🌻Поляна🌻

Вставать в пять утра — это просто преступление против человечества! Вот серьезно, какой дурак по собственному желанию будет делать это? Ах, да, это же я… Главный номинант на премию «Слабоумие и отвага», который променял законный сон на сомнительное удовольствие кормить комаров ради возможности лишний раз подышать одним воздухом с недоразумением. Когда я, пошатываясь и спотыкаясь о собственные ноги, вышел за калитку, «девятка» уже стояла на стрёме, пуская сизый дым в холодный утренний воздух. Лёха и Дудя на заднем сиденье выглядели на удивление бодрыми, а Костя, облокотившись на руль, только усмехнулся, глядя на мою скривившуюся физиономию. — Чё помятый такой, Буга, сны покоя не давали? — Подколол он, и я, буркнув что-то нечленораздельное, упал на переднее сиденье. Ехали мы долго, подпрыгивая на каждой кочке так, что я пару раз едва не вписался лбом в лобовое стекло. Пейзаж за окном постепенно сменялся с деревенских заборов на глухие заросли тальника и крутые обрывы. Наконец, машина затормозила у самой кромки воды, где в камышах прятались старые лодки. Парни тут же развили бурную деятельность. Из багажника на свет божий извлекли тяжелые мешки с сетями, какие-то грузила, веревки и прочий рыбацкий скарб. Я в этой суете чувствовал себя абсолютно лишним элементом, поэтому просто отошел в сторону, прислонился к холодному борту машины и сонно наблюдал за процессом через полуприкрытые веки.  Костя двигался быстро и уверенно, его руки ловко перекидывали снасти, а я в очередной раз ловил себя на мысли, что готов смотреть на это вечно. Когда всё было сложено в лодку, наступил момент погрузки. — Буга, харе носом клевать, запрыгивай, — скомандовал Хромой, уже залезая на корму. Я нехотя загрузился в лодку, стараясь не качаться. Костя дернул шнур, мотор с натужным ревом чихнул, выпустил облако дыма и наконец мерно затарахтел. Мы медленно отчалили от берега, разрезая зеркальную гладь воды. Недоразумение сидело на корме, управляя мотором, и о чем-то вполголоса переговаривался с Дудей — обсуждали какие-то «ямы» и «протоки», где рыбы якобы больше всего. Мы с Лёхой оказались в середине. — Ну чё, Буга, как те утрення романтика? — Лёха толкнул меня плечом, явно пытаясь раззадорить. — На природе так ваще, красота! — Лёх, отвали, а? — Буркнул я, кутаясь в воротник. — Твоя природа сейчас — это минус пять по моим ощущениям. И пахнет от неё тиной и плесенью. — Каки мы нежны, ёпт! — Заржал Хромой. — Сарите на его, ебало скривил! Чё, Мир вниманья никак не обращат, раз ты такой дерганый? Вы сёдня прям в парных одеждах… — Ты на что намекаешь, придурок? — Я вскинулся, чувствуя, как лицо обдает жаром. — Да ни на чё! Заебал прост с кислой миной сидеть. Давай, взбодрись! Лёха начал шутливо толкать меня, я пытался отпихиваться, и наша перепалка быстро переросла в возню на узкой скамье. Лодка ощутимо качнулась. — Э, дебилы, не переверните корыто! — Серьёзным тоном крикнул спереди Дудя. — Та лан, — Хромой внезапно замер и как-то странно на меня посмотрел, в его глазах блеснула нехорошая искра. — Чё-та ты, Буга, ваще не вдупляш. Над тя в чуства привести. Надеюсь, плавашь ты хорошо? Я не успел даже рот открыть, чтобы напомнить ему о своём таланте идти топором ко дну. Лёха резко, всем телом подался вперед и просто вытолкнул меня за борт. Ледяная вода сомкнулась над головой мгновенно. Шок был такой силы, что я даже не успел закричать. Пульс ударил в уши, легкие обожгло холодом, и мир вокруг превратился в мутную, пузырящуюся