с гордым видом собираю в охапку свои чистые вещи и иду в баню за банными принадлежностями. Костя, тихо посмеиваясь, топает следом за мной. — Костьк! — догоняет нас громогласный крик ба уже на пороге сеней. — Ты к Лёшке-то падёшь сёдня или на днях? — Но, зайду, а чё случилось-то? — Оборачивается недоразумение. — Передай ему, шо кыска ихня пузата опять яйца у меня сожрала в курятнике! Еслиф он её приструнить не может, я его самого высеку, паразита! Так и передай! — Обязательно передам, — в голос смеется Костя, прикрывая дверь. Выхожу из бани с мочалкой и гелем для душа под мышкой, прохожу мимо него, задрав подбородок, и направляюсь к выходу со двора. Молча, под аккомпанемент моих сердитых шагов, мы доходим до его дома. — Один падёшь? — как-то хитро, с явным подтекстом спрашивает он, останавливаясь у деревянного крыльца. — Можешь пойти со мной, если хочешь, — стараясь изо всех сил сохранить хладнокровие, отвечаю, хотя сердце предательски делает громкий «тук». — Хочу, — широко, во все тридцать два зуба улыбается это невозможное чудо. — Ща, пять сек, я тока вещи чисты возму. Остаюсь ждать его возле крыльца, нервно постукивая тапочком по утоптанной земле. Внутри всё еще знатно полыхает праведная злость на его предательство перед бабушкой, но отказываться от совместного принятия душа я, конечно же, не собираюсь. Дурак, что ли, упускать такой момент? — Падём, помою тя, — радостно заявляет вернувшийся на крыльцо Костя, уже переодетый в шлепанцы, и уверенно шагает в сторону... отдельно стоящей бани в глубине двора. Стоп. А где там, собственно, душ? В обычной деревенской бане? Ну сейчас посмотрим, что он там нагородил. Заглядываю внутрь постройки и натурально хренею. У меня аж челюсть где-то в районе плинтуса паркуется. Там не просто душ! Там, блять, полноценный банный комплекс!  Огромный предбанник, который вообще не похож на деревенские постройки — там стоит классный кожаный диван, массивный деревянный стол, за которым можно не то что чай пить, а конкретно так бухать большой компанией.  А дальше — стеклянная дверь в стильную душевую, за которой виднеется крутая современная парилка. Он в какой-то параллельной, элитной деревне живет, честное слово! — Чё застыл-то? — Костя поворачивается ко мне, с нескрываемым удовольствием наблюдая мое полнейшее замешательство и культурный шок. — Да как-то... не ожидал таких масштабов, — тихо, растерянно отвечаю, оглядывая безупречную деревянную отделку. — А, понял, — усмехается он, довольный произведенным эффектом. — Облегчаю се жизнь местными мелочами, так сказать. — И долго ты делал себе все эти «мелочи»? — Скептически выгибаю бровь. — Да пару лет, не всё сразу же. Постепенно обустраивал, — спокойно пожимает плечами парень. — Сначала, канеш, котел нормальный поставил, воду провел, ну а потом и всё остально пошло-поехало. — Сам дом, я так понимаю, тоже благоустроенный? — прищуриваюсь, вспоминая его слова про душ. — Ну... еслив ты теплый толчок имешь в виду, то нет, он на улице, — фыркает Костя. — Но вполне себе благоустроенный. — Это как вообще? — Искренне не понимаю, как уличный туалет в деревне может быть «благоустроенным». Это типа с вай-фаем и подогревом сидушки? — Ну как-как... Как и у тебя в квартире, сё тож само, — как маленькому, терпеливо поясняет он. — Обалдеть... Интересно, во сколько тебе вообще обошлось сделать все эти блага цивилизации? — Красноречиво развожу руками, имея в виду вообще все приколы его дома, включая те, которые я, возможно, ещё просто не видел. — Да по хуйне на сам деле, — Костя машет рукой. — Я ж сам сё делал, от и до. Платил тока за материалы, да и то со скидками через мужиков знакомых. — Сам?! — Вот тут я реально впадаю в полный трихуй.  