HE_ART

Он сидел в этом кресле уже не в первый раз. Этот замкнутый, угрюмый человек приходил к Лоче два раза в месяц — по субботам, с пяти до шести. Порой задерживался, иногда уходил, не высидев и часа, но всегда платил как за полный сеанс. Странный был этот мужчина — телом молод, душой — глубокий старик. Одинокий, будто прошедший и войну, и голод, и мор — такой, какими бывают люди, поистине прочувствовавшие всепоглощающие боль и отчаяние. Говорил он мало, отрывисто и неохотно, и Лоче приходилось ювелирным пинцетом вытаскивать из него информацию — осторожно, бережно, чтобы не задеть за больное. Он так уже пару раз промахивался — и клиент закрывался в себе. Диалог обрывался, мужчина делался настороженным и недоверчивым, и подолгу молчал. Прятал своё нежное, потрёпанное сердце за глухой стеной, и оно покоилось в безопасном коконе отчуждённости, пока Лоча не подберёт нужные слова снова, как ключ к двери темницы. Он кратким касанием поправил очки в тонкой оправе из белого золота, осторожно вздохнул и всмотрелся в клиента. Мужчина хмурил брови, глядя в левый угол, и нервно барабанил пальцами по мягкому подлокотнику. Упавшие на глаза иссиня чёрные пряди ничуть не смущали его; напротив, клиент словно прятался за ними. Тишина затягивалась. Лоча понимал, что клиенту нужно время, и в тот же миг не мог не поймать себя на том, что сердце болит за этого человека едва ли не больше, чем за себя самого. — Кажется, что-то происходит у вас внутри, — осторожно начал он, растянув уголки губ в нежной улыбке. — Может, что-то в теле отзывается? — Да, — синие глаза лишь дёрнулись левее; клиент всячески избегал возвращаться к психотерапевту. — Как вы могли бы описать это чувство? — В груди давит. Тяжело дышать. «Это нормально, — объяснял себе Лоча, — так выходит гнев…» И не мог себя этим успокоить. Мужчина вдруг потянулся к шее, потёр горло сквозь высокий воротник чёрного свитера. Изумрудные глаза терапевта этого не упустили, он ухватился за жест: — Если вас что-то беспокоит, вы всегда можете со мной поделиться, — голос вдруг стал теплее и мягче: — Я с радостью вас выслушаю. Без осуждения, без оценки. Обещаю. Мужчина наконец снова посмотрел на него с затаённым недоверием. Из-под густых бровей его взгляд отдавал чем-то диким, почти волчьим. — Все наши разговоры приватны, — заверил Лоча, медленно кивая. — За пределами этой комнаты и наших встреч ни одна душа не узнает о том, что вы говорите. Даже если бы мне заплатили. — А если бы заплатили очень много? — ухмыльнулся клиент. — Скажем, как за год вашей работы? Лоча не раздумывая покачал головой: — Здоровье и конфиденциальность моих клиентов дороже любых денег. Мужчина тихо хмыкнул, мелко дёрнув плечами, взгляд его уплыл в сторону. — Ненавижу… — помолчав, обронил он. В единственное, едва слышное слово уместилось столько тихой ярости, тлевшей внутри годами, сколько сломило бы любого, будь адресовано в лицо. Льдисто-синие глаза полыхнули жгучим негодованием, злобной претензией. — Кого-то конкретного? — Себя. Ему снова потребовалось время. Желваки заходили на скулах, пока мужчина размышлял. Он вновь варился в этом чувстве — топкой, горькой смеси неистового презрения, страха и одиночества. — Я снова слышу эти звуки, — хриплый голос сорвался на шёпот, горло сдавило невыплаканными слезами. — Лязг металла, треск пламени и гудение печи. Помню, как стерильная чистота сменилась смрадом гари и запахом пепла… Воняло жжёной тканью… Глубокий вдох, что должен был успокоить, вышел рваным и придушенным. — И смертью. В этот день мы планировали праздник... а закончилось всё крематорием, — на выдохе просипел мужчина, стиснув кулак и зубы. Лоча предусмотрительно протянул салфетницу. — Не надо, — отмахнулся