бездну. Блять. Пиздец. Я же реально... не умею! Мысленно со всеми попрощался, пожалел, что не составил завещание, хотя что именно и кому я хотел оставить, смысла не было. Весь смысл был в том, что я столько всего не успел сделать… Ну правда, что за глупая смерть: утонуть в речке на глазах у парня своей мечты. Нет, я честно пытался расслабиться и даже вспомнить, чему меня учило недоразумение тогда, когда мы в первый раз здесь были, но все попытки оказались тщетны! Видите ли, когда паника накрывает с головой, мозг вообще отказывается соображать — он просто уходит в режим экстренного завершения работы. Вот и я просто камнем шёл ко дну, чувствуя, как холодная вода забивается в нос и уши. Но потом моё безвольное, уже почти обмякшее тело подхватили сильные руки. Рывком вытолкнули на поверхность, и я начал жадно, до хрипа глотать воздух, посильнее цепляясь за своего спасателя, как утопающий за соломинку (хотя в моем случае соломинка была с очень внушительными бицепсами). — Тише… Паш, я держу… держу тебя, — заговорил мой спаситель, и я по голосу, по этому родному запаху мяты, табака и древесного мускуса, который не смыла даже река, узнал в нём своё недоразумение. Но даже то, что меня крепко прижимают к себе, не остановило мою панику. Я продолжал беспорядочно дёргать ногами, пытаясь как можно сильнее зацепиться руками за мокрую одежду Кости, пока вдруг не почувствовал быстрое, обжигающее прикосновение к своим губам. Что я там сейчас делал? Тонул? Ерунда… Хах! Не выдумывайте, я просто решил немного освежиться в речке, а как я там оказался и почему шёл ко дну… Да какая сейчас уже разница? Сейчас всё моё внимание сосредоточено исключительно на лице недоразумения. Между нами — считанные сантиметры, одно на двоих прерывистое, тяжелое дыхание, и моё непреодолимое, почти болезненное желание снова почувствовать его губы. Мир вокруг перестал существовать: исчезли Лёха, Дудя, лодка и даже ледяная вода, в которой мы болтались. — Е…щё, — хрипло попросил я, пытаясь выровнять дыхание — то ли от того, что реально чуть не захлебнулся, то ли от этого короткого, сводящего с ума чмока. — Не здесь, Паш, — шёпотом ответил Костя, и в его голосе я услышал ту же самую хрипотцу и напряжение, что чувствовал сам. — По…пожалуйста, — почти умоляюще прошептал я, окончательно теряя остатки самообладания. Костя, продолжая крепко удерживать меня на плаву одной рукой, обернулся назад, где вдалеке к нам медленно, но верно подплывало заметное очертание лодки. — Блять, — тихо выругался он, понимая, что свидетели нам сейчас совсем ни к чему. А затем недоразумение снова повернулось ко мне, прижалось своим лбом к моему, слегка склонило голову вбок и… всё, я окончательно и бесповоротно влюбился потерялся… Это был быстрый, лёгкий поцелуй, нежное касание мягких губ, но этого хватило, чтобы за моей спиной выросли невидимые крылья. Тело мгновенно наполнилось воздушной сахарной ватой, страх испарился, и я полностью расслабился в его руках. Весь ужас, что я испытал десять минут назад, тут же стерся из памяти. Осталось только это тёплое, покалывающее ощущение на губах. Костя продолжал пристально всматриваться в моё лицо, пытаясь что-то там отыскать — может, испуг, а может, такое же безумие, как у него. А мне было абсолютно всё равно, потому что я сейчас, наверное, выглядел как последний придурок: висел на нём, мокрый до нитки, и улыбался во весь рот, думая о том, что я, пиздец, как благодарен Лёхе за его дурацкую шутку. Лучший прыжок в воду в моей жизни!

