🌻Поляна🌻

Знаете, как приятно просыпаться утром в тёплых, крепких объятиях любимого человека? Вот и я, блять, не знаю… Потому что, едва разлепив веки, обнаруживаю рядом с собой лишь пустую простыню. Идиллия, сука, отменяется.  Нащупав рукой пустоту, разочарованно вздыхаю. Вот тебе и первый жирный минус в личную копилочку недоразумения, а то что-то я слишком много щедрых плюсов ему накидал! — Кооость, — тихо, сиплым со сна голосом зову его, искренне надеясь, что это недоразумение хотя бы вообще находится в доме, а не умотало куда-нибудь. Ответа мне, разумеется, не следует. Зато из коридора, со стороны кухни, доносятся чёткие приглушённые голоса. Не понял. Кто там вообще может быть? Кручу головой по комнате в поисках своих джинсов, но их и след простыл. Зато на тумбочке рядом с кроватью обнаруживаются аккуратно сложенные чистые шорты.  Ну, это же, наверное, Костя для меня приготовил? Даже если нет, то похрен. Мне до жути, до покалывания в пальцах интересно, кого там принесло. И нет, в этот момент абсолютно не думаю о том, как эпатажно это будет выглядеть со стороны, когда я завалюсь на чужую кухню в одних шортах и с абсолютно голым торсом! Наглость — второе счастье. Кое-как встаю с кровати, накидываю шорты и, тихо шлёпая босыми ногами по полу, плетусь в сторону доносящегося бубнежа. Заглядываю на кухню и… ну пиздец, товарищи. Приехали, конечная остановка, выходите.  Сердце моментально сжимается до каких-то крохотных, болезненных размеров, зато гнев внутри раздувается до масштабов ядерного взрыва.  Какого, спрашивается, хуя здесь делает Карина?! Сидит, чай из кружечки попивает, слов на неё нет! — Кхм! — демонстративно и громко прокашливаюсь у самого косяка, давая этой идиллической картине понять, что я вообще-то всё вижу. Моё недоразумение (хотя моё ли оно теперь? Вопрос крайне спорный!) лениво поворачивает голову в мою сторону и, вместо того чтобы испугаться, с абсолютно довольной улыбкой смотрит на мой заспанный вид. — Доброе, Паш. Чё, как самочувствие? Темпы нет? — спрашивает совершенно спокойно, как будто ничего из ряда вон не происходит. — Привет, — приторно улыбается мне эта отвратительная девица, поправляя волосы. Меня аж передёргивает. — Норм, — сухим тоном отрезаю, скрестив руки на груди. — Кость, можно тебя на пару слов? Он понимающе кивает, поднимается из-за стола и послушно направляется за мной в зал. Едва мы переступаем порог и скрываемся из поля зрения Карины, резко разворачиваюсь к нему. Голос от обиды чуть ли не дрожит, сука, какая же подстава! — Где моя одежда? — чеканю каждое слово. — Ты чё, Паш? Домой уже, что ли, собрался? — искренне удивляется недоразумение, и в его голосе проскальзывают обеспокоенные нотки. — Рано ж. — Ага, домой. Не буду вам тут мешать, — выплёвываю я. Придурок ты, Павел Алексеевич, вот зачем ты этот бред несёшь! — Кому нам-то? — искренне хлопает глазами это тугодумное создание. — Ты тупой или притворяешься?! — меня уже просто лавиной накрывает злая ревность. — Тебе! — со всей дури тычу ему пальцем прямо в грудь. — И ей, блять! Ей! И знаете, что делает этот несносный человек вместо того, чтобы оправдываться? Он вдруг закидывает голову назад и начинает тихо смеяться!  Это уже просто верх наглости и цинизма! Да пошёл он короче в далекое пешее путешествие! Разворачиваюсь на пятках, делая решительный шаг в сторону спальни, чтобы самостоятельно перерыть шкафы и найти свои шмотки, но Костя реагирует молниеносно.  Он железной хваткой перехватывает меня за запястье, дергает на себя, намертво прижимает к своей груди и без лишних слов целует. Глубоко, властно, перекрывая мне кислород. Я вообще в первую секунду ничего не понимаю, в голове набатом бьёт гордость, но под его сумасшедшим напором слишком быстро таю. Вся моя спесь испаряется, и я начинаю отчаянно отвечать на поцелуй, цепляясь пальцами за его плечи.  Ну да, признаю, каюсь: не могу перед ним устоять! И злиться долго на него моё тело физически не способно, особенно когда он вот так собственнически берет свое…  Ммм, чистый кайф… Который это недоразумение мне самым наглым образом обламывает! Он отстраняется, тихонько смеясь мне прямо в губы, крепко берет меня за руку и, переплетя наши пальцы, настойчиво ведет обратно на кухню. — Хошь прикол? — с порога обращается он к Карине и, вообще не разъединяя наших рук, демонстративно садится обратно за стол. Карина лениво переводит взгляд на наши переплетенные пальцы, и на её лице нет ни единой капли удивления или злости. — Я вся во внимании, Мирик, — усмехается она, подпирая щеку ладонью. — Да вот, кто-то тут продолжат ревновать меня к те, принимая нас за пару, — хмыкает Костя и многозначительно косится на мою пунцовую физиономию. Нет, ну а что мне ещё остаётся думать?! Прихожу — сидят вдвоем, воркуют. Странные люди, честное слово! — Боже упаси меня от такого сомнительного счастья! — искренне восклицает Карина и заливается звонким смехом. А потом поворачивается прямо ко мне и заговорщически подмигивает: — Тем более я в отношениях, Паш, так что выдохни и не парься. — Может, мне уже хоть кто-нибудь в этом доме объяснит, что здесь, блять, происходит?! — у меня от нервного перенапряжения уже натурально руки чесаться начинают. — Да мы просто лпшки с Мириком, — спокойно выдает Карина. — Дружбы между парнем и девушкой не бывает, — упрямо бурчу, кривя губы, — тем более в вашем случае. — Эт в каком смысле? — Костя удивленно приподнимает брови. — В прямом! Я, по-вашему, совсем слепой? — цежу сквозь зубы, чувствуя, как краска стыда заливает шею. — Не видел, что ли, как вы всё время зажимались и шептались? Ну вот и всё, поздравьте меня. Я официально превратился в какую-то мелочную, истеричную бабу из дешевых сериалов! Господи, ну что за позор?! Сам себя не узнаю! Это вообще-то мне всегда катали сцены ревности, а я лишь снисходительно закатывал глаза. А тут… Эти два нелюдя смотрят сначала друг на друга, потом переводят взгляд на меня и синхронно фыркают, прыская со смеху. — Паш, Костя, канеш, красавчик ещё тот, спорить не буду, — с легкой, понимающей улыбкой произносит Карина, — но девушка моя мне нравится гораздо больше. — Ой, да хватит в… — «Врать» хотел сказать, пока до моего лихорадочного мозга наконец-то со скрипом не дошел истинный смысл её последнего предложения. — Что?! Девушка?! От шока и неожиданности аж немного покачнулся на месте, теряя равновесие, но Костя среагировал мгновенно: дернул меня за руку и ловко усадил прямо к себе на колени, обняв за талию. — Но, — кивает Карина, совершенно спокойно допивая свой чай. — Не нравятся мне парни, Паш. От слова совсем. А доверить об этом в нашей глухомани я смогла тока Костику, мы ж с ним с самого дет сада дружим. — Во дела… — вырывается из меня нервный, дико облегченный смешок. — Гей и лесбиянка в гомофобной деревне, комбо прям, нарочно не придумаешь. — Не, Костик у нас вообще ни разу не гей, — авторитетно заявляет она, отставляя пустую кружку и, замечая мое окончательно ошарашенное лицо, продолжает, — Он у нас терь, судя по всему, Пашасексуал. Чисто по одному конкретному мальчику специализируется. — А… я… да ну вас… — что-то совсем поплыл и растерял весь свой словарный запас от её слов. — Ладно, голубки, мне бежать надо, — сообщает Карина, поднимаясь со стула.  