клиент, — я справлюсь. — Вы уже отлично справляетесь, — тактично направил терапевт. — Позвольте себе быть. Эти слова стали последним рисовым зерном, и вся горка обвалилась. Он сломался. Его клиент, стойко выносивший любые сложные темы, вдруг не удержал эмоции. Как бы ни давил он в себе глухие всхлипы и хриплые рыдания, влага по щекам полилась рекой. Он сгорбился, уронил голову, вдавливая ладони в лицо и едва уловимо, почти беззвучно плакал. Лоче хотелось протянуть руку, коснуться макушки его клиента, нежно взъерошить густые смольные волосы, сбегавшие по широкой спине. Заправить за ухо выбившиеся пряди, обрамлявшие лицо… Но не мог. Этика не позволяла. Да и кто он ему? Всего лишь психотерапевт. Незнакомец, который появляется в жизни этого мужчины всего две субботы в месяц, вороша осиное гнездо из боли, вины и глубокой, разрушительной ненависти к собственной персоне. Почти никто. Его клиент, прорыдавшись, выдернул пару салфеток, высморкался и резким движением вытер лицо. — Извиняюсь, — коротко буркнул он. — Всё в порядке, — тепло отозвался Лоча. — Вам ведь тяжело, а вы так стойко держитесь… — Стойко?.. — медленно протянул мужчина, будто пробуя слово на вкус; его взгляд растворился в пустоте. — Нихрена я не держусь, док, — выдохнул он с горькой усмешкой. Лоча потянулся к графину с чистой водой, налил в два стакана, плавно и размеренно. Всеми усилиями он старался создать для клиента безопасное пространство. Не спешил, не суетился. Он предпочитал тишину — Лоча подстроился; специально переносил фонтанчик в другую комнату. Не выносил яркого света — Лоча зашторивал окна. Предпочитал прохладу — перед сеансом заботливый терапевт проветривал помещение. Клиент коротко, благодарно кивнул и потянулся вперёд, принимая стакан. На миг рукав скользнул выше, обнажая широкое запястье — и бесчисленное количество неровных шрамов, сетью покрывающих внутреннюю сторону предплечья. Белёсые и выступающие чередовались с тёмными, западающими вглубь руки. Короткие и быстрые сплетались с теми, что шли вдоль вен; часть из них ныряли так глубоко, что самому Лоче делалось больно и жутко от одного только взгляда. Клиент же, заметив, дёрнул рукав к запястью: — Игнорируйте. — Это ведь часть вас, как можно? — Лоча встретился с ним глазами. — Если позволите, могу я взглянуть поближе? Ваше «нет» — для меня закон, — бережно добавил терапевт. Мужчина задумался на мгновение. Зачем кому-то разглядывать его увечья? Тем более, очевидно, нанесённые им же. В чужих глазах он не видел ни праздного любопытства, ни осуждения — только участие и искреннее желание помочь. Что-то внезапно кольнуло в груди. С чего бы вдруг кто-то хотел о нём позаботиться? Хотя, с другой стороны, этому-то он платит… Может, кому-то действительно есть до него дело — пусть бы за деньги. Помедлив, он всё же закатал рукав повыше. Пальцы у психотерапевта были прохладные, но не ледяные. Касание мягкое, он едва придерживал чужую руку. «Не сахарный, не растаю,» — подумал клиент, но вслух об этом говорить не стал. Лоча осматривал его предплечье чуть дольше положенного, всё с тем же трепетом отпустил и плавно отстранился. В его глазах скользнула лёгкая печаль, но терапевт быстро взял себя в руки, возвращая маску профессионализма и что-то себе кратко записывая. Клиент вновь опустил рукав, лишь на мгновение обратив внимания на своё исполосованное предплечье. — Мерзость… — в его голосе сквозили ненависть и презрение. — Почему вы так категоричны? — осторожно поинтересовался Лоча, подняв голову. — Шрамы… напоминают о моей слабости, — нехотя выдавил клиент, кривясь. Лоча мягко улыбнулся. — Знаете, мне кажется, что ваши шрамы — символ отваги, а не слабости. Мужчина поднял на него недоумевающий