***

Лёха Хромой Скидываю хлюпика за борт, ржу как конь, а лодка по накатоной идё прилично так отчаливат дальше. И тут я, бля, прост в моменте ахуеваю от того, шо Буга, сука, на дно идёт камнем! Руками машет, как мельница поломанна, и нихуя на плаву не держица. Ебаный рот! — Мир, Буга тонет! — Отрываю жопу от деревяной лавки, аж лодка качнулась. Костян на корме тут же панику ловит, в глазах такой кипиш, какого я у его с роду не видал. Орет Дуде, шоб поворот делал. — Ты ебу дал, Мир?! Я тут нихуя на такой скорости не разверну, занесёт, дальше над! — Кидат ему Киря. Тот тож уже порядком на измене, вцепился в румпель, пытаца лодку выровнять. — Я тя захлесну, как на берег выгребем! — Бросат мне Мир таким тоном, шо я аж присел. И, не дожидаясь нихуя, прям в одёже выпрыгиват в реку. Гребёт, как моторка, в сторону того места, где Буга тока шо пузыри пускал. Мы отплывам чутка туда, де потише, и Дудя наконец делат разворот. Гребём обратно, я всматриваюсь в воду. И тут я, блять, вижу, шо намечаца кака-то поебень. Костян его выташил, и они там в воде прижимаюца друг к другу, и нихуя эт не дружески. Лан я ща эт засеку, мне-та особо пох, я Мира сто лет знаю и он так и останеца мне браткой, а вот Дуде ваще не желательно эт дичь палить — у него язык длинный, а понятия короткие. — Слышь, Дудь! — Кричу я, перекрывая рёв корыта. — Ну-ка пазырь мотор, чё-та нихуя не здраво тарахтит, кажись, свечу закидало! Смораживаю дичь конечно, но это помогат. Киря материца и поворачиват башку к мотору, начиная там чё-то ковырять. А я в это время сатрю на то, как Мир конкретно так целует клоуна нашего. Не прост чмокнул, а прям засосал. Заебись расклад, приплыли. «Крышу теряшь, Мир», — думаю я про ся, чувствуя, как по спине холодок пробегат, и дело тут нихуя не в брызгах из-под лодки. Кажись, пора перетереть с им, когда в двоечка бум. Пока они оба не спалились перед всей компашкой, а то пизда сразу: либо отошьют обоих, либо пришьют где-нить в кустах, и меня в придачу, за то шо покрывал. Переживаю я за их, дебилов. Пашка-то мажор московский, он суровой жизни не знат, а Миру тут ещё кантаваца скока.  А я пока могу тока сатреть на их — как Костян Пашку к се прижимат, и морда у него така, будто он клад нашел, а не утопленника. Пиздец, заварили кашу.

