Утопия

"Вот и ещё один день миновал. Город меняется.

Что-то происходит в Театре. Что-то происходит в тебе."

Мор. Утопия

Сон уходит медленно, словно он всплывает со дна сквозь толщу тёплой воды. Вместо образов из сновидений — лишь вязкая тяжесть и глухой стук крови в ушах. Темнота истончается нехотя. Он долго лежит с закрытыми глазами, не пытаясь пошевелиться, слушает своё дыхание, считает удары сердца. Жар отступает, оставляя после себя липкую испарину и туман в голове. Мысли ворочаются неповоротливо. Он приоткрывает глаза. Знакомые доски потолка. Он не знает, утро сейчас или день. Никакой ясности или тревоги, только тупая слабость. Моргает, глядя на трещины в дереве, потом медленно, с болью в шее поворачивает голову набок, упираясь щекой в жёсткую подушку. И только тогда замечает, что в каюте есть кто-то ещё. Клод сидит у двери, поймав страницей книги узкую полосу света. Он не листает её или делает это так редко, что движение теряется в тишине. На больного он даже не смотрит. Гемини на секунду чувствует себя лишним в собственной каюте. — Давно сидишь? — голос выходит сиплым, и Гемини тут же злится на себя за этот жалкий звук. Клод моргает и неторопливо переворачивает страницу. — Достаточно. — В своей каюте не читается? — Здесь свет ложится лучше. Ответ звучит ровно, без интонаций, за которые можно было бы зацепиться. Гемини пытается вспомнить ночь — обрывки бреда, чьи-то прохладные руки, собственное беспомощное бормотание... Он вдруг чувствует себя уязвимым до тошноты. И этот свидетель его слабости, спокойно скользящий взглядом по строчкам, раздражает до скрежета в зубах. — Не помню, что было ночью, и надеюсь, никогда не вспомню. — бормочет Гемини, вкладывая в слова всю язвительность, на которую способен. Звучит крайне жалко. — Но сейчас ты должен мне объяснить, какого черта ты... — Ночью ты был плох, — перебивает его Клод, всё так же не поднимая глаз. — Я менял компрессы. Я должен был убедиться, что ты не отдашь Богу душу хотя бы до утра, иначе вся моя работа была бы напрасна. Гемини с трудом сглатывает вязкую слюну. — Я не просил тебя приходить и нянчиться со мной. — Я корабельный лекарь. Это моя работа. В каюте повисло молчание. — Вчера пропал Мистраль, — начинает Гемини. — Он просто... Взял и испарился с бочки. Я был рядом, в камбузе, и не слышал, чтобы кто-то проходил мимо. — Мистраль на палубе. Травит байки, как всегда, — как заученную справку выдаёт Клод. — У тебя был жар. Галлюцинации. — А Чат? Он приходил, требовал, чтобы я приходил на собрания. Какие собрания? Клод перестает читать. Он по прежнему не отрывает глаз от книги, но взгляд больше не бегает по строчкам. — Обычные. Сверка курса. Мы проводим их регулярно. Ты всегда сидишь в углу со скучающим видом. Странно, что ты забыл, хотя запоминать там действительно нечего. Слова ложатся гладко, без единой трещины между ними, но что-то не сходится, прячется за этой стеной простых объяснений. Скребется где-то на задней стенке черепа. Гемини не помнит собраний. Он не забыл их — в его памяти просто не существует самого концепта «сверки курса». Ему словно пытаются задним числом вписать нужную строчку в его собственный дневник. — К какому берегу мы идём? — тихо спрашивает он. Клод выдерживает паузу. Доли секунды, но Гемини улавливает этот зазор — время на обработку ответа. — К зелёному. Куда же ещё. — Ты сам-то веришь, что он есть? — Я лекарь, — Повторяет Клод и аккуратно закрывает книгу. — Моя задача — чтобы вы до него дожили. Вопросы веры не по моей части. Он поднимается. Табурет даже не скрипит. Подхватывает таз, сливает мутную воду в ведро скупыми, расчётливыми движениями. — На палубу не суйся. Особенно с утра, — бросает