Это совершенство ещё и своими руками умудрился построить себе персональный спа-курорт?! Моё уважение и восхищение пробивает очередной купол. — Но. Да тут ничё сложного-та и нет, если руки из нужного места растут, — улыбается одним уголком губ моё невозможное, внезапно засмущавшееся от похвалы, недоразумение, и, переминаясь с ноги на ногу, кивает на дверь, — мы мыться-та падём, нет? — Да, пошли. — Вон там раздевалка, иди пока, скидывай гачи, я душ настрою, — говорит он и скрывается за стеклянной дверью душевой, откуда тут же доносится приятный шум бегущей воды. Ухожу в предбанник, быстро сбрасываю с себя пыльную одежду, всем телом предвкушая кайф от нормального, цивильного душа с хорошим напором. Как же я, оказывается, скучал по этим простым городским вещам! В этот момент Костя заходит следом в раздевалку, и на секунду замирает, в упор разглядывая меня своим потемневшим, тяжелым взглядом. Оценив его реакцию, победно, самодовольно ухмыляюсь, закидываю полотенце на крючок и первым грациозно направляюсь в душевую. Ну что, обломщик, посмотрим, как ты теперь запоешь. Душевая кабина оказывается просторной, обложенной крупной серой плиткой — Костя явно заморочился с дизайном, подсмотрев его в каких-нибудь интерьерных пабликах, а не просто слепил из того, что было. Сверху хлещет плотный, горячий тропический ливень.  С наслаждением зажмуриваюсь и шагаю прямо под упругие струи, подставляя под воду лицо, плечи и затекшую за день в тракторе спину. О боги, это просто чистый, незамутненный оргазм. С меня будто вместе с полевой пылью смывает всю дневную усталость. Хлопает стеклянная дверь, и в душевую заходит Костя. В замкнутом пространстве, мгновенно заполнившемся густым влажным паром, сразу становится безумно тесно.  Открываю глаза и сглатываю. Ладно, признаю: смотреть на своего механика в мастерской — это одно, а вот так, в паре сантиметров от себя, без одежды — совершенно другое.  У него потрясающее тело. Рельефные плечи, четко очерченные мышцы груди и пресса, кубики которого сейчас красиво поблескивают от стекающих капель воды. Настоящий неземной ангел, сошедший с обложки какого-нибудь запрещенного журнала. Костя берет с полочки флакон с моим цитрусовым гелем для душа, который я предусмотрительно притащил с собой, выдавливает приличную порцию на свои огромные ладони и растирает её до густой белой пены. — Разворачивайся давай, — негромко, с легкой хрипотцой командует он. Послушно прикусив губу, поворачиваюсь к нему спиной. В ту же секунду его горячие ладони ложатся мне на плечи. Костя начинает медленно, с легким нажимом массировать мою зажатую шею, лопатки, а затем спускается ниже, вдоль позвоночника. Его пальцы — жесткие, сильные, привыкшие к тяжелому металлу — сейчас работают удивительно аккуратно и бережно, блуждают по моей спине, выгоняя из мышц всю накопленную усталость. — Ммм… — непроизвольно вырывается из меня тихий стон наслаждения. — Ладно, ты уже не так сильно меня бесишь… — А на скока процентов бесил, Паш? — тихо усмехается он мне прямо в затылок, обдавая чувствительную кожу горячим, влажным дыханием. — На двести, — еле выдыхаю, чувствуя, как от его рук по телу разливается такое блаженное тепло, что говорить на полную мощность вообще не получается. — Ну, сейчас уже где-то на сто пятьдесят. — Вот как… — Костя тихонько хмыкает, а его ладони тем временем плавно скользят по моей талии, опускаются на бедра и с мягкой силой притягивают меня к своей груди. — А терь? Чувствую спиной его бешено бьющееся сердце и... не менее бешеное продолжение нашего прерванного в машине разговора.  