***

Пашка Когда Костя наконец затащил меня в лодку, я повалился на дно, как мешок с мокрым песком. Одежда весила тонну, впитав в себя, кажется, половину реки, зубы выбивали чечетку от холода, но внутри всё полыхало. Чувствовал себя так, будто меня только что ударило током, и этот остаточный заряд до сих пор носился по венам, заставляя кончики пальцев мелко подрагивать. — Ты как, Буга? — Лёха подсел ближе, заслоняя собой утреннее солнце. В его голосе сквозило непривычное беспокойство, смешанное с какой-то новой, подозрительной и острой интонацией. — Сорян, братка, я ж не знал, шо ты ваще топориком плавашь. Думал, побрыкашься и вылезешь... — Всё хорошо... — выдавил я сквозь стучащие зубы, пытаясь унять дрожь. — Жить буду. Недоразумение моё залезло следом, мокрый насквозь. Кофта прилипла к его торсу, пугающе четко очерчивая каждую мышцу и каждый вдох. Он тяжело дышал, с волос градом катилась вода, и его взгляд то и дело возвращался к моему лицу — лихорадочно, пытливо.  Костя ничего не говорил, но это молчание было красноречивее любых слов. Оно давило на перепонки сильнее, чем толща воды десять минут назад. У меня перехватывало дыхание похлеще, чем на глубине, просто от осознания того, что только что произошло там, между нами. — На, накинь, — Хромой неожиданно снял с себя куртку и набросил мне на плечи. — Совсем посинел, как трупак. — У меня просто иммунитет слабый, похоже, заболею, — устало ответил я, кутаясь в грубую ткань, которая еще сохраняла тепло Лёхиного тела. Сил после всех потрясений — физических и эмоциональных — вообще не осталось. Хотелось просто распластаться на дне лодки, закрыть глаза и на бесконечном повторе прокручивать этот короткий, до невозможности сладкий поцелуй. Только из-за него я Лёху прямо сейчас не проклял и не послал по известному адресу. Пусть радуется, сволочь, он даже не представляет, какой подарок мне сделал, чуть не отправив к праотцам. Кстати, о нём... Хромой как-то странно, слишком внимательно на нас поглядывал, а атмосфера в лодке сменилась окончательно. Пропала та залихватская легкость, с которой мы выплывали навстречу утреннему туману. Теперь в воздухе висело что-то тяжелое, невысказанное. — Дудя, рули к берегу, Бугу в машине оставим, да потом сети кинем, — протараторил Лёха, явно пытаясь взять ситуацию в свои руки. — А то ебать внатуре заболет, баб Маша всем пизды раздаст. — Я скажу, что это ты меня утопить хотел, а они меня героически спасли, — вырывается из меня слабый смешок.  Дудя с Костей тоже тихо посмеиваются, и напряжение на секунду ослабевает. Что ж, обстановку я чуть-чуть разрядил. — А чё я-та сразу? — Возмущается Хромой для вида, а потом наклоняется прямо к уху так, чтобы то, что он скажет следующим, слышали только мы, — Я те так-та нихуёвый подгон сделал. Благодарочка с тя. Я так и застыл на месте, переставая улыбаться. Внутри всё похолодело пуще прежнего. Пиздец. Если Лёшка что-то видел, если он просек этот момент в воде, то значит... значит, тайны больше нет. А где Лёха, там может быть и Дудя. А за Дудей — вся деревня. Приехали, дамы и господа, конечная станция — «Обрыв». Какой же я тупой, ну просто клинический идиот! Как можно было так подставиться? Что я там себе говорил? Что не перейду черту? Что буду осторожным? Так вот, напиздел получается! Потому что я не просто её перешёл, я её нахуй перелетел на форсаже, как самый мощный истребитель! Да-да, можете кидать в меня тапками, осуждать и крутить пальцем у виска, но будь вы на моём месте, в тех сильных руках, посреди вечности и воды... разве бы вы устояли перед этим прекрасным, невыносимым недоразумением? Вот и я не устоял. Но ладно я, а Костя? Вот нахуя я его попросил, чтобы он меня поцеловал?! Эгоист гребаный! Просто сказочный дебил! Теперь у него из-за меня проблем может быть выше крыши. В деревни такое осуждают. Что делать-то теперь?! — Ваще-та больше двух грят вслух, — бурчит Дудя, косясь на нас с Лёхой. — Чё вы там шушукаетесь? — Тя эт не касаеца, — огрызается Хромой и коротко смеется, — не для твоих ушей инфа, мал еще. — Да пошёл ты, — фыркает Дудя и с каким-то остервенением причаливает лодку к песчаному берегу. Мы с Костей вылезаем на негнущихся ногах и молча, не глядя друг на друга, идём к машине. Он заводит двигатель, и салон постепенно наполняется спасительным шумом печки. Костя стаскивает с себя мокрую кофту — кожа на холоде покрывается мурашками, — достает из багажника сухую сменку и быстро натягивает её. Затем выуживает какой-то старый, пахнущий пылью плед. — Сыми сё мокрое и укутайся, быстре прогрешься, — кидает он его мне в руки. Голос ровный, но пальцы слегка цепляют мои, когда он передаёт ткань. — А ты? — Спохватываюсь я, когда он делает шаг обратно к лодке, к пацанам. — Ты же сам весь холодный! — Ну, я ж не лебезный, как ты, — недоразумение моё оборачивается, подмигивает мне той самой своей улыбкой, от которой у меня всё внутри плавится, и уходит обратно к воде. Я остаюсь в машине один. Слушаю, как воет печка, и чувствую, как по телу наконец разливается тепло. Я поплыл. Окончательно. Потерял голову и все ориентиры. Наплевал на страх, на последствия и на здравый смысл. Ну не могу я себя сдерживать, особенно, когда он рискует ради меня. Я превращаюсь в безвольную тень, которая следует за ним. Но, боже, какая же это эйфорическая беспомощность.  Поцелуй всё еще горит на моих губах, перебивая вкус речной воды. Знаете, если так ощущается падение, то я хочу падать вечно.

***

Прождал я их добрых полтора часа, сидя в машине и пытаясь не рехнуться от собственных мыслей.  Тачку ещё минут двадцать назад заглушил, а то в ней уже реальная парилка началась — дышать стало нечем, а лобовое стекло запотело так, будто внутри рота солдат грелась.  Когда на горизонте наконец показалась их плоскодонка, разрезающая гладь воды, я развил световую скорость: быстренько натянул на себя липкую, противную и всё ещё сырую одежду. Не хватало ещё, чтобы Дудя с Лёхой застали меня в одних трусах, закутанного в плед, как какую-то немощную гусеницу. Ну хотя… при Косте я бы посидел, и даже без пледа, но только если бы мы были одни. Совсем одни. Всю обратную дорогу я демонстративно молчал, уставившись в боковое окно на мелькающие березы и колдобины. Слушал их бесконечный треп про рыбу, про то, что забор надо дожать, про планы на вечер... и мучительно пытался понять — что теперь?  Между нами с Костей будто натянулась невидимая струна, которая звенела от каждого случайного соприкосновения плечами на поворотах. Как мне вести себя дальше? Мы теперь какое-то «мы» или для него это был просто «экстренный случай» — метод искусственного дыхания для паникующего? Ничего не понятно, но очень интересно!  Ладно, думал я, у нас ещё будет вечер, чтобы это обсудить в тишине. Но, как обычно, в моей жизни всё пошло по одному известному месту…