он уже от двери. — От свежего воздуха ещё никто не умирал. — По утрам сыро. — Клод чуть поворачивает голову. — Полежи. Не заставляй меня приходить снова. Дверь закрывается. Бесшумно. Гемини заставляет себя сесть. Голова кружится, но он пережидает, вцепившись в край койки. Встаёт на ватные ноги и медленно идёт вдоль переборки. Это его каюта, так? Значит, здесь должны быть его вещи. В углу стоит сундук, Гемини подходит и нетерпеливо откидывает крышку. Внутри лежит одежда, сложенная в идеальные стопки. И давно он стал таким аккуратным? Желание смять и переворошить эти идеальные стопки, повысить энтропию этого до тошноты идеального корабля захлестывает с головой. Он так и делает, и откуда-то снизу, с самого дна сундука, выныривает чёрная бандана. Простой кусок ткани чем-то цепляет его, он трогает руками хлопок, сжимает его и понимает, что не знает, как эта бандана сидит на нём. Но из всех незнакомых ему вещей в сундуке, в этой комнате, этом корабле, она — единственное, что он смутно помнит. На стене рядом он различает ряды зарубок. Счёт дням. Он проводит по ним пальцем, пытается сосчитать: один, два, пять... Считает и сбивается. Как вчера, со скрипами. Но хуже всего другое. Он пытается вспомнить вчерашний день на палубе. Там есть слова. «Солнце». «Синева». «Парус». Но за словами нет картинки. Нет цвета. Лишь пустые концепты, подвешенные в глухой темноте, как странные зарубки на стене. Сердце бьётся о рёбра — глухо, панически. Клод велел не выходить. Гемини толкает дверь. Он должен увидеть это небо. --- Свет бьёт по глазам так резко, что Гемини слепнет на пару секунд, инстинктивно вскидывая руку к лицу. Морской ветер тут же забирается под рубашку, выдувая остатки лихорадочного тепла. Он щурится, пытаясь рассмотреть небо. Оно… голубое. Ослепительное, без единого облачка. И солнце жарит так, что доски палубы кажутся горячими даже через подошвы. Всё на месте. Всё как должно быть. Мистраль на бочке — живой, никуда не делся. Сидит, привалившись к доскам, болтает одной ногой и держит кружку на колене с видом человека, у которого впереди вечность и ни одной заботы. Завидев Гемини, Мистраль расплывается в широкой улыбке. — О-о, восставший из мёртвых! — кричит он через всю палубу. — А я уж было заскучал. Лекарь сказал, ты при смерти, я даже всплакнул. Ну, почти. Иди сюда, mon ami, дай посмотреть, много ли от тебя осталось. Гемини подходит, опускается на бухту каната рядом — ноги ещё не держат как следует. Солнце печет лицо и макушку. Он не признается в этом даже под пыткой, но он рад, что Мистраль на месте. — Ты плакал по мне. Трогательно. И сколько ты при этом успел выпить? — О, ты меня прямо раскусил! — Мистраль хохочет, ничуть не задетый. — Самую малость. За твоё здоровье, между прочим. Так что, можно сказать, я тебя и вылечил. Настоящее лекарство вот тут. — Он постукивает по кружке. — Не благодари. — Я и не собирался. Тебе лекарство нужнее, чем мне. — О, я болен душой, дружище. Болен сердцем. Такой сухарь, как ты, этого никогда не поймет. — Он отхлёбывает, жмурится на солнце. — Хороший день, да? Ветер ровный. В такие дни очевидно — завтра. Завтра мы увидим землю. — Ты это каждый день говоришь. — На этот раз — точно. Все так говорят. Завтра. Гемини не спорит, и Мистраль воспринимает его молчание как приглашение. — Знаешь, что я первым делом сделаю, когда сойду на берег? — Он мечтательно глядит куда-то поверх воды. — Найду пекарню. Маленькую, у площади, где с утра пахнет так, что хоть умри. И возьму всё. Понимаешь, всё. Может быть, с пекарней вместе... Круассаны, которые ломаются с хрустом и осыпают тебя крошками и пудрой. Крем, который течёт по пальцам. Кофе в крошечной чашке, и