Воздух в душевой окончательно накаляется, превращаясь в густой, пьянящий сироп. Моё любимое недоразумение утыкается носом мне в мокрую шею, шумно вдыхая запах геля, перемешанный с естественным ароматом моего тела, и оставляет короткий, влажный поцелуй прямо за ухом. Меня моментально прошибает мощным разрядом тока до самых кончиков пальцев. — Надеюсь, процент моего бесящего поведения падат? — шёпотом разливается его голос мне в ухо. Костины руки плавно перемещаются вперед, накрывая мой плоский живот, и, медленно спускаясь ниже, накрывают колом стоящий член. Судорожно перевожу дыхание, чувствуя, как колени снова начинают предательски подкашиваться от этой внезапной ласки. Моя маленькая игра в детские обиды с треском проиграна. — Да… — выдыхаю от накатившего наслаждения, откинув голову назад, прямо на его надежное плечо. — Упал до семидесяти. — А так? — жарко шепчет он мне в губы, повернув мою голову вбок, а потом, проводя носом по шее и оставляя невесомые, дразнящие поцелуи, начинает медленно двигать рукой по стволу, немного сжимая пальцы. — Бля-а-а-а… — судорожно выдыхаю, окончательно обмякая в его руках. — Так… до пятидесяти… — Отчаянно ловлю ртом влажный воздух, продолжая отвечать, но уже явно не соображая, о чём вообще идет речь. Все цифры мира сейчас стираются из памяти. Костя медленно разворачивает меня лицом к себе, на секунду подставляя нас под струи воды, смывая остатки мыльной пены, заглядываю в эти сумасшедшие, потемневшие от дикого желания глаза. Тут же обвиваю руками его мокрую шею, прижимаясь к нему всем телом. Нетерпеливое моё недоразумение ловко перехватывает меня за талию и буквально вжимает лопатками в теплую кафельную стену, накрывая мои губы новым, совершенно сумасшедшим поцелуем. Поцелуй выходит влажный, глубокий — его горячий язык уверенно скользит по моему, настойчиво и сладко. Наши губы прижимаются друг к другу так плотно, что чувствую каждый миллиметр их мягкости и эту легкую, контролируемую дрожь. Крупные капли воды стекают между нашими лицами, делая кожу скользкой и еще более чувствительной.  Костины ладони крепко держат меня за талию, пальцы до легких синяков впиваются в кожу с приятной, собственнической силой, оставляя ощущение надежного, тёплого давления. Уже просто не выношу этот дикий накал. Хочется физически срастись с ним, раствориться без остатка в этом нереальном парне! Он с трудом отрывается от моих губ с тихим влажным звуком и медленно спускается поцелуями вниз. Оставляет за собой цепочку горячих, обжигающих меток по шее, чувствительным ключицам, груди.  Каждый его поцелуй — это мягкое, влажное прикосновение губ и секундный, дразнящий укол зубами, от которого я прерывисто вздыхаю. Его мокрые мягкие волосы скользят по моему животу, оставляя контрастный, прохладно-горячий след. Моё невозможное недоразумение плавно опускается перед мной на колени, снова бережно обхватывая мой член большими пальцами. Головка касается его гладкой щеки, отчего внутри меня всё сладко сжимается в предвкушении чего-то невероятного. — Кость… — негромко, с легкой опаской зову его, глядя на макушку сверху вниз. — Ты уверен? Что хочешь этого? — Нет, — абсолютно честно, хрипло отвечает он, поднимая на меня прямой взгляд. — Но я хочу попробовать. С тобой — хочу. Затем наклоняется ближе и медленно, плавно проводит языком по всей длине ствола, на секунду задерживаясь на самой чувствительной точке у уздечки. — Матерь божья… — беспомощно вырывается из меня громкий стон удовольствия.  Ощущение того, что это его самый первый раз, что этот гордый парень сейчас стоит передо мной на коленях и так открывается мне, дает плюс миллион к моему эйфорическому экстазу. Я, кажется, готов кончить просто от одного только этого осознания. Костя аккуратно, мягко обхватывает член губами, и в ту же секунду я полностью теряю способность адекватно мыслить. Он берет чуть глубже, и чувствую, как его губы плотно сжимаются на стволе — потрясающее тёплое, упругое кольцо, которое медленно, пробующе скользит вниз. Внутри его рта всё безумно мокро, горячо и тесно. Зубы иногда совсем слегка задевают кожу — эти тонкие, электризующие царапинки заставляют меня вздрагивать, от них по бедрам пробегает судорожная дрожь, а ощущения становятся в разы острее.  