Она шустро обувает свои босоножки в коридоре, а затем оборачивается к моему (да, как выяснилось, всё-таки окончательно и бесповоротно ТЕПЕРЬ МОЕМУ) недоразумению. — Мирик, не забудь, о чём мы договаривались, понял? — Карина отправляет нам шутливый воздушный поцелуй и выскальзывает за дверь. Ну, в принципе… если так подумать, не такая уж она и невыносимая. Да и вообще прикольная девчонка. Я бы даже сказал — милая и смелая, учитывая, где она живет. Надо будет с ней как-нибудь при случае поближе познакомиться и поболтать без этих моих припадков ревности. — О чём вы там договаривались-то? — ревниво спрашиваю у Кости, решительно поднимаясь с его колен, беру за руку и, как на веревочке, веду обратно в спальню, подальше от кухни. — Да о двойном свидании, когда в Чите бум, — послушно шагая за мной, отвечает он. — Ммм, двойное свидание… Звучит весьма интригующе, — говорю, с разбегу падая на кровать и забираясь под теплое одеяло. Тело всё еще немного знобит. — А сколько времени-то вообще? — Без пяти восемь, — сверяясь с настенными часами, отвечает недоразумение. — Господи, в такое время нормальные люди спать должны, а не чаи на кухне гонять, — возмущаюсь, укутываясь по нос, ведь можно же было еще спать и спать минимум часа четыре! — Да Каринка в Читу сёдня уезжат, у неё маршрутка скоро, вот и забежала, — поясняет Костя, забираясь на кровать рядом со мной. — Понятно, — бурчу уже более миролюбиво. Устраиваюсь поудобнее, укладываясь головой прямо на его широкую, теплую грудь и закидываю на него сверху ногу, окольцовывая. Костя обнимает меня в ответ, лениво поглаживая по спине. — Получается, все твои близкие друзья в Чите живут? — Тихо спрашиваю, перебирая пальцами край его футболки. — Но. — А ты сам никогда не думал в город перебраться? — Думал как-то, бывали мысли, — неохотно отзывается он, глядя в потолок. — Но как-то особ не горю. — Почему не хочешь? — удивляюсь я. — Тут же ловить нечего. — Да не, я ж не говорю, что прям ваще не хочу, — вздыхает Костя, подбирая слова. — Прост это ж тож не так легко — взял, сорвался и поехал. — Понимаю… — протягиваю, замолкая на секунду. — Ну а если бы ты всё-таки решился и переехал в город, ты бы именно в Читу поехал? — Ну да, куда ещё-та? Там ж все наши, — пожимает он плечами. — Ну… в Москву, например, — тихо произношу, решая аккуратно прощупать почву и немного забежать вперед. Костя на секунду замирает, а потом тихонько, как-то горько и приглушенно рассмеялся: — Да лан те, Паш… Кому я там нужен-та? И у меня внутри от этих его слов как-то так больно, тоскливо и неприятно сдавило, словно физически ударили. В смысле — кому нужен?! Что за глупости он несет?! А я?! — Мне, — едва слышно шепчу ему прямо в грудь. — У меня на тебя есть особые планы. — Какие планы, Паш? — вдруг снова тихо и грустно усмехается Костя. Он запускает свои пальцы в мои растрепанные волосы и начинает медленно, бережно их перебирать, глядя на меня сверху вниз с какой-то неумолимой тоской. — Ты ж через две недели сё равно отсюдава уедешь… А осенью в Англию улетишь. Упс. Приплыли. Откуда у этой истории растут ноги, я сообразил моментально. Бабушка в жизни не умела держать язык за зубами, а уж прихвастнуть перед соседями своим успешным внуком — это для неё вообще святое дело, в первых рядах бежит! Но с ба ладно, с этим вопросом потом как-нибудь разберусь. А сейчас, вместо того чтобы честно ответить на этот чертовски сложный вопрос, трусливо решаю перевести тему единственным доступным мне способом.  Поднимаю голову, заглядываю ему в глаза и собственнически тянусь за поцелуем. Костя тут же, без колебаний отвечает — жадно, крепко обнимая меня за талию и прижимая к себе. Запускаю ладонь ему под футболку, оглаживая горячую кожу живота, углубляю поцелуй, вовсю орудуя языком. Естественно, реакция от таких откровенных телодвижений не заставляет себя долго ждать — у меня внутри всё сладко стягивает, да и Костя под одеялом заметно напрягается. Мои руки блуждают по его телу, мне критически мало этого пространства, хочется большего. Нетерпеливо приподнимаю его футболку, пытаясь стянуть её, и спускаюсь поцелуями к шее и ключицам. — Паш, хорош… стопари, — вдруг глухо произносит моё недоразумение, перехватывая мои ладони. — Почему? — Замираю и растерянно, с неприкрытым удивлением смотрю на него снизу вверх. — Покачену, — коротко рубит Костя, настойчиво опуская свою футболку обратно на живот. — Я… я что-то сделал не так? — внутри моментально поднимает голову глупая паника. — Неа, всё норм, — он мягко привлекает меня к себе, крепко обнимает и успокаивающе целует прямо в макушку. — Прост давай не щас, лады? Поспи лучше, время-то рано ещё, а ты вечно не высыпашься. Утыкаюсь лбом в его плечо и замираю. Да, кажется, я слишком хорошо понял, в чём тут дело. И с моим недосыпом это явно не связано. Я просто… так и не ответил на его вопрос про Лондон. Про то, что будет с нами через две недели. Господи, ну какой же ты даун, Павел Алексеевич!  Ну а что я, блять, должен был ему сейчас ответить?! Сам еще ни хрена не понимаю, что вообще между нами происходит! У меня самые длинные отношения от силы неделю длились, чисто ради развлечения и тусовок.  Никогда никого не любил по-настоящему. Да и в Англию еще с одиннадцатого класса намыливался, документы собирал, мечтал об этом грандиозном поступлении, а тут такой невероятный шанс выпал… Почему я должен его сейчас проёбывать ради летнего романа?!