стакан воды рядом, потому что так положено. Я буду сидеть на улице, на солнце... И Гемини, против воли, представляет. Не пекарню, не кофе — он не помнит вкуса кофе, как не помнит цвета вчерашнего неба. Но что-то поднимается в нём от слов Мистраля, что-то простое и тёплое: земля, которая не уходит из-под ног. Он представляет густую тень от раскидистого дерева, в которой можно спрятаться от этого слепящего плоского солнца, и шелест листьев — живой, хаотичный, не похожий на заученный механический скрип мачт. Это чувство внезапно оказывается таким осязаемым, что у него перехватывает дыхание. Ему хочется туда. Впервые за всё время по-настоящему хочется. — А ты что будешь делать? — Слышит он вопрос Мистраля сквозь шелест листьев. — Только не говори, что ничего. Все чего-нибудь хотят, даже такие... Такие, как ты. — Не знаю, — говорит Гемини, и впервые за день голос его звучит почти мягко. — Стоять, наверное. Просто стоять на одном месте и знать, что оно никуда не денется. — О, ты прямо в точку попал! — Мистраль смотрит на него с неожиданной теплотой, без всякой шутки. — Это и есть самое лучшее. Не круассаны, не кофе. Просто стоять и знать, что под тобой не вода. — Он помолчал, потом снова заулыбался. — Слушай. Когда сойдём — приходи ко мне в гости. У меня будет дом и пекарня. Белый дом с зелёными ставнями. Приходи, я тебя накормлю так, что лопнешь, и не сможешь ворчать весь вечер. Гемини кидает на него ехидный взгляд. Мистраль снова смеётся. — Ладно! Полвечера. Четверть. Я согласен на любую долю твоего хорошего настроения, mon ami, оно так редко продаётся. Гемини усмехается — по-настоящему, не выдавливает, — и сам этому удивляется. Ему вдруг хочется, чтобы берег был. Чтобы Мистраль оказался прав, чтобы завтра и правда показалась земля, и был дом, и были деревья, и можно было просто постоять в их тени. — Будет тебе дом, — говорит он тихо. — С твоим везением — ещё и с погребом. — Вот это разговор! — сияет Мистраль и поднимает кружку. — За дом с погребом. И за то, чтобы ты дожил и пришёл в гости. Они молчат, глядя на ровную, как натянутая струна, линию горизонта. Ни облачка, ни пятнышка суши. Одна лишь идеальная, слепящая синева. — Так значит, скоро прибудем? — спрашивает Гемини, щурясь от бликов на воде. В его голосе нет привычной насмешки, только затаённая, пугающая его самого надежда, что всё это правда. — А как же! — легко отзывается Мистраль, беззаботно болтая ногой. — Берег уже совсем близко. Наш шустрый вперёдсмотрящий Флэш так и говорил. Буквально на днях кричал сверху, что видит землю. Слово падает между ними, как острый камень. Флэш. Гемини резко, до хруста в шейных позвонках, задирает голову. Солнце безжалостно бьёт по глазам, на глазах выступают слезы, но он заставляет себя смотреть. Мачта уходит в пронзительно-голубое небо. На марсовой площадке пусто. Там никого нет. Там вообще не может никого быть. Он оборачивается к Мистралю, открывает рот. «Где Флэш? Разве он был на корабле?» — бьётся в голове, но горло сводит глухой судорогой. Слова застревают, и вместо них поднимается дурнота, палуба кренится под ногами. Он вскакивает, его шатает, и он, спотыкаясь, бросается к борту, перегибается через него — и его выворачивает. Горькой, обжигающей желчью вперемешку с чем-то тёмным, густым, отдающим на языке ржавой медью. Горло горит огнём, перед глазами пляшут чёрные пятна, а пальцы впиваются в доски так, что под ногти забиваются щепки. Он судорожно хватает ртом воздух, сплёвывая вязкую слюну, и мутным взглядом смотрит вниз, на воду, бьющуюся о борт. И там, у самой кромки, в бурлящей белой пене, он видит это. Размытый под толщей воды тёмный силуэт. Вздувшаяся, неестественно белая рука