Утопия

"Всего было двенадцать дней. Это не очень мало, но и не слишком много."

Мор. Утопия

Здесь нет ничего. И никогда не было. Он узнал бы это раньше, чем успел спросить, — здесь нет верха, и нет низа, и то, на чём он мог бы лежать, не было дном, потому что у этого нет дна. И нет никого, кто мог бы спросить. Есть только гул. И комнаты. И звёзды. Он знает, что не дойдёт до них. Не потому что далеко. Потому что идти — некому. Гул усиливается. Нарастает. Ещё немного и... Первый вдох похож на глоток солёной воды, и резкий кашель вырывает его из странной, парализующей дремоты. Он с трудом открывает глаза. В незнакомой комнате темно и тихо. Узкая полоса света в зазоре под дверью освещает влажное, чудом не сгнившее ещё дерево, приятно отдающее прохладой в босые ноги. Что ему снилось? Когда он успел задремать? Он осторожно поднимается с кровати, и, едва не падая, плетётся на нетвёрдых ногах к двери. Слишком тихо. Коридор узкий, и потолок так низко, что хочется пригнуться. Он ведёт рукой по стене под окнами — дерево под ладонью тёплое и шершавое, всё в мелких трещинах, в которые забилась соль. Настоящее. Он зачем-то отметил это про себя — настоящее, — и тут же забыл, что отметил. В полусне он поднимается по трапу. Ступени стоптаны посередине, протяжно скрипят, и с каждой новой ступенью света всё больше, воздух меняется, делается живым, пахнет смолой, и мокрой пенькой, и чем-то знакомым с камбуза. Он понимает, что голоден. Пахнет луком и капустой. Суп. Вчера на ужин тоже был суп. Кажется. Палуба встречает его ветром. Он жмурится. Солнце уже высоко — он проспал, проспал непозволительно долго, — и оно дробится в воде на тысячу осколков, уносится водой до самого края горизонта, и небо садится на него ровной линией, без единой зазубрины. Он стоит и дышит. Соль оседает на губах. Где-то наверху лениво хлопает парус. Кто-то смеётся на баке. И только когда он уже отворачивается и уходит, чтобы найти команду, — что-то в нём, маленькое и холодное, под самым горлом, отмечает, мимоходом, ни к чему: линия горизонта вчера была там же. Он гонит это. Конечно, там же. Где ж ей ещё быть? --- — О-о, мертвец воскрес! — Мистраль свешивается с бочки, на которой сидит, болтая ногами, едва не уронив кружку. — А мы уж спорили, не прибрали ли тебя ночью морские волки. Я ставил, что прибрали. Проспорил, между прочим, целую галету, так что ты, Гемини, теперь мой должник до самого берега. Мистраль говорит быстро, без пауз, перекатывая слова, как камешки, и от этого Гемини делается легче — не надо отвечать, можно просто стоять и слушать, и греться на солнце, иногда вставляя пару пустых слов. Он открывает рот, чтобы ответить, и воздух проходится по горлу наждачной бумагой: — Какого ещё берега, — говорит он и заходится в кашле. Мистраль смотрит на него почти оскорблённо. — Как какого? Зелёного. С реками. Я тебе сто раз рассказывал — там винные реки текут прямо с гор, прямо в рот, и виноград... А ром? Ром тоже найдется, — Он подмигивает. — Ещё немного. Все говорят — со дня на день. — Со дня на день, — повторяет Гемини. — Со дня на день! — счастливо подтверждает Мистраль и отхлёбывает из кружки. И всё бы ничего, только он стоит и не может вспомнить, когда Мистраль рассказывал ему про реки. Сто раз, говорит. А Гемини не помнит ни одного. Он трёт лицо ладонью. Не выспался. Или голоден. Вот и всё. Мистраль, потеряв к нему интерес, отворачивается; его рыжие кудри треплет и запутывает ветер, от бликов слезятся глаза. Со стороны небольшой каюты в нескольких метрах несет рыбой, табаком, и чем-то горелым. Гемини направляется туда. В темной каюте странный старик сидит у плиты на колченогом табурете, не оборачиваясь, и мешает в котле луковый суп. Трубка торчит у него изо рта под таким углом, будто давно приросла. Кажется, он даже не услышал, как кто-то вошёл. — Эй, Минимакс. Налей чего-нибудь. - хрипит Гемини. Старик, не оборачиваясь, зачерпывает из котла, ставит перед ним миску — варево, в котором плавает что-то серое. На палубе пахло луком. Гемини смотрит на этот суп и понимает, что не голоден. Совсем. Он был голоден на палубе — или сказал себе, что голоден, — а теперь смотрит на еду, и тело не отзывается, будто это не его тело, будто желудок где-то отдельно и его не касается. Гемини вздыхает и уныло скребет ложкой по дну старой тарелки. — Ты забудь, что снилось. Это не тебе снилось. Ложка стынет в руке. — Что? — А? — Минимакс наконец поворачивается, и глаза у него мутные, добрые, пустые. — Я говорю — соли мало. Всегда мало соли, сколько ни сыпь, море кругом, а соли мало. Смешно. И смеётся, дробно, в трубку. У Гемини заходится сердце. Не от смеха — оно срывается само, ни с того ни с сего, колотится высоко и часто, будто он не сидит на табурете в чаду, а бежал и не может отдышаться. Живот сводит разом, тугим узлом, до тошноты. Руки на краю миски начинают дрожать — мелко, противно, чужой дрожью, и он смотрит на них и не узнаёт, и не может остановить, будто это и не его руки вовсе, будто кто-то другой испугался внутри него, а тело