***

Просыпаюсь второй раз за этот день уже ближе к полудню. Роскошный, конечно, график, ничего не скажешь — барин изволил подняться.  Кости, естественно, снова рядом нет (стабильность — признак мастерства, ага), зато по всему дому разносится такой умопомрачительный запах жареной картошечки, что мой несчастный желудок моментально отзывается очень громким урчанием на всю комнату. Кручу головой по сторонам и в этот раз на тумбочке у кровати уже сиротливо дожидаются мои опороченные джинсы и свитшот. Абсолютно чистые, пахнущие каким-то простым порошком и полностью высушенные. И когда, спрашивается, всё успел? Какой он у меня хозяйственный оказывается! Быстренько натягиваю шмотки, на ходу отчаянно пытаясь пальцами усмирить гнездо из волос на голове, и босиком плетусь на кухню. Застываю в дверях: Костя стоит у плиты, помешивая картошку на сковородке, в свободных спортивках, в футболке… такой до ужаса домашний, уютный. И вдруг ловлю себя на абсолютно глупой, утопической мысли: я бы хотел всегда, всю жизнь просыпаться и видеть именно такую картину. — Выспался? — спрашивает он, не оборачиваясь, будто спиной почувствовал мое присутствие. — Ага, — тихо отвечаю, усаживаясь на скрипучий стул и поджимая под себя ноги. Смотрю на его широкие плечи, и недосказанность между нами начинает душить. — Кость… на счёт того, что мы утром говорили… — Не загоняйся, Паш, — мягко перебивает он меня, наконец поворачиваясь. В его глазах нет ни обиды, ни злости — только какое-то взрослое, спокойное понимание. — Я ж сё понимаю. У тя друга жизь, учеба. Хули терь, драму строить. Хавать буш? — Буду, — понуро мямлю, чувствуя, как в груди разливается какое-то давящее, тоскливое чувство. Настроение резко падает в ноль. — Я вообще не знал, что ты ещё и готовить умеешь. — Я с башшкой рос, канеш умею, — усмехается моё недоразумение, ловко орудуя полотенцем. — Те, кста, баб Маша звонила. Я сказал, что ты дрыхнешь. — И как? — испуганно округляю глаза. — Сильно ворчала? — Но, — Костя весело жмурится, — тока недолго. По причитала для приличия, что лодыря вырастили. Сказала, огород тя ждёт. — Пиздец… — только и могу выдать, обреченно утыкаясь лбом в ладони. Прощай, романтика, привет, трудовые будни на плантациях бабушки. Костя на это мое театральное страдание только тихо фыркает и ловко переставляет сковороду с плиты прямо на деревянную подставку на столе, наливает в две кружки чай и достает вилки.  Не обращая внимания на правила приличия, прямо со сковородки закидываю в рот первую порцию картошки с идеальной, золотистой, хрустящей корочкой и едва не стону в голос от удовольствия.  Запишу-ка в его личную карточку ещё один жирный, огромный плюс — он просто восхитительно, божественно готовит! Я как-то слышал от пафосных ресторанных критиков фразу, что мужчины — лучшие повара, но всегда считал это дешевым сексистским стереотипом.  А вот сейчас, уверовал в их слова. Какая там высокая кухня, какие дефлопе с крутонами, какой, к черту, Мишлен! Да даже моя бабушка со всеми её вековыми кулинарными секретами так вкусно не готовит, как моё недоразумение. Это просто отвал всего. — Кость… А я могу прийти к тебе вечером? Ну, когда с огородом закончу? — спрашиваю у него, осторожно отпивая горячий чай. — Приходи, чё нет-то, — спокойно отвечает он, прожевав. — Тока я завтра утром рано уеду. — Куда? — у меня аж вилка из рук чуть не выпадает. — Дак на работу, куда. Моя смена начинаца. — А можно я с тобой поеду? — импульсивно выпаливаю не подумав. — Пачё? — Костя удивленно приподнимает брови. — Не знаю… Просто. Посмотреть хочу, где ты работаешь, чем занимаешься, — оправдываюсь, чувствуя, как щеки предательски розовеют. — Ты чё, терь как липучка бушь? Везде за мной хвостом ходить? — искренне смеется он, качая головой. — А ты имеешь что-то против? — капризно выгибаю бровь, поднимаясь из-за стола и делая шаг к нему. — Та не, я не против, — его голос вдруг становится тихим и каким-то запредельно-нежным. Костя поднимается следом, сокращая расстояние между нами. — За тя прост переживаю, Паш… Прикипишь же… Чё делать-та с тобой потом? — Ну как что… Любить, кормить и никогда не бросать? — Цитирую со смущенным смешком, заглядывая в его бездонные глаза. — Ну, будь ты толстым рыжим Гарфилдом, я б, мож, так и сделал, — подмигивает он мне, мгновенно разряжая обстановку. — Лан, липучка, вечером решим, чё делать. Иди давай, а то баб Маша кажись заждалась. — А поцеловать на прощание? — бурчу, упрямо скрещивая руки на груди и строя самую обиженную гримасу, на какую только способен. Настоящий детский сад, знаю, можете не говорить! Но просто рядом с ним, я теряю последние капли взрослой гордости. Костя только обреченно фыркает на мою капризность, но всё же делает этот заветный шаг вперед. Его руки ложатся мне на талию, притягивая вплотную к себе, он наклоняется и целует. О боже…  Это не тот страстный, голодный поцелуй, что был ночью. Это невероятно трепетно, медленно, будто он пытается запомнить каждую секунду, каждый миллиметр моих губ. Моё бедное тело от таких ласк моментально начинает вести в разные стороны, голова кружится, а колени предательски подгибаются, напрочь отказываясь меня держать. Я буквально превращаюсь в желе. Но с этой задачей, слава богу, неплохо справляется моё недоразумение — его сильные руки намертво фиксируют меня, не давая упасть. Мне до безумия мало этого невинного касания губ, внутри вспыхивает вчерашний пожар, мне хочется большего, глубокого, горячего… Но Костя, блять, как всегда обламывает меня на самом интересном месте! Стоит мне только приоткрыть рот, попытавшись углубить поцелуй, как он технично отстраняется. — Нечестно! — откровенно ною, надув губы, и упрямо тянусь обратно за его губами. — Вечером, Паш, — усмехается этот несносный человек и мягко щелкает меня согнутым пальцем по кончику носа. — Так да? Ну ладно! Возьму и вообще не приду! — нагло вру, демонстративно разворачиваясь на пятках в сторону выхода. — Очень сомневаюсь, — летит мне в спину его довольный смех. Прежде чем успеваю сделать шаг в коридор, Костя снова перехватывает мою руку за запястье, мягко разворачивает назад, коротко, но безумно сладко целует в губы напоследок и наконец отпускает. Всё, пишите: пропал. На плантации к бабушке я ухожу с дебильной счастливой улыбкой.