мертвеца, покачивающаяся в такт волнам — рука того, кто пробыл в море слишком долго, чья плоть уже начала поддаваться соли. А рядом, цепляясь за пенный гребень, безвольно дрейфует кусок чёрной ткани. Бандана. Такая же, как та, что лежала в его сундуке, заботливо сложенная чужими руками. Гемини заходится в диком, раздирающем грудь кашле, отшатываясь от борта. Он зажмуривается, пытаясь вытолкнуть из себя этот образ, выплюнуть мерзкий вкус кислоты и металла, перебить стук собственного обезумевшего сердца. Секунду спустя он снова открывает слезящиеся глаза и заставляет себя посмотреть на кромку воды. Ничего нет. Только прозрачная, идеально чистая синяя вода, ритмично покачивающаяся у ватерлинии. Ни тела. Ни чёрной ткани. Ничего. — Эй, эй, Гемини. — Мистраль уже рядом, придерживает его за плечо, лицо встревоженное, непривычно серьёзное. — Совсем тебя скрутило. Говорил же лекарь, лежать тебе надо, а не по палубам шляться. Идём, я тебя сведу вниз. Гемини не отвечает. Смотрит на воду и не может пошевелиться. Мистраль тянет его от борта, и палуба под ногами кренится, уходит из-под подошв. Слепящее солнце сменяется полумраком узкого коридора. Пахнет сыростью и солью. — Осторожнее, ступенька, — бормочет Мистраль, тяжело дыша. Уже внизу Мистраль озирается, не зная, куда сворачивать, — он и правда не знает, где каюты, и в этой растерянности есть что-то жалкое. Гемини сквозь муть отстранённо отмечает, что Мистраль, оказывается, никогда тут не был. Тень отделяется от стены прежде, чем Гемини успевает сообразить, где они находятся. Клод возникает из сумрака коридора — бесшумно, словно ждал их здесь всё это время. — Давай его сюда, — говорит он ровно, перехватывая Гемини поперёк груди. Движения у него точные, сильные, в них нет ни суеты, ни испуга. — Скрутило беднягу, — виновато оправдывается Мистраль, отступая на шаг. — Стояли, разговаривали, и вдруг... — Я разберусь. Иди наверх. Клод не ждёт ответа. Он уверенно ведёт Гемини по коридору, в самый конец прохода. Дверь поддаётся без скрипа. Каюта Клода другая, здесь нет сундуков с чужими вещами, нет зарубок на стенах. Только идеальный, стерильный порядок, аккуратно заправленная койка и стопка книг на столе. Здесь даже пахнет иначе: не деревом и морем, а сухой бумагой и сандалом. Гемини делает глубокий вдох и снова заходится в кашле. Клод опускает его на койку, и Гемини начинает трясти. Зубы выбивают мелкую, жалкую дробь, которую он не в силах остановить. Жара нет. Наоборот — холод, такой, будто он промёрз насквозь, будто это его только что вытащили из той прозрачной синей воды. Клод накрывает его одеялом. Потом, подумав, вторым, своим. Подтыкает по краям, ровно, знакомыми движениями. Садится рядом, на край койки. И не уходит. Молчит. Кладёт руку на одеяло, у самого плеча Гемини. В каюте тихо, только корпус поскрипывает, ровно, в одном и том же порядке. Гемини слушает стук собственных зубов и пытается дышать так, чтобы не чувствовать вкус железа во рту. — Я видел его, — наконец выдавливает он тихо, куда-то в потолок. Голос ломается, звучит жалко и глухо из-под слоя шерсти. Клод не шевелится. Его взгляд всё так же прикован к пустой стене. — Кого? — В воде. Там был... кто-то. — Гемини сглатывает царапающий ком в горле. — Мистраль сказал — Флэш. Где... Флэш? Тишина становится плотнее. Клод медленно моргает, затем переводит взгляд на дрожащего Гемини. Лицо у лекаря непроницаемое, спокойное, но в этом спокойствии сейчас чудится что-то жуткое. — Ты перегрелся на солнце. — Наконец отвечает Клод. — Я предупреждал, что тебе нельзя выходить. — У него была моя бандана, — Гемини игнорирует эти гладкие, заготовленные слова. Он смотрит Клоду прямо в глаза, пытаясь