Костин язык пытается ласкать меня изнутри, но пока делает это немного неритмично: то слишком сильно прижимается к основанию, вызывая резкую волну удовольствия, то просто плавно скользит, оставляя ощущение мокрого, тёплого бархата. — Аах… как хорошо-то, Господи… — стону уже в голос, запрокидывая голову назад, когда моё неумелое, но безумно старательное недоразумение наконец ловит один ровный, размеренный ритм. Костя двигает головой медленно, чутко прислушиваясь к каждому моему рваному вздоху и судорожному всхлипу. Словно прощупывает почву, пытаясь понять, как именно мне больше нравится, и эта его истинно упрямая сосредоточенность заводит меня ещё сильнее, выжигая остатки разума.  Горячие струи ливня с шумом бьют ему по широкой спине, вода стекает по рельефным плечам, смешиваясь с моими слезами чистого удовольствия, которые уже даже не пытаюсь скрывать. До белых костяшек пальцев вжимаюсь ладонями в мокрую, скользкую плитку за своей спиной, потому что ноги меня вообще больше не держат, превратившись в вату. Бёдра сами собой начинают непроизвольно дергаться навстречу его губам, ловя это невероятное, тесное и обжигающее тепло.  Костя вовремя перехватывает меня за ягодицы своими огромными ручищами, намертво фиксируя моё тело и не позволяя двигаться слишком резко. Пальцы с силой впиваются в мою кожу, и эта легкая, властная грубость окончательно сносит мне остатки крыши. Недоразумение берет ещё капельку глубже, так что я чувствую, как его длинные ресницы щекочут мне самый низ живота. Внутри его рта — настоящий филиал сладкого ада, там настолько горячо, влажно и узко, что у меня перед глазами начинают взрываться неоновые сверхновые. — Ко-о-ость… блять… я сейчас… — Вырывается из меня какой-то совсем уж неприличный, сорванный крик, когда язык снова целенаправленно и сильно мажет по самой чувствительной точке на уздечке. От этого рваного, отчаянного признания он на секунду замирает. Поднимает на меня свой совершенно шальной взгляд снизу вверх, с шумом выдыхает, а затем сжимает губы ещё плотнее и делает несколько быстрых, уверенных и сильных движений до самого основания. Это становится финальной точкой. Лавина, которая копилась во мне весь этот сумасшедший, изнурительный день, просто срывается с цепи. Резко выгибаюсь в пояснице, напрочь теряя всякую связь с реальностью, и с хриплым, задыхающимся стоном кончаю прямо ему в рот. В голове со звоном взрывается чистый белый шум, а колени окончательно подламываются, так что буквально беспомощным кулем сползаю по мокрой кафельной стене вниз. Костя реагирует мгновенно — подхватывает мою обмякшую тушку своими сильными ручищами под мышки, не давая окончательно распластаться по мокрому полу душевой, и аккуратно усаживает меня прямо на невысокий кафельный выступ-скамеечку. Сижу, тяжело, рвано дыша и пытаясь прийти в себя, бессильно уперевшись лбом в его теплое плечо. В голове — абсолютный, звенящий вакуум, по всему телу разливается ленивая, ватная истома, а перед глазами всё еще плывут разноцветные круги. Вода из душа продолжает мерно стучать по нашим головам, шумно стекая в слив и смывая остатки этого сумасшедшего, интимного момента. Недоразумение моё отстраняется на пару сантиметров, шумно сплевывает под струю воды и слегка утирает мокрый рот тыльной стороной ладони.  