***

— Явилсся не запылилсся! — прямо с порога летней кухни привычным грозным ворчанием встречает меня бабушка. Она стоит в проёме, уперев руки в бока, и укоризненно качает головой. — Чё за сон такой чушшачий у вас, городских, вообче ничё не понимаю! Дрыхнут и дрыхнут, прости господи! — Ба, ну время только полвторого, — вяло защищаюсь, чувствуя, как вся моя утренняя блаженная улыбка после Костиных поцелуев моментально слетает с лица, сдуваемая суровой реальностью. — Не тока, а уже! — моментально возмущается она, за занавеской звеня какими-то мисками. — День вовсю полыхат, люди отработать успели, а он тока зенки продрал. Ты вместо того шоб спорить, иди лучше лука в огородчике нарви. — Слушаюсь и повинуюсь, Капитан, — тихо бурчу себе под нос, резко меняя траекторию своего движения и разворачиваясь в сторону огорода. — Ох и да приликаешсся ты у меня! Я те покажу капитана! — доносится мне вслед из кухонного окошка. И вот где этот лук? Лениво шарю глазами по бесконечным, идеально ровным зелёным грядкам, которые кажутся мне филиалом какого-то аграрного ада.  Минуты через три напряженных поисков наконец натыкаюсь на нужное мне растение с длинными стрелками.  Господи, как же я искренне ненавижу лук! Ни зелёный, ни репчатый — такая специфическая гадость, от одного запаха которой меня всегда воротит. Морщась, наклоняюсь над грядкой и начинаю судорожно отрывать пучки.  Ну и, конечно, я был бы не я, если бы обошлось без происшествий!  Этот ебучий лук вместо того, чтобы аккуратно отломиться в моих пальцах, с противным сочным хрустом выдёргивается прямо вместе с корнем и шматом жирной чёрной земли! — Бля-а-а-а… чё же делать? Чё же делать? — растерянно спрашиваю сам у себя, с ужасом разглядывая сиротливо торчащие мохнатые корни в комьях грязи. — А чё тут сделаешь? Может, выбросить его нахрен в кусты, пока ба не видит? Не, заметит же. Точно! Можно же его аккуратненько обратно закопать! Да, гениально, логично, Павел Алексеевич. Истинный деревенский садовод, так и сделаю. Торопливо откладываю в сторону ту чистую часть зелени, которую успел нормально собрать, а этот несчастный вырванный пучок с корнем пытаюсь судорожно забить пальцами обратно в земляную лунку.  Господи, очень сильно надеюсь, что этот сорняк там как-нибудь восстановится, приживется и сделает вид, что ничего не было.  Короче, надеюсь, он не сдохнет в ближайшие дни, а то бабушка меня закопает на этой же грядке рядом с ним. Довольный своим виртуозным сокрытием очередного садового косяка, плетусь обратно в летнюю кухню и с гордым видом протягиваю бабушке добычу. — Ты яво чё, из-под земли, шо ли, выкапал? Чё руки-та вместе с луком в грязище по самы локти? — подозрительно прищуривается ба, забирая у меня зелень и скептически разглядывая мои перепачканные пальцы. — Да нет… споткнулся просто там, между грядок, — стараюсь ответить как можно более спокойно и непринужденно, незаметно пряча ладони за спину. — Чёт ты мне не договаривашь, однак пиздишь… — хитро спрашивает она, качая головой, — чё-та там напокастил, нутром чую… — Да не, правда споткнулся, — отвечаю, глядя в пол. — Лана, горе ты мое луково. Сё, давай чеши передевайся и в огород, пока не жарка, надо картошку тяпать, а то зарастет вся к хренам, собирать потом неча бут. Молча киваю и выхожу во двор. Что-то спрашивать, спорить или доказывать ей сейчас — абсолютно бесполезное и даже опасное занятие, опять начнет возмущаться на полчаса. Видимо, бабушка сегодня встала явно не с той ноги. Переодевшись, обреченно беру из сарая тяжелую тяпку и плетусь вглубь огорода, мысленно молясь всем богам, чтобы замертво не упасть прямо посреди этого бесконечного картофельного поля.  Вот и зачем, объясните мне, одинокой пожилой женщине столько картошки?! Ну зачем? Посадила бы себе маленький аккуратный квадратик метра два на два — и никаких проблем! Нет, надо засадить целую плантацию, чтоб колумбийские наркобароны обзавидовались. — Ну, с Богом, Павел Алексеевич, — шепотом желаю себе удачи и начинаю усердно махать тяпкой, пытаясь разобраться с обнаглевшей сорной травой. Работа монотонная, поэтому мои мысли то и дело на полной скорости возвращаются назад, к моему недоразумению.  Интересно, чем Костя сейчас занимается там, у себя дома? О чём он думает после нашей ночи? Блин, ну вот судя по его спокойному тону на кухне… Получается, для него всё это вообще несерьёзно? Чисто развлечение?  Иначе он бы так легко не говорил о моем скором отъезде. Господи, я ведь даже толком не знаю, в отношениях ли мы вообще, считаемся ли мы парой, а в башке уже такие глобальные мысли!  Куда-то меня вообще не в ту степь заносит! Павел Алексеевич, думайте головой, это просто так называемый курортный роман, красивая сказка со сроком годности в месяц. Да и вообще, если включить холодный рассудок — нахрен мне не нужны эти серьезные отношения! Из своего прошлого немногочисленного и весьма циничного опыта я давно понял, что всё это — полная, душная фигня.  Ненавижу привыкать к людям, ненавижу зависеть от кого-то эмоционально. И все эти притирки, обязательства, выяснения…  Но как, блять, объяснить это собственному глупому сердцу, которое теперь почему-то упорно начинает противиться здравому смыслу и категорически, до истерики не хочет уезжать от этого невозможного недоразумения?!  Что этот парень со мной делает? Почему рядом с ним мой прокачанный мозг просто отключается напрочь, и я физически не могу быть тем же безразличным мудаком, каким был в Москве? Господи, чё так сложно-то всё… Приехал на свою голову называется! — Ай, сука! — резко шиплю от пронзительной боли, моментально выныривая из своих невеселых размышлений. Роняю тяпку в рыхлую землю, смотрю на собственные ладони и натурально ужасаюсь. Мама дорогая… На нежной коже со стороны ладоней красуются огромные, лопнувшие мозоли, сочащиеся сукровицей и кровью.  Ну пиздец, кровавых мозолей мне для полного счастья тут как раз и не хватало! Оборачиваюсь, чтобы оценить фронт сделанной работы, и мысленно фиксирую хоть что-то хорошее: ну, почти половину поля всё-таки умудрился очистить.  Видимо, так сильно и яростно сжимал деревянный черен тяпки, пока гонял в голове мысли о Косте, что просто стёр себе руки. Что ж, делать нечего, придется идти сдаваться бабушке и покорно выслушивать очередные нотации о своей бесполезности.  