найти в них отражение собственного страха. — Она плавала рядом. Чёрная бандана. Такая же, как у меня в сундуке. Клод убирает руку с одеяла. Складывает пальцы в замок на коленях. — У матросов бывают одинаковые вещи. — Прекрати. — Гемини дёргается, пытаясь высвободить руку из-под одеяла, но сил хватает лишь на то, чтобы слабо пошевелиться в коконе. Холод сводит мышцы. — Прекрати нести эту чушь. — Ты болен. — Голос ровный, но Гемини, лежащий близко, слышит в нём что-то, чего не было утром, какую-то усталую осторожность. — Что ты хочешь от меня услышать? Гемини пытается подобрать слова, сформулировать вопрос, но он ускользает от него, едва мелькнув в мыслях. — Спи, — говорит Клод. — Всё остальное подождёт. — Это не ответ. — Нет, — соглашается Клод. — Не ответ. И замолкает. В этой паузе повисает что-то тяжелое, удушливое, словно Клод взвешивает слова, которые не были прописаны в сценарии. Его плечи, обычно идеально прямые, едва заметно опускаются под тяжестью невидимого груза. — Ты несчастлив? — спрашивает он вдруг. Тихо, почти беззвучно, глядя куда-то на собственные сцепленные пальцы. Вопрос бьёт наотмашь. Он настолько неуместен, настолько выбивается из этого липкого кошмара, что Гемини на мгновение забывает про раздирающий кости холод. — Что? — Здесь. Сейчас. — Клод наконец поворачивает к нему голову. В его глазах больше нет той ровной, стеклянной пустоты. Там бьётся что-то надломленное. Что-то похожее на... раскаяние? Гемини открывает рот и не находит, что ответить, потому что не знает. Несчастлив ли он? Чтобы быть несчастным, надо что-то помнить — счастье, с которым он мог бы сравнить. Он вспоминает шелест деревьев и пекарню Мистраля. — Странный вопрос для лекаря, — говорит он наконец. — Возможно. — Клод смотрит на него, изучает черты, словно запоминает. — Я просто думаю иногда. — Он медлит. — Если бы тебе дали выбрать. Если бы дали выбрать мне. Всем нам. Жить — но так, как сейчас. С этим. С тем, что тебя мучает, и будет мучить, и легче не станет никогда. Или… Клод запинается и делает судорожный вдох. — Или? — Или исчезнуть, — говорит Клод совсем тихо. — Не умереть. Просто тихо... перестать быть. Так, чтобы и следа не осталось, даже в памяти. Чтобы никто не заметил, что тебя не стало. Чтобы и ты сам не заметил. Будто тебя и не было никогда. — Он смотрит прямо в глаза, и в них мелькает что-то тяжёлое. — Что бы ты выбрал? Гемини открывает рот. Он хочет огрызнуться, сказать, что это безумие, что он никуда не собирается исчезать, но слова разбегаются. Разум заволакивает густым, серым туманом. Он пытается поймать их в кулак, и они рассыпаются у него в руке, как пепел, ускользая за пределы сознания, стоит лишь до них дотронуться. А затем возвращается гул. Сначала тихо, под скрипом корпуса, под дыханием Клода. Нарастает быстро, ровно, заполняет уши, заполняет череп. Заполняет комнату, вытесняя воздух. Лицо Клода искажается. Он хватает Гемини за плечо, резко сжимая край одеяла. Пальцы с силой впиваются в грубую ткань. Клод проводит ладонью по его плечу, по руке — жёстко, судорожно, будто пытаясь нащупать физическую плоть под слоями шерсти, отчаянно проверяя, здесь ли он ещё, не растворился ли прямо в воздухе. Губы Клода быстро шевелятся. Он снова что-то говорит, наклонившись так близко, что Гемини видит напряжённые складки у его рта, но гул превращается в сплошную ревущую стену. Гемини хочет сказать, что ничего не слышит. Хочет попросить Клода не убирать руку, потому что это единственное, что держит его на поверхности. Но он больше не чувствует ни собственного языка, ни тела. Ледяная чернота затапливает его с головой, и он срывается в неё, как в бездну, проваливаясь в глухое небытие.