Лицо у моего сурового механика пунцовое, дыхание сбито так, будто он только что вручную догнал уходящий транспорт, а в глазах горит такая невероятная смесь из смущения, гордости и мальчишеского торжества, что у меня аж сердце заходится от нежности. — Ну чё, Паш… — хрипло, едва ли не шепотом выдает это невозможное чудо, заглядывая мне прямо в глаза. — На скока процентов терь тя бешу? Нахожу в себе силы слабо, совершенно блаженно ухмыльнуться. Поднимаю свои руки, аккуратно, одними подушечками пальцев касаюсь его мокрой, горячей щеки. — На ноль, Коть. Это было просто… Ты… я не знаю. У меня слов нет. Ты просто мое персональное совершенство, честное слово. — Тихо выдыхаю, прикрывая глаза. Костя от моей неприкрытой, честной похвалы и от этого непривычно-короткого «Коть» как-то совсем по-детски теряется. Он на секунду прячет взгляд, а на его скулах проступает еще более густой, очаровательный румянец.  Но уже в следующий миг его упрямый характер берет верх. Он низко хмыкает, перехватывает мои запястья и, подавшись вперед, мягко, почти невесомо целует меня в губы — теперь уже просто делясь со мной этим общим, солоновато-сладким вкусом. — Заебок, — довольно бурчит мне прямо в губы, а затем, подставив лицо под прямую струю воды, окончательно смывает с себя всё лишнее. — Давай из душа выползать, а то баб Маша потерят ишо.

***

Наспех вытираемся большим полотенцем, накидываем чистые вещи и шагаем обратно к дому бабушки. На улице уже заметно свежеет, вечер вступает в свои права, и прохладный воздух приятно остужает распаренную после душа кожу. Иду рядом с Костей, слушая мерный звук наших сланцев по дорожке, и внутри меня всё сильнее так и подмывает любопытство. В голове до сих пор крутятся мысли о том, что я у него первый, и это знание одновременно льстит, пугает и жжет изнутри какими-то совершенно новыми чувствами. — А тебе вообще… как? Не стрёмно было? — не выдерживаю и решаю задать этот щепетильный, волнующий меня вопрос, стараясь, чтобы голос звучал как можно более обыденно. — Ты раньше… ну, думал вообще об этом? Недоразумение моё даже шага не сбавляет. Он преспокойно идет, заложив руки в карманы спортивных штанов, и смотрит куда-то вперед на заходящее солнце. — Неа, — так же спокойно, без капли лишних сомнений отвечает он. — Вообще никогда не думал. Но с тобой понравилось. Ты вкусный. — Боже! Всё, замолчи! Пожалуйста! — Моментально, за долю секунды вспыхиваю до самых кончиков ушей, чувствуя, как лицо превращается в один сплошной полыхающий очаг. От такой запредельной, обезоруживающей наглости у меня чуть дыхание не перехватывает! Резко ускоряю шаг, буквально сбегая от этого беспардонного чуда, и обгоняю его на добрых пару метров. Сзади тут же доносится Костин раскатистый, искренний и жутко довольный смех, от которого мне хочется провалиться сквозь землю еще глубже. Но скорость принципиально не убавляю.  Залетаю во двор и прямиком направляюсь к старому умывальнику. Мне сейчас просто необходимо умыться ледяной водой, чтобы хоть немного сбросить этот сумасшедший жар с пылающих щёк и ушей!  Этот механизатор меня точно в могилу скоро сведет своими прямолинейными фразочками! Никаких фильтров у человека в голове! Меня, Павла Алексеевича, моим же оружием! Немыслимо! Судорожно бью по штырьку умывальника, подставляю ладони под холодную струю и несколько раз яростно плескаю водой себе в лицо. Уф-ф…  Немного успокоив свое бедное, несчастное сердечко, которое после пережитого экстаза и последующего смущения колотится где-то в районе горла, глубоко вздыхаю, вытираюсь краем футболки и наконец захожу в дом. На кухне уже вовсю пахнет умопомрачительной жареной картошкой и свежими огурцами. Костя с бабушкой уже преспокойно сидят за столом, о чем-то тихо переговариваясь.  