Сколько я вообще здесь, в этом поле, проторчал? Аккуратно, стараясь не задеть раны, достаю телефон из кармана шорт, смотрю на экран и офигеваю: — Нихуя себе, два с половиной часа незаметно пролетело! Н-да, сильно же погрузился в самокопание и любовные драмы. — Ба-а! — громко кричу, заходя во двор и стараясь держать руки на весу, как хирург перед операцией. — Чё ты орёшь, чё уже там стряслось-то опять? — недовольно выходит она на крыльцо летней кухни, вытирая руки о фартук. — Тут, короче, это… в общем, вот, — виновато протягиваю ей свои пострадавшие ладони, наглядно демонстрируя железобетонную причину, по которой физически не смогу продолжить великую битву за урожай. — Ну ёптваймать-та-ну! — всплескивает руками бабушка, и в её голосе смешивается праведный гнев и искренняя жалость. — От у нашего Иванушки везде камушки! От ничё по-человечески сделать не мож, наказанье ты мое, хоспади! Белоручка хуева! Лана, падём лечить мозоли твои. Бабушка, картинно держась за сердце и что-то бормоча про «неженок», направляется в дом, а я послушно и тихо плетусь следом за ней.  Вот и чего, спрашивается, сразу так орать и материться? Вообще не понимаю, это что, мода у пожилых людей такая — сначала знатно обматерить, а потом спасать? — Садись на стул, не маячь, — командует ба, скрываясь на кухне, где у неё хранится аптечка. Возвращается обратно, держа в руках бутылек перекиси, какую-то резко пахнущую мазь и пару стерильных бинтов. — Ба, а бинт-то зачем? — искренне удивляюсь, косясь на белую марлю. — Как зачем? Мазь жирно привязать надо, — безапелляционно отвечает она, откручивая крышку бутылки. — Шоб никака зараза не пристала, а то загниет ишо. — Да ладно тебе, ба, давай я просто перекисью обильно обработаю, да и всё, само заживет, — ну, попытка не пытка, надо же побороться за свободу движений. — Ты давай не этывай мне тут! — сурово пресекает она все мои жалкие попытки договориться. — Я получше твоего знаю, чё делать над, чай не первый раз мозоли вижу. Руки давай. — Ладно, — вздыхаю, покорно протягивая ей ладони. Бабушка, не жалея антисептика, обильно поливает лопнувшие мозоли перекисью. Всё это дело начинает дико шипеть, пениться, а я сжимаю зубы, чтобы не взвыть — ощущение, честно скажу, крайне неприятное и сука больнючее!  После этого она густо размазывает по ладоням прохладную мазь и начинает плотно, в несколько слоев забинтовывать мне обе руки. Через пять минут перевожу взгляд на свои конечности и чувствую себя латентным инвалидом и одновременно трехлетним беспомощным ребёнком. Стрёмно и стыдно, пиздец! Там же объективно не так всё плохо, как ей показалось, обычные водянки! Но я молчу и киваю. Ладно, ничего страшного. Как только вечером приду к Косте, сразу же всю эту марлевую красоту к чертям сниму. — Всё, свободен, иди отдыхай терь, лебезный ты мой, — ворчит ба, собирая аптечные шмотки и уходя обратно на кухню. — Ой, изнежили тя родители, от вставить бы им обоим хорошенько по шеям, шо всево парня испахабили мне! Ни к какой работе не приучен, тьфу… Ну всё, началось в деревне утро, пластинка зациклилась. Чтобы не слушать продолжение этой лекции о вреде столичного воспитания, быстро ухожу в свою комнату. Так, и где там валяются мои наушники? Срочно врубить музыку погромче и абстрагироваться от этого мира.

***

— Ба, я пойду у Кости посижу, мы там с ребятами собираемся, — закидываю удочку, заглядывая в зал. Сам при этом уже полностью при параде: свежий парфюм, чистая футболка, шорты, ну и, конечно, мои каноничные белоснежные марлевые повязки на руках. — Чё, мало сёдня ухайдохался в огороде? Ишо приключений надо на жопу? — бабушка подозрительно прищуривается, смерив меня взглядом с ног до головы. — Да ладно тебе, ба, мы же пить-то не будем, просто посидим, — клятвенно заверяю её, состроив самое невинное лицо, на которое только способен. Хотя, объективно говоря, никаких коллективных посиделок с пацанами в моем личном расписании не значится. В планах исключительно монопольное владение одним конкретным недоразумением, но бабушке о таких тонкостях знать абсолютно не обязательно. Меньше знает — крепче спит. — Ой, то я вас не знаю, — добродушно усмехается она, внезапно смягчаясь. В глазах мелькает какая-то далекая теплая грусть. — Папка у тя в твои годы точно такой жи был. Чуть вечер, его дома не удержишь, сё куда-то летел, ровно на пожар. — Да правда, Костяну же завтра с утра на работу, так что никакого алкоголя, — продолжаю ковать железо, пока ба находится в благодушном настроении. И, решив коварно воспользоваться моментом, аккуратно захожу с козырей: — Я, кстати, спросить хотел… А можно у него сегодня с ночевкой останусь? А завтра утром с ним вместе в поле съезжу? — Пачё это?! — бабушка всплескивает руками, и её благость моментально улетучивается. — Шоб мешать там парню на работе? Он делом занят бут, а ты под ногами путаца полезешь! Опять же чё-нить там напокастишь, а Косте потом красней за тебя перед начальством! — Да не буду я там ничего трогать, честное слово! — театрально обижаюсь, прижимая забинтованные ладони к груди. — Просто посмотреть хочу, как люди в полях трудятся. Тем более… ну, он сам меня позвал. Да, Павел Алексеевич, ври больше, тебе идет. Никто меня, конечно же, ни в какое поле не звал, сам сегодня нагло напросился, но мы ведь бабушке об этом не расскажем, верно? Главное — получить официальное министерское разрешение на вылет. — От делать вам нечаво, всяку херню в голову берете, — машет она на меня рукой, сдаваясь. — Иди уж, смотрельшик хренов. Не веря своему счастью, резко разворачиваюсь и начинаю технично ретироваться к выходу, пока высшее руководство не передумало и не впаяло мне домашний арест. — И бинт с рук сымать даже не думай! — летит мне в догонку строгий командирский приказ. — Итак два раза за день перевязывала, сю марлю на тебя перевела! А в поле так подавно сё закрывать над, шоб пылища в раны не набилась! — Хорошо, ба! — весело кричу уже с улицы и буквально вылетаю за калитку. До дома моего личного чуда дохожу буквально за минуту — благо тут всё в шаговой доступности. За этот короткий марш-бросок в моей гениальной (нет) голове созревает просто обезоруживающая (хотя не факт) реплика, которой планирую с порога нокаутировать Костю.  