взгляд, словно молчаливо спрашивая: что ты несёшь, умный парень в красивом костюме? И Лоча продолжил: — Вы пережили ужасную трагедию и сами едва не погибли. Организовали родителям достойные проводы, в одиночку — хотя вам самим требовались сильное плечо и поддержка в этот нелёгкий период… Вы не просто не сломались, но пережили все трудности с достоинством и невероятной стойкостью, и более того — дошли ко мне в кабинет, — Лоча взглянул на него с ласковой улыбкой. С той же, с какой святой смотрел бы на грешника, любя и принимая второго даже в его грязи. — Вы очень сильный человек, Инсин. Клиент ответил не сразу. На мгновение он растерялся. Он-то? Сильный? После всего, что он с собой сотворил? Верилось слабо… но очень, очень хотелось — несмотря на боль и жгучий стыд, что стиснули ему сердце. — Блэйд, пожалуйста, — едва громче шёпота попросил он. — Прошу прощения, — по губам Лочи скользнула улыбка — терпеливая и ласковая. — Господин Блэйд. «Это не твоя вина» — Блэйд знал, что Лоча ему пытался донести. Знал, слышал это уже не раз. Немногочисленные друзья и подруги ему часто повторяли одно и то же на разный лад, особенно Кафка. Кафка, казалось, беспокоилась о нём побольше прочих. Отчасти он был этому рад, но всё-таки эта женщина была его проклятием. Любая самая благая ложь ею считывалась в секунду, и раскусывалась так же, как шоколадный орешек — легко и непринуждённо. И каждый раз, когда ему говорили эти четыре слова, внутри что-то обугливалось. Он не мог себе простить того, что выжил. Во всех зеркалах ему вечно мерещились родители. Он снял, завесил их все, какие мог — а то, что в ванной комнате: большое, вмонтированное в стену над умывальником, подсветка которого так часто помогала матушке укладывать волосы — разбил. Он наблюдал, как по коже бегут тонкие багровые струйки, как набухают на порезах мелкие ягодки крови. Он хватался пальцами за осколки, плавно стискивал и медленно вытягивал, наблюдая, как в открывшуюся рану спешат всё больше солёных ручейков. Тогда, как назло, появилась Кафка. Раздался звонок, что заставил Блэйда дёрнуться, инстинктивно переставив ногу поближе к выходу из ванной. Под ногами хрустнуло, и его взгляд упал на битое стекло. Его отражения множились, искажались и дробились — разрозненные, расколотые, как и сам… Блэйд. Теперь его зовут Блэйд. Плевать на документы. Позже исправит. Кафка обработала его руки: достала пинцетом маленькие стёклышки и прозрачные занозы, промыла порезы хлоргексидином и долго молчала, накладывая бинт на повреждённые руки близкого человека. Блэйд наблюдал за ней со стоическим выражением лица, его глаза следили за повторяющимися движениями рук девушки. Его левая ладонь была исполосована хуже правой — ведь именно ей он нанёс роковой удар, расколовший зеркало. Белая лента обнимала его костяшки, ладонь, запястье, половину предплечья… На правой тоже нужна была повязка, но поменьше. Мелкие ранки Кафка заклеила прозрачным пластырем с белой подушечкой в центре; тонкий материал в точности повторял рельеф руки, будто синтетическая кожа. — Обматери меня хотя бы для приличия, — угрюмо предложил Блэйд, отводя взгляд в сторону. Кафка, сидевшая на том же диване, наконец оторвалась от его покалеченного тела, заглянула в лицо. Индифферентное, выражение лишь немного выдавало ощущение вины и недовольство собственной, как он считал, никчёмностью. — Мне несложно, — нежно ответила Кафка. Она потянулась к волосам Блэйда, смахнула с глаз отросшую чёлку, заправила за ухо прядь давно не знавших душа, отяжелевших волос. Она помолчала, подбирая слова, и наконец продолжила: — Хочешь чего-нибудь? Кроме собственных похорон, разумеется. — Байцзю, — помолчав, выдавил из себя мужчина. Кафка моргнула, глядя на