🌻Поляна🌻

Когда-нибудь я обязательно высплюсь! Если, конечно, доживу, а то что-то мне подсказывает — недолго мне осталось в таком режиме. Вот и сейчас бабушка безжалостно скидывает с меня тёплое одеяло, и моё сонное тело тут же обдаёт утренним морозом. В комнате ещё не успело прогреться, и этот контраст ощущается как пощечина. — Ба-а-а, холодно же! — Стону я, зажмурившись, и вслепую пытаюсь нащупать край одеяла, чтобы вернуть себе остатки комфорта. — Ставай давай, скока будить-та тя можна?! Там ребята уж вовсю забор строят, а ты сё слюни по подушки пускашь! — Не унимается она ни на минуту, нависая над кроватью как ястреб. — Так и пусть городят, я-то тут при чём?! — Громко огрызаюсь, всё-таки садясь на кровати и щурясь от света. — Я им вчера доски перенёс? Перенёс! Дай поспать, по-человечески прошу! Правда, не хотел с ней спорить, честное слово, но с какого вообще перепуга я должен сейчас подрываться и бежать в огород? Вот именно — ни с какого! Мой лимит трудовых подвигов за эту неделю был исчерпан вчерашними досками. — Ты ща доскалишсся мни тут! Не посорю, шо лоб здоровый вырос, как ёбну кулаком промежду глаз, так и перекавырнешсси к верху жопой! — Бабушка посмотрела на меня таким многообещающим взглядом, что мне аж не по себе стало. В нём читался опыт поколений, которые решали любые конфликты одним точным движением. — Живо ставай, казала, и марш в огород! — Да встаю я! Встаю! — Раздраженно отвечаю, понимая, что битва проиграна. Спорить дальше желания нет — по глазам понял, что она свою угрозу в действие приведет и глазом не моргнет. Придётся подчиниться силе. Специально тяну время, делая всё максимально медленно: натягиваю шорты, долго рассматриваю в зеркале свою помятую физиономию, мучительно долго завязываю шнурки на кроссовках.  Я тоже, знаете ли, могу характер свой показать, но только исподтишка, конечно. А то выслушивать очередные претензии от ба не особо хочется. Выхожу на кухню, где на столе уже ждут блины. Быстро закидываю их в себя под строгим надзором бабушки и, тяжело вздохнув, плетусь в огород. Там, как и ожидалось, работа вовсю кипит. Первый пролёт между столбами зияет пустотой. Гога с Дудей с каким-то фанатичным упорством выдёргивают гвозди из старых, почерневших досок — зачем они им сдались, я без понятия. Костя с Лёхой тем временем сражаются со старым вкопанным столбом, а я... а я стою и беззастенчиво залипаю на Костино тело. Ну просто, знаете ли, когда он тут под палящим солнцем и светит голым торсом, когда каждая мышца на его спине и руках напрягается и перекатывается под кожей от каждого движения лопатой — не засмотреться просто невозможно! Я буквально чувствую, как у меня во рту пересыхает, и это явно не от жажды. — О, Буга, дáроф! — Бесцеремонно отвлекает меня Лёха от созерцания прекрасного. — Метнись кабанчиком за водой, а то я ща пизда от жажды подохну. — Ага, бегу и волосы назад! — Огрызаюсь я. Дурное настроение после стычки с бабушкой никуда не делось, а тут ещё эти эксплуататоры. Но эти аборигены в ответ только ржать начинают. И чего они, спрашивается, смеются? Так, стоп… Ой-ё, мамочки! Оно, кажется, началось! Я забываю родную речь! Это что я сейчас только ляпнул? Какие «волосы назад»? Нет-нет, надо срочно что-то придумать, какой-то лингвистический детокс, пока я совсем на их языке не заговорил. Беда! — Бля, Буга, внатуре приташши воды, чё как этот-та ся ведешь! — Подает голос Дудя, не отрываясь от своих гвоздей. — С чего я вдруг должен вам тут что-то приносить? — Спрашиваю я, скрестив руки на груди. — Ну дак мы тя тыбышником назначили, — с какой-то особенной гордостью заявляет Лёха. — Кем? — От возмущения мой голос предательски переходит на фальцет. — Ну эт тип, который тыбысюды, тыбытуды, — поясняет он под общий хохот.  