Недоразумение, заметив меня, снова хитровато прищуривается, но молчит. С максимально независимым и серьезным видом прохожу мимо него и сажусь на стул рядом, придвигая к себе тарелку. Ужин проходит на удивление спокойно. Ба, как обычно, пытается скормить нам половину своих запасов, попутно расспрашивая Костю про виды на урожай и сенокос. Я в основном молчу, сосредоточенно уничтожая картошку и стараясь лишний раз не встречаться взглядом с этим несносным механиком, который сидит напротив и с абсолютно невозмутимым видом уминает ужин.  Глядя на него, никогда в жизни не скажешь, что ещё полчаса назад этот суровый парень творил со мной в душевой какие-то абсолютно нереальные вещи. Наконец, когда с едой покончено, а бабушка принимается убирать со стола, Костя коротко кивает мне в сторону двери. Мы тихо выходим на крыльцо, а оттуда спускаемся в глубь двора, поближе к старой раскидистой черемухе. Над деревней уже окончательно сгустились сумерки. Воздух стал прохладным, свежим, пахнущим близкой рекой и прибитой вечерней росой пылью. Недоразумение моё достает из кармана пачку сигарет, щелкает зажигалкой, и крошечный огонек на секунду выхватывает из темноты его резкие, красивые скулы. Он затягивается, а затем протягивает сигарету мне. Перехватываю её своими пальцами, делаю небольшую затяжку, глядя, как тлеет огонек, и выпускаю в ночную прохладу сизый дым.  Эмоциональные качели этого дня, начиная от приколов в курилке и заканчивая разговором с мамой, тяжелым грузом оседают на плечах. Усталость накатывает такая, что едва держусь на ногах. — Коть, — тихо зову его, возвращая сигарету. — Я сегодня… дома останусь. Совершенство моё забирает сигарету, его пальцы на долю секунды мажут по моей ладони. — Знаю. — Снова затягивается он, глядя куда-то в темноту огорода, и спокойно, без тени обиды или упрека кивает. У меня от его этого понимающего «знаю» внутри разливается какая-то щемящая, теплая благодарность. Никаких обид, никаких лишних расспросов или давления — он просто чувствует меня, и всё тут.  Стоим в полной тишине еще пару минут, деля одну сигарету на двоих, пока она не догорает до самого фильтра. Костя бросает окурок в старую консервную банку-пепельницу на заборе и поворачивается ко мне всем телом, пряча руки в карманы штанов. — Лан, давай. Паду я. — Негромко говорит он. — Угу, пока, — сонно отзываюсь. Но уйти просто так моему недоразумению, я, конечно же, позволить не могу. Делаю быстрый шаг вперед, сокращая между нами расстояние, наклоняюсь и коротко, сочным звуком чмокаю его прямо в губы. Поцелуй выходит быстрым, пахнущим табачным дымом и тем самым мятным Костиным теплом. — До завтра, — тихо шепчет он мне прямо в лицо, широко и как-то очень тепло улыбается, разворачивается и размашистым шагом направляется к калитке, мгновенно растворяясь в темноте. Стою ещё несколько секунд, глупо улыбаясь ночному небу и прижимая пальцы к губам, которые до сих пор покалывает от поцелуя.  Кое-как заставив свои свинцовые ноги двигаться, бреду обратно в дом. Тихо, чтобы не разбудить уже устроившуюся перед телевизором бабушку, проскальзываю в свою комнату. Сил на то, чтобы расстилать постель по всем правилам, просто нет. Прямо в футболке и спортивных штанах падаю лицом на кровать, едва успев сбросить сланцы и подтянуть под бок одеяло. В ту же секунду, стоит только голове коснуться подушки, сознание начинает стремительно уплывать. Дикая физическая усталость от непривычной работы, сумасшедший гормональный взрыв в душе и тяжелые думы о будущем — всё это смешивается в голове в один сплошной, гудящий ком и выключает меня. Засыпаю без задних ног, мгновенно проваливаясь в глубокий и абсолютно безмятежный сон. ••••••••••••••••• Видео-сцена в машине, уже в тгк:) Ссылка в примечании:)