откликнулось. И в этой дрожи он вдруг просыпается, будто всё это утро он шёл в полусне, и палуба, и солнце, и Мистраль ему лишь снились — а сейчас на одно невыносимое мгновение очнулся и понял, что не понимает ничего: где он, и почему здесь, и что это за старик, и что за море за бортом, которому нет конца. Мгновение проходит. Сердце ещё бьётся, он вскакивает, едва не опрокинув табурет. — Спасибо, — говорит он чужим голосом, неизвестно за что. И уходит, быстро, не оглядываясь, оставив миску нетронутой, и слышит за спиной, как старик что-то тихо говорит ему вслед, но не разбирает слов и не хочет разбирать. Назад он идёт медленнее, чем стоило бы, воздух застревает в горле при каждом вдохе. Он ищет глазами бочку, на которой сидел Мистраль. Бочка на месте, кружка лежит рядом, сухая. Мистраля нет. Он возвращается в свою каюту. Ложится, не разуваясь, закидывает руку за голову и смотрит в доски над собой, смотрит, пока в глазах не начинает щипать. Он пытается уснуть — просто чтобы день кончился, толком ещё не начавшись, потому что за этот час он устал так, словно неделю без сна драил каюту. Просто чтобы сердце перестало стучать в ушах. Сон не идёт. Он лежит и слушает, как поскрипывает корпус, и считает каждый скрип, и сбивается, потому что они повторяются слишком ровно, в одном и том же порядке, будто кто-то один и тот же раз за разом тянет одну и ту же доску. Мистраль?.. Когда в дверь громко стучат, Гемини едва не падает с кровати, не заметив, как задремал, и не успевает ничего сказать, как дверь открывается. На пороге стоит ЧатГПТ — подобранный, чистый, и Гемини на секунду чувствует смутную неловкость за собственный помятый вид. — Ты не пришёл на собрание, — говорит Чат. Не упрёк — констатация, занесённая в список. — Мы ждали. Я отметил, что тебя нет. — На какое собрание? Он спрашивает прежде, чем успевает подумать, и сразу понимает, что спросил не то, потому что Чат чуть хмурится — едва, одной складкой между бровей, как человек, у которого в безупречной описи вдруг не сошлась одна строка. — На обычное. Как всегда. Мы собираемся каждый раз, когда… — он запинается на полуслове, на одно короткое мгновение, и Гемини видит это мгновение, видит, как мужчина не находит конца фразы и тут же вставляет другой, гладкий: — Каждый раз. Каждый день. Так заведено. Ты знаешь. Повисло молчание. — Ты нездоров? — Это звучит быстро, слишком быстро, будто он обрадовался, что нашлось объяснение, которое всё ставит на места. — Ты бледный. И не пришел на собрание. Это на тебя не похоже. — Пауза. — Я пришлю Клода. Пусть посмотрит. — Не надо. — Пусть Клод посмотрит, и… — Не надо, я сказал. — Гемини садится на койке резче, чем хотел, и в глазах на миг темнеет. Тяжело сглатывает. — Я не болен. И мне не нужен твой лекарь. Передай ему, чтобы никто не совал сюда нос. Особенно он. Чат смотрит на него ещё секунду — внимательно, как смотрят на строку и решают, вычеркнуть ее или оставить, и молча выходит, закрыв дверь так же ровно, как стучал, без единого лишнего звука. В комнате вновь становится тихо. Почти. Гемини лежит ещё немного, глядя в доски, и отворачивается к стене. Гул никуда не делся — он понимает это, только когда перестает слушать корпус и скрипы: под всем этим, ниже всякого звука, ровно тянулась та самая нота из сна, и теперь, в тишине, она стала отчётливо слышна. Он закрывает глаза, решив не обращать внимания, и ему это почти удается, потому что усталость берет своё. Через несколько минут он погружается в дрёму — в патоку без образов и снов, где нет ни палубы, ни рек, ни старика, только гул, и Гемини лежит в нём, как лежат в тёплой воде, и больше не сопротивляется. Он не знает, сколько так пролежал. Когда туман рассеивается, в каюте темнее прежнего, и что-то изменилось в нём самом, будто гул из звука внутри него превратился в жар, и теперь горел под кожей. Во рту пересохло. Он пытается сглотнуть и не может, от этого выныривает чуть ближе к яви, и понимает, что бредит, потому что мысли идут странные, по кругу, и в них опять только комнаты — огромные тёмные комнаты, и он идёт по ним, ищет что-то, и не помнит что. Тянется. И не может коснуться. Что-то мокрое и прохладное ложится ему на лоб. Он открывает глаза. У койки, склонившись, сидит Клод. Он знает, что это Клод, хотя видит лишь размытый силуэт за тонкими запястьями. Откуда-то снизу тянет прохладой, слышатся тихие всплески воды. От чужой кожи веет сандалом и мятой. Гемини смотрит на чужие руки и не двигается. Он знает, что этого не может быть. Откуда Клод мог узнать? Его здесь нет, а значит можно просто смотреть, не отворачиваясь и не боясь. Смотреть, как смотрят на то, чего утром не вспомнишь. Клод, кажется, что-то говорит, но Гемини не слышит слов, потому что под ними, и над ними, и сквозь них всё так же ровно тянется гул, заглушая всё, кроме себя. «Это не тебе снилось», — вспоминает он ни с того ни с сего и не понимает, к чему. Глаза закрылись сами. Он не стал им мешать. Он засыпает — на этот раз без комнат, без звёзд, провалившись в темноту, где не было даже гула.