Эта компания снова начинает надо мной ржать, и даже Костя, кажется, прячет улыбку, вытирая пот со лба. — Сами сходите! — Кидаю я им зло. Нет, ну они точно ахуели тут все в край! Я им чё, клоун местный или мальчик на побегушках? Гневу моему нет предела, я чувствую, как внутри всё закипает. Молча разворачиваюсь и иду к выходу из огорода. Ну и, конечно, я был бы не я, если бы просто спокойно и красиво ушёл в закат (ну, или в сторону дома). Вместо этого я, как в самом тупом комедийном шоу, наступаю на грёбаную тяпку, оставленную кем-то в траве. Она, как по учебнику физики, отпружинивает мне прямо, сука, в лоб! Звонкий «бум» разносится по всему участку. Да чё за утро-то такое?! — Блять! — Шиплю я сквозь зубы и пячусь назад, прижимая ладонь к горящему лбу. Сзади слышен уже не просто смех, а настоящий гогот. Но это ещё полбеды! В следующую секунду мне по затылку прилетает увесистый комок земли. Не понял... Быстро разворачиваюсь, чувствуя, как в волосах рассыпается земля, и сверлю всю эту компанию испепеляющим взглядом. По довольной роже Лёхи сразу понимаю, чьих рук это дело. Ну нихуя, господа колхозники, я вам сейчас устрою! Ничего не отвечая, молча ухожу во двор. Посмотрим, как вы будете смеяться. Так, где там возле курятника лопата стояла? Вот она-то мне сейчас и нужна. Я уже говорил вам, что месть — это блюдо, которое подают холодным? Так вот сейчас оно будет подано ещё и с хорошим слоем свежего навоза или хотя бы приличной горой сухой земли. Держитесь, сука, Павел Алексеевич выходит на тропу войны! Беру лопату и возвращаюсь назад. Эти нелюди стоят все кучей, что-то оживлённо обсуждают, и мне это только на руку — как раз на всех разом и попадёт. Тихо, по-партизански подкрадываюсь поближе, загребаю лопатой побольше земли и, замахиваясь со всей силы, пуляю этот заряд прямо в них. Эффект мгновенный и просто потрясающий! От того, что они знатно вспотели на солнце, большая часть земли намертво прилипла к их телам, превращая парней в каких-то сомнительных античных статуй из грязи. — Ну как, смешно вам теперь? — Язвительно спрашиваю я, предусмотрительно отходя подальше на безопасное расстояние. Они так и застыли, явно находясь в полной прострации после моего перформанса. Стоят, хлопают глазами, смотрят на меня как на умалишённого. Нехуй было ржать надо мной, придурки! Получите и распишитесь. — Я ему ща вташшу... — первым отходя от шока, цедит сквозь зубы Гога. Вид у него сейчас максимально угрожающий. — Догони сначала! — Отвечаю и, не удержавшись, показываю ему фак. Вот что я умею лучше всего на свете, так это бегать. В этом мне точно равных нет, спасибо школьному учителю физры. Егор срывается с места и несётся прямо на меня, а я даю дёру в ту же секунду. Оббегаю два круга по огороду, виртуозно лавируя, чтобы не наступить на бабушкину картошку — за неё мне прилетит посильнее, чем от Гоги. Несусь обратно в пролёт, где стоят остальные. План простой и надёжный, как швейцарские часы: бегать кругами до тех пор, пока этот качок не выдохнется и не признает поражение. — Вы чё мне тут, ироды, устроили?! — Внезапно взрывается звонкий голос бабушки. Ну, или пока ба не отчитает. Это, пожалуй, более действенный стоп-кран. Я резко торможу аккурат за спиной Кости, используя его как живой щит, чтобы Гога держался подальше. И снова, уже на автомате, залипаю на спину недоразумения. Близко так стою, что чувствуется жар от его кожи. — От не успеете до вечера заделать пролёт, скот с пасбища падёт и сё — пиздец моей картошке! — Продолжает причитать она. — Да сё путём, баб Маш! — Говорит ей Костя, заливаясь искренним смехом и даже не пытаясь стряхнуть с плеч мой «подарок». — Мы ща махом всё заколотим, не паникуй! — Я те щас дам не паникуй! — Отвечает бабушка и выразительно показывает кулак. — Устроили мне тут... Здоровые лоси, а ведут ся как дети малы! Ой, и за шо мне сё наказание... — продолжая возмущаться, разворачивается ба, машет на нас рукой и уходит в дом. Наступает тишина, прерываемая только тяжелым дыханием Гоги. Костя медленно поворачивается ко мне. — Паш, принеси воды, — говорит он чуть тише, чем надо. И смотрит при этом таким взглядом — глубоким, с какой-то запредельной нежностью в глубине зрачков — что у меня аж все внутренности начинают биться в унисон с сердцем. Весь мой боевой запал испаряется, как лужа в пустыне. Молча киваю, не в силах выдавить и слова, и покорно ухожу в дом за водой. Нет, он явно догадывается о том, какую власть имеет надо мной! Знает, гад, что стоит ему только попросить, и я превращаюсь в самого верного гонца на свете. Ну и ладно, я, если честно, совсем не против.