Ну а что? Должен же я как-то эффектно обставить свое появление в этих гламурных медицинских рукавицах! Тихо, по-хозяйски открываю деревянную калитку, проскальзываю на веранду и уверенно толкаю входную дверь. В доме царит относительная тишина. — Кость, я тебе подрочить сегодня не смогу! — громко, с порога заявляю, проходя в коридор и картинно поднимая вверх свои забинтованные «боксерские» клешни. И в ту же секунду из глубины кухни раздается оглушительный, хоровой, на два голоса кашель! Такой надрывный, будто люди там прямо сейчас коллективно выплевывают свои легкие. Пиздец. Приехали. Мама, роди меня обратно. Мои щеки моментально вспыхивают адским пламенем. Быстрым, почти строевым шагом влетаю на кухню и застываю в дверях, судорожно соображая, где тут у них находится ближайший аварийный выход в окно. — А… ой… привет, — только и могу выдавить из себя, глупо хлопая глазами. За столом сидят Костя и Лёха. Перед ними стоят кружки с чаем, которым они сейчас оба и подавились.  Но самое прекрасное во всей этой катастрофе — это лицо моего недоразумения. Костя сейчас сидит пунцовый от ушей до шеи, густо покраснев впервые на моей памяти. Приятно сознавать, что не всё же ему одному вечно вгонять меня в краску своими замашками. — Ты б ему, Мир, рот што ли зашил к хуям, шоб он таку дичь с порога не пиздел, — наконец кое-как прокашлявшись и хрипя, выдает Лёха, утирая рот тыльной стороной ладони. Он смотрит на меня круглыми, абсолютно ошалевшими глазами. — Эт ишо заебок, шо я тут сижу, свойский. А еслив кто-то другой? Они б тут прихуели наглухо от таких новостей. Сообразив, что отступать уже поздно, а лучшая стратегия в любой непонятной ситуации — это включать уверенного в себе человека, демонстративно закатываю глаза. — Ц-ц-ц, началось. Я вообще-то пришел к своему парню, — специально делаю жирный, отчетливый акцент на слове «своему», — так что в его доме имею полное право говорить всё, что мне вздумается. Бум! Кажется, я ошарашиваю эту честную компанию уже второй раз за последние две минуты. Лёха, который только-только потянулся за новым глотком чая, снова давится и начинает кашлять с новой силой.  Костя рядом с ним, кажется, достигает максимального уровня калибровки красного цвета и закрывает лицо ладонью, тихо и как-то обреченно вздыхая. — Не, в пизду, — наконец поднимается Хромой из-за стола, тяжело качая головой и натягивая свою кепку по самые уши. — Падём, Мир, на крыльцо, курнем по бырому, и я домой паду от греха подальше. Пока твоя катастрофа мне тут сю вашу хуйню голубую во всех подробностях не поведала. У меня психика неокрепшая. Моё молчаливое недоразумение только тихо фыркает в ладонь, бросая на меня сквозь пальцы какой-то совершенно нечитаемый, загадочный и подозрительно обещающий взгляд, от которого у меня внизу живота приятно ёкает. Он послушно поднимается вслед за другом и выходит вместе с ним на улицу, оставив меня одного. С чувством глубокого удовлетворения и выполненного долга с размаху падаю на мягкий диван в зале, раскинув руки в стороны.  Ну а что? Считаю, перформанс удался на славу. Пять баллов за артистизм и оригинальность!  Хотя, если пораскинуть мозгами… Подрочить-то я ему реально физически не смогу с такими руками — бабушка замотала меня на совесть, ладони вообще не сгибаются. Хотя-я-я… стоп. У Кости-то с руками как раз таки всё в полном, абсолютном порядке. Так, стоп, Павел Алексеевич, успокойтесь! Что-то вас опять несет куда-то вообще не в ту степь. — Чё с руками-то? — глуховатый, до невозможности родной голос Кости выдергивает меня из глубин подсознания. Моргаю и фокусирую взгляд. Моё недоразумение уже вернулось с крыльца после перекура с Лёхой и теперь стоит в проеме, разглядывая мои белоснежные медицинские «варежки». — Мозоли, — трагически вздыхаю, поднимая руки и демонстративно разглядывая марлевую намотку. — Поможешь снять весь этот позор? — Нахуя? — искренне удивляется он, проходя в комнату и грузно садясь на край дивана рядом со мной. — Баба Маша ж зря мотать не бут. Раз завязала, значит надо. — Да потому что там не всё так плохо, чтобы забинтованным ходить, как мумия на выезде! — обреченно фыркаю, понимая, что помогать мне никто не собирается. И, решив, что лучшая тактика — это брать быка за рога, резко подаюсь вперед, хватаю Костю за плечи и одним слитным движением валю его спиной на подушки дивана, моментально устраиваясь сверху. — Я соскучился, — заявляю самым капризным тоном, на какой только способен, и утыкаюсь подбородком в его грудь. — Мы не виделись буквально полдня, Паш, — фыркает это недоразумение, но его теплые ладони уже автоматически ложатся мне на талию, надежно фиксируя. — Ну и что? Я, по-твоему, заскучать за это время не могу? — обиженно надуваю губы, глядя на него сверху вниз. — У меня, между прочим, была очень травмирующая ментально и физически встреча с огородом. Имею право на реабилитацию. — Да не, как раз такой, как ты, может, — беззлобно хмыкает он, и одна его ладонь начинает медленно, успокаивающе поглаживать мою спину через ткань футболки. — Какой это такой? — Подозрительно приподнимаю голову, заглядывая в его темные, чертовски красивые глаза. — Милый и эмоциональный, — Костя открыто улыбается, и в уголках его глаз собираются лукавые морщинки. — Офигел?! — тут же вспыхиваю и возмущенно упираюсь забинтованными руками ему в плечи. — Нифига я не эмоциональный! Что за бред? — Да ты что? А какой же тогда? — нарочито приторным, издевательским тоном спрашивает этот гад. Ар-р-р, как же он меня бесит, когда так делает! Прямо по больному бьет, манипулятор хренов. — Я вообще-то в Москве Альфа-Мега-самец был! Понял? — гордо заявляю, выпрямляя спину. — Отстраненный, холодный и абсолютно безразличный ко всем! Со мной все мечтали рядом оказаться, а я бровью не вел! — Правда? Чё-то ты щас ваще не похож, — Костя уже вовсю заливисто смеется, и от этой его вибрации в груди у меня внутри окончательно плавится весь пафос. — Ну и на кого же я, по-твоему, похож тогда? — бурчу, сдавая позиции. — Скорее на Мега-очаровательную омежку, — совершенно серьезно выдает он и, приподнявшись, быстро, смачно целует меня в самый кончик носа. — Ой, да пошёл ты! — Окончательно дуюсь, чувствуя, как уши горят, и утыкаюсь лбом в его грудь, пряча лицо. — Это, между прочим, вообще исключительно из-за тебя я таким стал… Твоя дурацкая энергия меня просто подавляет. Рядом с тобой подчиняться хочется, придурок, — бурчу едва слышно, надеясь, что он не разберет слова. Но Костя всё прекрасно слышит. Он тихо, довольно смеется, еще крепче прижимая меня к себе. А до моего воспаленного мозга вдруг доходит одна очень странная деталь. — Погоди… И откуда ты вообще такие слова знаешь? — Да эт Каринка как-то фанфик про омегаверс, чё ли, на телефоне показывала, — спокойно, без капли смущения объясняет он мне.  — Ну надо же, хоть кто-то тебя культурно просвещает, — невольно улыбаюсь, расслабляясь на нем. Но это недоразумение решает, что я слишком быстро успокоился и несильно тычет мне пальцами в бок, принимаясь нагло щекотать. От неожиданности судорожно дергаюсь, изгибаюсь всем телом, пытаясь увернуться, и… совершенно случайно и очень ощутимо трусь бедром прямо о его пах. Упс. В комнате мгновенно повисает тишина. Чудо моё тут же прекращает меня щекотать, его ладони на моей талии каменеют, а дыхание становится на порядок тяжелее. Я замираю, боясь пошевелиться, чувствуя, как градус в комнате резко скачет до отметки «пожар». — Кость… — тихонько зову, чтобы хоть как-то разбавить эту звенящую интимность, пока мы оба не сорвались. — М? — глухо отзывается он, не сводя с меня потемневшего взгляда. — А у тебя… были отношения раньше? Ну, именно с парнями? — Неа, — спокойно отвечает он, продолжая мерно перебирать пальцами край моей футболки. — Вообще-вообще? — Недоверчиво приподнимаю бровь. — Даже просто так… в плане секса? Чисто попробовать? — Но. — А как ты тогда… ну, понял вообще, что ты по парням? — внутри меня, вопреки здравому смыслу, начинает разливаться какая-то глупая, собственническая ревность.  Хотя, казалось бы, Павел Алексеевич, очнись! Это же было черт знает когда, задолго до тебя! Успокойся и не включай истеричку! — Да как… Когда в фазанке учился, все пацаны за девчонками бегали, местными фифами, — так же ровно и обыденно рассказывает он. — А мне одногруппник один пизда как понравился. Тада и допёрло. — Понятно… — сглатываю вставший в горле ком. — И как ты это сам тогда воспринял? Ну, внутри себя? — Ну, загонялся сперва, канеш, — Костя на секунду хмурится, вспоминая прошлое. — Думал, чё со мной не так. Потом с Каринкой попиздел по душам, она мозги на место вправила, я хуй и забил. Ну, на типа этого, короч. Похуй как-то стало. Живу и живу. — А почему ты ему не признался? — искренне удивляюсь, смотря на его волевой подбородок. — Ну, этому одногруппнику? Вдруг бы у вас… ну, получилось что-нибудь? Любовь-морковь там, все дела. Недоразумение на секунду замирает, а потом выдает такой тяжелый, исполненный вселенской усталости вздох, будто перед ним лежит не девятнадцатилетний студент МГУ, а круглый дурачок из коррекционной школы. — Господи блять, Паш… Ты как чё-нить ляпнешь иногда. Хоть стой, хоть падай, — он качает головой. — Ты блять где ваще леташь-то? На каких облаках? Если б я ему тада признался, меня б это фазанье уже на следующий день зачморило и в асфальт закатало. И лежал бы я щас тут не с тобой на диване, а с башшкой своей рядышком. — Всё… настолько плохо? — тихо, сдавленно спрашиваю. Мне резко, до тошноты, становится виновато перед ним. Похоже, я реально сейчас выдал эталонную дурость, абсолютно не понимая, в каких реалиях этот парень рос и выживал. — Эт Забайкальский край, Паш, ты как ваще думашь? — Костя грустно хмыкает, но в его голосе нет злости на меня. — Тут за такие приколы даж разговоров не ведут. — Видимо, да… — мямлю, чувствуя, как сердце сжимается от боли за него. Крепче, изо всех сил обнимаю его за шею своими забинтованными руками, утыкаясь носом в теплую ключицу. — Мне жаль, Кость. Правда. — Та норм же сё, чё ты, — он ласково целует меня в макушку, успокаивая. — Потом в Чите сам глянешь, какой у нас тут контингент, и скажешь мне — открылся бы ты местным или нет, — чудо тихо прыскает, разряжая обстановку. — Там одни Черновские чё тока стоят, банда на банде. Но те лучше ваще там, на окраинах, не бывать если в целом виде домой уехать хочешь. — Знаешь, что-то у меня желание побывать в Чите после твоих историй как-то резко поубавилось, — нервно хихикаю, плотнее прижимаясь к его боку. — Та не ссы, в центрах-то не так жостко, — успокаивает меня Костя, мягко похлопывая по бедру. — Нам кста на работу вставать в пять утра. — Во сколько? Не я тут подумал, что-то не хочу ехать, да и руки у меня вон больные, — пытаюсь дать заднюю. Ну уж нет, так рано вставать не собираюсь, даже ради него! — Позняк метаца, липучка, слово держать над, — усмехается он, замечая моё перекошенные лицо. — Мож, глянем чё-нить по телику, пока время есть? — О! А давай «Гарфилда»? — моментально оживляюсь, хватаясь за эту идею, как за спасательный круг. Надо срочно отвлечься, а то все эти разговоры про гомофобию и ранние подъемы как-то очень паршиво и угнетающе на меня действуют. — Давай, — легко соглашается моё недоразумение и аккуратно ссаживает меня с себя на диван. У него уходит буквально минут пятнадцать на все технические манипуляции: найти и скачать фильм в более-менее сносном качестве и перекинуть его на старую флешку.  Костя щелкает пультом, включая телик, и садится обратно на диван, обнимая меня за плечи и притягивая к себе поближе. С удовольствием устраиваюсь поудобнее, положив голову на его надёжное плечо, смотрю на яркую заставку мультика и вдруг невольно тихонько усмехаюсь.  Блин, а ведь буквально недавно всё было точно так же. Мы сидели на этом же самом месте, я точно так же обнимал его… только делал это втихую, замирая от каждого шороха, лишь бы, не дай бог, не спалиться перед ним. Во дурак был, боже мой! — Чё ржешь сидишь? — интересуется недоразумение, косясь на мою довольную физиономию. — Да так… Вспомнил, как мы в самый первый раз смотрели с тобой мультик, — честно признаюсь, поворачивая к нему голову. Ну а смысл скрывать очевидное, когда мы уже вроде как вместе? — Ты тогда уже уснул, отрубился прямо на диване, а я… я тебя обнял. Прости, это было вообще неправильно и супер-стремно, знаю. — Та не, норм, — Костя вдруг хитро прищуривается. — Я ж не спал. Ну, точнее, спал сперва, а когда ты меня обнял, сразу проснулся. Ты и аккуратность, Паш, — вещи ваще несовместимы. Он снова начинает смеяться, а у меня челюсть медленно со скрипом стремится к полу. — Вот как?! — возмущенно и одновременно хитро выдыхаю. Резко меняю положение, перелезаю через ноги и сажусь к Косте прямо на колени — лицом к лицу, уперевшись бедрами в его бедра. Смотрю в эти невозможные, смеющиеся глаза напротив. — А чего ты тогда лежал и делал вид, что спишь мертвым сном, м? — Спугнуть тя не хотел, — совершенно спокойно, низким шепотом произносит он, и его большие ладони ложатся мне на талию, медленно притягивая ближе. У меня от этого его признания, от этого интимного шепота внутри всё просто с грохотом переворачивается вверх дном.  