***

Костя высадил меня возле дома. Он даже не заглушил мотор, просто кивнул, бросив на прощание странный, многозначительный взгляд, от которого у меня засосало под ложечкой, и тут же отъехал к себе.  Я только тяжело вздохнул, чувствуя себя брошенным котенком, и поплелся в дом. Там меня уже ждала бабушка. Стоило ей увидеть мой бледный вид и хлюпающие кроссовки, как она начала охать и ахать, выпытывая, что со мной приключилось. Пришлось в красках расписывать, как я чуть не стал кормом для рыб. Пообещав выписать Лёшке таких пиздюлей, «шо лоб треснет», она отпаивала меня обжигающим чаем с малиной. Но, несмотря на мой статус выжившего, планы бабушка менять не собиралась. К обеду, когда солнце начало нещадно палить, она заявила, что пора кочевать. Оказывается, пришло время великого переселения народов в летнюю кухню. Чтобы, обитать там, и мух в доме меньше будет.  А меня кто-нибудь пожалеет? Ну что вообще за дела! Можно было мне, такому бедному, несчастному и морально травмированному, дать поспать или хотя бы просто поваляться с телефоном? Но нет же! Вместо законного отдыха я вооружился тазом с мыльной водой и старой тряпкой. Теперь вот, как загнанная Золушка, отмываю каждую пыльную поверхность этой маленькой пристройки — стены, полки, подоконники — и мечтаю о полуночи, когда смогу встретиться с принцем! Бесит неимоверно! — Ты давай не халтурь! Ладом мой, углы-то сари, там паутина с кулак! — Причитала ба над душой, контролируя каждый мой взмах. — Мою я, мою... — бурчал я под нос, чувствуя, как внутри накрывает странная слабость. — Ща доделам и перетаскавать посуду бум, — продолжала она свой безжалостный список дел, — надо бут ишо бачок переташыть, тока воды из его сначала вылей, а потом заново накачай, шобы свежа была. — Ну и зачем столько лишних телодвижений? — Спросил я, разминая затекшую спину и домывая последнюю стену. — Можно же с водой перенести, зачем её туда-сюда гонять? — От же бестолочь така! Как ты его поташышь с водой-та? Там же литров сорок, у тя пупок развяжется! — Разорялась бабушка, всплеснув руками. — Чего бестолочь-то сразу… — бубнил я себе под нос, выливая воду из таза под куст смородины.

***

К вечеру мы кое-как закончили с обустройством. Кухня засияла чистотой, пахло свежестью и мылом, но я этого уже почти не чувствовал. Мне плохело стремительно и беспощадно. Мой нежный иммунитет — мой главный враг. Стоило пробыть в ледяной воде лишние пару минут, а потом потаскать ведра на сквозняке — и вот, пожалуйста. Кушайте, Павел Алексеевич, не обляпайтесь. Свалился я внезапно. Сначала просто заложило уши, потом навалилась дикая слабость, а через час я уже лежал пластом с раскалывающейся головой и температурой тридцать девять и восемь. Меня колотило так, что кровать ходила ходуном. Бабушка, увидев мои горящие щеки и мутные глаза, тут же сменила гнев на милость: причитала, хваталась то за сердце, то за голову, бегала с какими-то полотенцами.  В итоге она впихнула в меня горсть таблеток и напоила горьким травяным отваром, от которого за версту разило полынью и какими-то корешками. Через некоторое время сознание начало уплывать в сон. «Что ж, Костя... сегодня мы точно не поговорим», — мелькнула последняя обидная мысль.  А ведь я так надеялся. Так ждал, что он придет, снова прижмет меня к себе в сумерках, и я почувствую вкус его мятных губ, на этот раз без привкуса речной тины и паники.  Вот он, закон подлости во всей красе. •••••••••••• Сцена первого, трепетного поцелуя уже в тгк: https://t.me/slashpartyk Ссылка в примечании:)