***

— Ба! А где ковш? — Кричу я с кухни, безуспешно хлопая дверцами шкафов в поисках нужного предмета. — Пачё те ковшик-та? — Бабушка неторопливо выходит из комнаты, повязывая платок. — Да пацаны воды попросили принести, сушняк у них от жары. — Дак мала ковшика-та бут на таку ораву! Ща я банку с сеней принесу, — отвечает она и, не слушая моих возражений, выходит на веранду. — Куда такую большую-то? — Удивляюсь я, глядя на приличных размеров стеклянную тару в её руках. — Та ты шо, трёхлитрова сево! Ишо раз пять придёш набирать, помяни моё слово, — наставительно произносит она, протягивая мне банку. — Тока ты от пыли её ополоскни хорошенька, а потом воды налей. Холодну тока набирай, ту шо возле качка, она там свежа. — Окей, — соглашаюсь я и бреду к насосу во дворе. Ставлю банку на утоптанную землю, плескаю внутрь немного ледяной воды, ополаскиваю и выливаю. Затем поднимаю ведро и до самых краёв заполняю банку. Холодное стекло приятно остужает разгоряченную кожу рук. Блаженство, не иначе. Плетусь обратно в огород. Пацаны времени зря не теряли: столбы уже вкопаны, и теперь они примеряют к ним длинные прожилины. Молча подхожу и отдаю банку Косте. Залипаю на то, как он пьёт: жадно, крупными глотками, а его кадык ритмично дергается. Я непроизвольно сглатываю сам, чувствуя странный ком в горле. Недоразумение передаёт банку дальше по кругу, и все как один стонут от простой воды, будто экстаз поймали. Ужас какой-то... Я бы вот лучше послушал, как Костя стонет. Эх, мечты, мечты. — Слышь чё, Буга, за тя пехотинец интерес проявлял вчерась, — внезапно выдаёт Лёха, вытирая рот рукой. — Кто это ещё? — Спрашиваю я, вырываясь из своих мыслей. — Чел, которому ты черепушку разбил, — любезно объясняет Дудя. — Вы чё каво ваще сцепились-та? Мы так и не вдуплили. — Просто он оказался не в том месте и не в то время, — без палева кошусь в сторону недоразумения и ловлю его прямой взгляд на себе. Щёки тут же начинают гореть, и я позорно отвожу глаза. — А ещё петушарой меня назвал. — Ну ты красава, — широко улыбается Лёха. — Ваще чотко сработал, не ссы. Мы за тя уже впряглись, на дискаче базар бут. — Не вижу смысла с ними разговаривать, — бурчу я, стараясь сохранить внешнее безразличие, хотя жопа у меня сейчас подгорает знатно.  Ну какие, блин, разборки? Вы меня видели вообще? Я же как этот... Да он мне один раз въебёт, и я на тот свет экспрессом отправлюсь. В прошлый раз меня спасла бутылка и эффект неожиданности, а в этот... даже думать страшно. — Ты чё, Буга, ебу дал? Сливаца ваще не канает, — начинает поучать Хромой. — Внатуре, не разводи панику, — спокойно перебивает его Костя, забирая банку и ставя её на землю. — Мы сами мазу кинем, а ты в сторонке постоиш. Ну вы и сами всё слышали! Костя. За меня. Говорить. Будет. Ну не радость ли! Я сейчас буквально какую-то райскую музыку слышу… А это у меня внутри птички запели! Ну ещё бы, от таких-то новостей! И страх вдруг куда-то испарился. Вообще не ссыково стало. Вот она — великая сила чувств и наличие крыши в лице главного деревенского красавчика.