него с сожалением. Блэйда от этого едва не затошнило опасно сильно, и он отвернулся, уставившись куда-то на ножку стоящей вдали тумбы. Женщина вздохнула, придвинулась ближе; её руки мягко притянули тонущего в горечи друга, лелея в объятиях. Ладонь легла на затылок, проходясь по всей длине вороных локонов, Кафка опустила висок на его плечо. Вскоре сам Блэйд устроился поближе, неловко приобняв её забинтованной левой рукой. Какое-то время молчали. Пока Кафка гладила его по спине, Блэйд смог отключиться от мрачных дум, застряв где-то между, в блаженном безмыслии. Он наблюдал, как танцует в потоке света полупрозрачная пыль, и ум его не отзывался ничем. Ни тем, что надо бы прибраться, ни вопросами, откуда здесь столько пыли, сколько он не выходил из дома и когда в последний раз проветривал помещение. Порядка двух недель он не видел солнечного света? Блэйд уже не мог вспомнить… Он смотрел на танцующие в тёплом солнечном свете золотистые точки и не думал ни о чём. Это просто пыль. Просто закатный свет. Просто тепло Кафки и вес её тела, комфортно привалившиеся справа. — Нужно помыться, — вдруг пробормотал Блэйд. Его взгляд всё ещё был где-то «там», неизвестно как далеко. — Мгм, — согласилась Кафка, выходя из транса. Она повернулась к хозяину дома: — Иди, я пока приготовлю что-нибудь. — Не заморачивайся… — брови сошлись у переносицы; его ответ прозвучал глухо, надломленно, словно чем больше Кафка была расположена к помощи, тем более жалким он себя ощущал. — Можно заказать. — Можно, но это будет не так вкусно, — приосанилась женщина. Поднявшись, она протянула Блэйду руку. — Не упрямься, Блэйдик. Он с шумом выпустил носом воздух, как это делает большая собака, недовольная, что за ухом почесали, хотя она вроде как и не просила — но спорить не стал. Словно тень или привидение, он шёл тихо, почти крался, будто хотел спрятаться от Кафки, от себя, даже от самих стен этого дома, где на периферии ему вечно мерещилось, как мелькает домашнее платье мамы или как отец ищет пиджак или ключи… И от самой жизни, что так опостылела ему. Кафка покачала головой. Беда творилась с её старым компаньоном, и она совсем его не узнавала. Когда-то яркий, дерзкий молодой мужчина затих, сгорбился, сжался и высох, как оставленный в безжалостной жаре цветок, забытый хозяевами. Она не ведала страха, но сочувствие и печаль были ей хорошо знакомы. Пока ставила чайник и загружала в мойку посуду, Кафка вслушивалась в каждый шорох в ванной комнате. Нет, не с целью представить, как и что именно снимает Блэйд — опасаясь, что он всё же что-то с собой сделает. Вскоре появившийся шелест воды немного успокоил её, и всё же мелкие колючки нервного напряжения тут и там покалывали нежную кожу. Блэйд стоял под душем во весь рост, прислонив лоб к холодной плитке. слишком поздно он подумал, что, наверное, не стоило мочить руки — Кафка с такой заботой накладывала повязки, а он вот так взял и… — И всё испортил, — бессознательно пробормотал он, тихонько стукнув кулаком по стене. Он попытался закрыть веки — стало только хуже. Перед глазами снова хлопотала мама, поправляя на нём и без того неплохо сидевший костюм. «Ма-а-ам… — скуксился тогда он, прищурившись. Он мягко придержал мамины руки, целуя костяшки. — И так неплохо, не суетись.» «О, Инсинь, — матушка покачала головой, пальцы нежно обняли ладони сына: крупные, отцовские. На её безымянном пальце блеснуло начищенное кольцо. — Это ведь встреча с родственниками! Нужно выглядеть достойно.» «Выглядеть достойно» — это, пожалуй, то, что ценилось в их семье превыше всего… всеми, кроме самого Инсиня. Его не привлекала праздная общественность, свободолюбивая натура не признавала никаких ограничений. Единственный сын, любимый