Сердце начинает стучать где-то в районе горла, а в голове остается одна-единственная, обжигающая мысль: я нестерпимо, до дрожи в пальцах хочу его поцеловать. Прямо здесь и сейчас. И отказывать себе в этом удовольствии больше ни одной секунды не собираюсь. Наклоняюсь и жадно накрываю его рот своим. Поцелуй выходит мягкими только первые пару секунд, а потом у нас обоих срывает предохранители и начинается настоящий пожар.  Костя просто сводит меня с ума. Он настойчиво проталкивает язык внутрь, вовлекая меня в глубокий поцелуй, от которого в голове мгновенно полыхает.  Чувствую, как под моими бедрами каменеют его мышцы, а огромные ладони собственнически сжимают мои ягодицы. Пальцы крепко впиваются в кожу, притирая меня к себе вплотную, так что между нашими животами не остается ни единого миллиметра. — Ммм… — глухой стон невольно вырывается прямо ему в губы от того, с какой силой это чудо меня к себе прижимает. В ответ Костя издает низкий рык где-то в груди и делает попытку мягко отстраниться, прерывая этот кайф. — Ну нееет, не смей обламывать нас прямо сейчас! — капризно возмущаюсь, упрямо ловя его губы обратно и отказываясь отпускать. — Паш, погодь… у меня смазки нет, — хрипло шепчет он мне прямо в губы, обжигая дыханием. Намек понятен и принят к исполнению сиюминутно. Ловко соскальзываю с его коленей прямо на ковер, устраиваясь на коленях между его широко расставленных ног.  Стараясь вообще не обращать внимания на сковывающие бинты, которые ба намотала на совесть, цепляю пальцами край его домашних штанов. — Чё ты творишь? — глухо переспрашивает он, перехватывая мои запястья. — Увлажняю, — с напускным (на самом деле — нихуя) спокойствием отвечаю. — Поможешь стянуть? Моё недоразумение только бессильно откидывает голову на спинку дивана и одним плавным движением спускает резинку штанов и боксеров вниз.  Мой собственный член от этого зрелища исходит бешеной пульсацией, и в шортах моментально становится невыносимо тесно.  Не теряя времени, сразу же насаживаюсь ртом до середины ствола, выбивая из него судорожный, рваный выдох. Костя тут же запускает пальцы в мои волосы, помогая задавать неспешный, но уверенный ритм. Покорно подчиняюсь его движениям, полностью растворяясь в процессе и жадно провожу языком по горячей, пульсирующей коже. — Иди сюда, — прерывисто шепчет он спустя несколько минут, властно приподнимая меня за подбородок и заставляя оторваться. Послушно поднимаюсь с пола, вновь седлая его колени. Костя в одно движение избавляет меня от шорт и бережно, но крепко фиксирует ладони на моих бедрах. Крышу к этому моменту сносит просто неимоверно!  Снова приникаю к его рту — теперь уже медленно, едва касаясь, дразня и смакуя момент. Он отвечает мне с той же чуткостью, приглашая меня глубже. Его язык ласкает мой неторопливо, невероятно чувственно, словно пробует меня на вкус. Тихо, ломано выдыхаю прямо ему в рот, ощущая, как по всему телу разливается сладкая дрожь. Наши напряженные члены оказываются плотно зажаты между животами — горячие, пульсирующие в один такт. Костина рука опускается вниз. Ладонь уверенно обхватывает оба наших ствола сразу, прижимая их друг к другу. Кожа к коже.  Нетерпеливо ёрзаю от этого тесного, интимного контакта и тихо постанываю в поцелуй. Перед глазами тут же вспыхивают шальные искры — мне, блять, от обычной дрочки еще никогда в жизни не было так ахуенно! Недоразумение мое начинает медленно двигать рукой, плавно скользя вверх и вниз по всей длине. Каждое поглаживание выходит плавным, но от этого не менее крышесносным.  Физически чувствую, как его твердая плоть трется о мою, как головки мягко сталкиваются и скользят, покрытые нашей общей влагой. Естественная смазка делает это скольжение невероятно гладким, обостряя чувствительность до какого-то непередаваемого ощущения. — Аах… — снова срывается у меня низкий, протяжный стон. Крепко обвиваю руками его шею, зарываясь пальцами в жесткие волосы на затылке, и целую еще глубже, полностью отдаваясь чувствам.  Его кулак двигается ритмично: то чуть сильнее сжимает основание, то ласково и плавно проводит большим пальцем по чувствительным головкам. Каждый раз, когда он касается уздечки, по моему позвоночнику пробегает нереально приятная, острая искра. Начинаю слегка покачиваться бедрами в такт его руке, неосознанно усиливая трение и ловя этот сумасшедший ритм. — Блять… Паш, твои стоны башню срывают, — хрипло шепчет Костя, на секунду слегка отстраняясь от моих губ. Дыхание у обоих становится рваным, глубоким, тяжелым. Ощущаю, как сладкое напряжение внутри нарастает медленно, горячо, заполняя всё тело просто невыносимым, затапливающим блаженством. Мои бедра уже откровенно дрожат, а мышцы живота судорожно сокращаются. — Я… сейчас… — выдыхаю ему в самые губы, почти всхлипывая от переполняющего удовольствия. Костя в ответ еще крепче сжимает ладонь и продолжает ритмично ласкать нас обоих. Финальная волна накрывает меня медленно и одновременно сокрушительно сильно. Громко, протяжно стону ему в рот, когда долгожданный оргазм наконец разливается по телу кайфовыми, пульсирующими толчками.  Горячие струи вырываются из нас практически в один миг, заливая его руку, наши животы и грудь. Недоразумение моё не останавливается сразу — он продолжает медленно, лениво двигать рукой, выжимая из нас каждую каплю, бережно продлевая это чистое удовольствие.  Мы целуемся — теперь уже устало, мягко, делясь сорванным дыханием друг с другом, пока приятная дрожь в телах постепенно не утихает окончательно. — Это самая лучшая дрочка в моей жизни, — тихо, совсем искренне шепчу ему в губы, укладывая голову на его плечо. Костя только тихо, довольно усмехается моему признанию и нежно утыкается мне в грудь, укрывая нас двоих своим теплом. — Согласен. ••••••••••••••• Видео-сцена утренних лежаний уже в тгк: https://t.me/slashpartyk Ссылка в примечании:)