***

Вечер как-то вообще неожиданно наступил, я даже не заметил, как жара начала постепенно спадать. Пацаны уже три пролёта загородили, и теперь этот контраст отчётливо бросался в глаза: новенький светлый забор на фоне старых, почерневших от времени досок. — Лан, харош на сёдня, — Костя с глухим стуком прибил последнюю на сегодня доску, — остально в среду доделам. Лёха, Егор и Дудя тут же оживились. Усталость с них сдуло, как ветром, при одном только упоминании о завершении работы. — Чё каво, погнали на речку, я бы ща занырнул, — азартно предлагает Лёха, вытирая лицо краем футболки. — Погнали, — тут же соглашается Дудя, — там девки намыливались, полюбас там ищё труца. Костя с Егором согласно закивали. А у меня внутри противная такая тревога появилась. Если девчонки там, значит и эта курица Карина тоже. А я поехать не могу. Ну, во-первых, мне там делать абсолютно нечего — плавать-то я не умею, от слова совсем, а при всех Костя меня на руках держать явно не будет. Отсюда следует второе: рядом с Костей в воде будет всё время крутиться Карина, а я на этот цирк смотреть не собираюсь. Мои нервные клетки мне ещё дороги. — Буга, ты падёшь? — Оборачивается Хромой, уже натягивая кроссовки. — Нее, я пас, — отвечаю я, стараясь звучать максимально безразлично. — Да чё ломашся как тёлка, падём ебать! Свежанешся, — говорит мне Егор. — Да не хочу я, — как-то дёрганно и резче, чем планировал, отвечаю. — Ну как хош, — пожимает Дудя плечами, и они гурьбой направляются к выходу, обсуждая куда поехать: на нырок или озеро. Костя задерживается на минуту. Он стаскивает свою пыльную футболку с забора, перекидывает её через плечо и подходит ко мне. Останавливается так близко, что я снова чувствую жар, исходящий от его тела. — А чё ты задню дал? — Спрашивает он тихо, глядя мне прямо в глаза. — А то ты не знаешь, — огрызаюсь я, отводя взгляд. В голове уже нарисовалась картинка, как он там сейчас опять с Кариной будет обниматься. — Знаю, — внезапно фыркает он, и в этом звуке слышится какая-то добрая насмешка над ситуацией. — Я тогда попожжа заскочу к те. Покурим. Я только и смог, что заторможенно кивнуть, чувствуя, как внутри всё затрепетало от этого его «заскочу». Костя развернулся, чтобы догнать парней, и уже проходя мимо меня, как бы невзначай, легонько провёл рукой по моей пояснице. Это движение было почти невесомым, но этого хватило, чтобы по телу тут же побежали бешеные мурашки, а внизу живота всё туго стянуло. Кажется, я даже дышать перестал на пару секунд. Господи, а что же со мной будет, если мы вдруг, при каких-то абсолютно нереальных обстоятельствах, поцелуемся? Даже представить боюсь — я же, наверное, просто в атомы рассыплюсь на месте! Вот и как мне теперь дожить до этой встречи? Время будто специально застыло.

***

В нервном ожидании этого недоразумения я успел не просто помыться в бане, а буквально отскоблить себя до скрипа, надеясь, что вода хоть немного остудит пожар в голове. Помог бабушке перетащить бесконечные баночки с рассадой в сени, едва не разбив парочку, потому что мысли были заняты совсем не этим.  Почему я так дёргаюсь? Да потому что на речке сейчас сто процентов фестиваль любви, и Костя там наверняка зажигал с этой Кариной. Перед глазами так и стояли картинки их совместных купаний, и от этих мыслей внутри всё сворачивалось в колючий комок. Надо с этим что-то делать. Он же подаёт мне сигналы! Или это у них тут, в деревне, стиль общения такой пацанский? Я же видел на школе, как местные парни могут обняться при встрече или отпустить шуточку на грани фола, может, для него это просто норма? А если я решусь сделать первый шаг, и окажется, что я всё себе напридумал? Мне же тогда не просто пиздец будет, мне из этой деревни придется бежать лесами до самой Москвы. Почему, чёрт возьми, всё так сложно! — Пашка, иди там Костик к те пришел! — Зычный голос бабушки разрезает мои страдания. Сердце делает кувырок и улетает куда-то в район пяток. Я подрываюсь с кровати, на долю секунды замираю у зеркала, судорожно поправляя волосы — да, знаю, выгляжу как влюбленная школьница, можете не напоминать. Выхожу за калитку. Недоразумение сидит на лавочке, вальяжно раскинув руки. Волосы ещё влажные, футболка прилипла к телу, подчеркивая