горячо и нежно обоими родителями, за их заботу благодарил от всего сердца, и тем не менее был твёрдо убеждён, что и сам во всём прекрасно разбирается. Сейчас же… Сейчас он бы отдал душу только за тем, чтобы ещё хоть раз услышать мамино роптание и выслушать от отца поучительных речей. Блэйд потянулся к ванной полочке, цепляя пальцами пластиковый носик. Бутылка геля оказалась почти полной — как бы ни хотел он держаться за привычный быт, оставаться стойким, он едва выдерживал очередные удары судьбы. Зачастую сил в теле не хватало даже на то чтобы просто подняться с дивана, не говоря уже о том чтобы дойти до ванной или хотя бы собственной спальни. Спал где придётся, вспоминал о еде дай бог раз в два дня — если удача на его стороне... Когда же бритва коснулась его скул, в дверь деликатно постучали. Блэйд инстинктивно сжал в пальцах длинную пластиковую ручку, едва не оставив очередной порез — на этого раз, ненамеренно. — Блэйдик, ты в порядке? — позвала Кафка; в её голосе читалось смутное опасение. Он помешкал. В порядке ли он? Блэйд уже ненавидел эти два слова. — Уже выхожу. — Отлично. Ужин почти готов, — насколько возможно, жизнерадостно отозвалась подруга. Казалось, вода смыла с его тела всю грязь и тяжесть, а щёткой Блэйд счистил всю былую беспомощность вместе со старой кожей. Он наскоро оделся, натянув чистую чёрную футболку, которая висела тут же, на электросушилке, уже почти месяц, снял оттуда же домашние шорты. Кафка встретила его ласковой улыбкой. — С лёгким паром, Блэйдик. Как себя чувствуешь? — Как свободный человек, — пробормотал он, усаживаясь за стол. Блэйд втянул поглубже аромат свежей домашней лапши, ощущая на языке нежную, сладкую терпкость соуса, свежих яиц и ветчины. Мелко нарезанный зелёный лук добавлял особенную, приятную кислинку, и рот его наполнился слюной — впервые за последние недели на столе было что-то, кроме дешёвой лапши или скупой банки пива. В глазах Кафки он, верно, походил на голодающего аборигена. Извечное «аппетит приходит во время еды» в очередной раз доказало свою состоятельность: чем больше он ел, тем больше хотелось. Кафка посматривала на него с лёгким прищуром, смешливо и ласково, отчего Блэйд насупился и уткнулся в миску в безмолвном смущении. С ней было хорошо. С Кафкой Блэйд ощущал себя принятым, увиденным… важным. Даже если он в этом никогда не признается, он искренне любил её компанию. В мирное время и посреди шторма, на шумной вечеринке и в уединённой тишине именно с Кафкой ему было приятнее прочего. Она его просто принимала. Просто позволяла ему, как сказал бы терапевт, быть — чего сам Блэйд себе не сумел разрешить. Ночь вскоре спрятала солнечный свет, и первые звёзды он в кои-то веке встретил не один. Расслабившись в объятиях подруги, Блэйд с трудом держал веки открытыми, то и дело проваливаясь в лёгкую дрёму. Кафка что-то мурчала о последних событиях, поглаживая мужчину по волосам. Аромат её кожи, мешаясь со сладко-бархатным звучанием парфюма, баюкал Блэйда так же нежно, как негромкий голос, тепло и нежная, ухоженная ладонь, то и дело бережно проводящая по его спине, позвоночнику... Тонкие, длинные пальцы Кафки бережно перебирали иссиня чёрные волосы. Блэйд устроился поудобнее, совсем её не слыша, чуть плотнее обернул руки вокруг талии женщины, притянув её ближе, и прижался носом ко впадинке между её ключиц, закрывая глаза. — Блэйдик? — нежно позвала Кафка, клоня голову к плечу в попытке рассмотреть чужое лицо. Ответа не последовало, и она позволила улыбке расцвести вновь, чувствуя ровное дыхание кожей. Кафка потянулась к краю одеяла и как смогла укрыла их обоих. — Спокойной ночи, тигрёнок, — её ногти чертили едва ощутимые круги на коже его головы. — Всё будет хорошо.