каждый изгиб его мышц. Я судорожно сглатываю подступившую слюну и сажусь рядом, стараясь сохранять вид максимального безразличия. Костя молча протягивает мне сигарету и щелкает зажигалкой. Огонек на мгновение освещает его лицо, и я снова пропадаю. — Ну и как водичка? — Спрашиваю я холодным тоном, выпуская густой дым. — Нормас, — отвечает он, медленно поворачивая голову ко мне. Вцепляется в меня своим хитрым, прищуренным взглядом, будто сканирует мои мысли. А мысли у меня сейчас цензуру не проходят, и он это, кажется, прекрасно чувствует. — Ясно, — бурчу я под нос, утыкаясь взглядом в землю. Какие, однако, живописные камушки у нас возле калитки! Никогда не замечал, что известняк может быть таким увлекательным. — Карины не было, еслив чё. Так шо не быкуй, — вдруг совершенно спокойным, даже будничным тоном заявляет Костя. — А то ебало у тя ща канеш перекошено, пизда как. У меня аж сигарета в руке дрогнула. Да он издевается! Ну вот как он это делает?! Читает меня как открытую книгу с крупным шрифтом! — Не ебало, а лицо! И нормальное оно у меня! — Вскидываюсь я, повышая тон, и со всей силы толкаю его плечом. Костя на это моё выступление только заходится низким, хрипловатым смехом. Его это забавляет! Он буквально упивается моей реакцией. Господи, дай мне сил, мне их нужно очень много, чтобы не наброситься на него прямо здесь — то ли с кулаками, то ли с поцелуями. — Я чё хотел-та... Давай с нами завтра на речку? — Отсмеявшись, спрашивает он, уже серьёзнее. — Зачем? Я же сказал, что не умею плавать. Буду там на берегу сидеть и завистью давится? — Та не купаца. Сети ставить поедем. — И во сколько? Хотя можешь не говорить, я так понимаю — с утра пораньше, когда нормальные люди десятый сон видят? — Но, — он широко улыбается, и меня это просто обезоруживает. — Не, спасибо, откажусь. Я и так тут хронически не высыпаюсь. — Та харе мазаца! На том свете выспимся, погнали, — он не принимает отказов. — Да блин, если опять в такую даль пешком переться по жаре, то я не хочу, — пытаюсь выстроить последнюю линию обороны. — Не, на тачке бум. Ехать-та в ебеня над, — отвечает Костя и, как бы закрепляя сделку, горячим грузом закидывает руку мне на плечо. Притягивает к себе так, что я чувствую запах речной воды и его кожи. — Ладно, — тут же сдаюсь, чувствуя, как по спине разбегается стадо мурашек. Какое там «не высыпаюсь», я готов вообще не спать, если он будет так сидеть. — Заебок. Лан, давай, паду я, завтра заскочу за тобой, — бросает моё недоразумение, и, прежде чем встать, медленно проводит ладонью вниз по моей спине, задерживаясь на пояснице, и уходит. Да, я поплыл. Да, я окончательно потерял голову. Наплевал на сон, на гордость, на всё на свете. Я просто не могу ему отказать, когда он так смотрит или касается меня. В его присутствии я превращаюсь в какую-то податливую глину, из которой он может лепить всё что угодно. И вдруг в голове щелкает: а какого черта я его отпускаю просто так? Мне дико, до дрожи в пальцах, хочется его догнать. Прижаться, почувствовать его тепло всем телом, чтобы он снова меня погладил. Я вскакиваю с лавки и нагоняю Костю уже у самых ворот. Он только начал закрывать калитку, когда я буквально впечатываюсь ему в грудь, толкая во двор.  Сцепляю руки у него за спиной, блокируя любые пути к отступлению. Утыкаюсь носом в шею, вдыхая этот крышесносный коктейль из запаха речной воды, сигарет и его собственного, мускусного аромата. Костя на секунду каменеет от неожиданности. Пульс у него под моей щекой стучит как сумасшедший. Но уже через мгновение его руки ложатся мне на спину, и он аккуратно, почти нежно обнимает меня в ответ, слегка поглаживая по лопаткам. Всё. Мир вокруг перестал существовать. Есть только это тепло, этот запах и его ритмичное дыхание у моего уха. Больше мне ничего не нужно. — Вот теперь пока, — шепчу я, ещё раз сжимая его в объятиях до хруста в ребрах. Глубоко вдыхаю Костин запах напоследок и нехотя отстраняюсь. Я не жду, что он скажет. Я до смерти боюсь услышать что-то, что разрушит этот момент, поэтому просто разворачиваюсь и почти бегом добираюсь до дома. Сердце колотится где-то в горле, щеки пылают, но доза дофамина получена в полном объёме. Я абсолютно, по-идиотски счастливый иду спать.