Тени на воде

Тут, сильно пнув во вход священных врат:

«Сюда! — сказал, — но знайте: тот в печали

Извергнется, кто кинет взор назад».

      Тёплая весенняя ночь была безветренной и ясной. В этом году весна наступила рано, поэтому вокруг блуждала сладковатая смесь распустившихся садовых цветов, смешиваясь с неуловимым запахом принесённой с моря вечерней свежести. Ничем не заслонённое сплошь чёрное небо над головой точно казалось ближе и вот-вот готовилось опрокинуться на землю широким покровом. Рассыпанные по нему крупные звёзды игриво поблёскивали то ярче, то тусклее, завораживали своей недоступностью, но вместе с тем казалось, что стоит только протянуть руку – и пальцы сумеют схватить хотя бы одну, самую сверкающую. Мысль звучала донельзя заманчиво, но всё же Селин не сумела заставить себя пошевелиться, словно от одного лишь её движения эта волшебная ночная идиллия могла разрушиться без всякой надежды на восстановление. Не двигаясь с места, она всё стояла посреди дворцового парка и медленно дышала, насыщаясь пахучим воздухом, а жизнь вокруг неё будто застыла, позволяя непрошенной гостье исследовать её недоступные для человека тайны. На самом деле Селин вовсе не стремилась постичь нечто, пребывающее за гранью её понимания; ей просто нравилось наблюдать за этой на редкость безмятежной ночью, слушать вкрадчивое стрекотание сверчков и далёкие переклички ночных птиц, ощущать себя частью какого-то скрытого мира, являющего своё очарование лишь после заката. Далеко не всегда, измотанная службой во дворце, девушка находила в себе силы на такое уединение: чаще после насыщенного дня, полного нескончаемых хлопот, она просто валилась с ног от усталости и едва доползала до своей постели. Сегодняшний же день стал тем самым удачным исключением, когда Селин чувствовала себя способной пренебречь сном ради созерцания чего-то прекрасного. Тем более, отчего-то её преследовало убеждение, что именно эта ночь должна была стать какой-то особенной.       Ничуть не изменившие своего расположения греческие статуи обступили неподвижную девушку, точно суровые стражи, и бледного звёздного света да огненных всполохов от зажжённых вблизи дворца факелов вполне хватало, чтобы разглядеть их каменные лица. Теперь, по прошествии нескольких лет, что Селин провела во дворце Великого визиря, эти изваяния больше не вселяли в неё прежнего леденящего ужаса: она научилась не замечать неизменной холодности в их мраморных чертах и воспринимать их как неотъемлемую часть этого сада, который без них наверняка выглядел бы осиротевшим и пустым. В эти сокровенные мгновения ей чудилось, что они тоже молчаливо внимают окружающему их сонному спокойствию, вместе с ней любуются звёздами и отдаются каким-то своим скрытым ото всех мечтаниям. И, украдкой допуская про себя столь невероятную мысль, Селин не чувствовала себя одинокой.       – Чудесная ночь сегодня, не правда ли?       «Эти слова принадлежат определённо не статуе», – промелькнуло в голове застигнутой врасплох девушки, когда она услышала где-то позади себя посторонний голос, заставивший её вздрогнуть от неожиданности. Она обернулась, охваченная мгновенным напряжением, хотя подсознание, без труда узнавшее обладателя этого вкрадчивого тембра раньше, чем сама девушка успела это осмыслить, уже подсказало ей, кого именно ей предстоит увидеть у себя за спиной. Минуя статуи, неторопливо и сдержанно, к ней приблизился Ибрагим паша, и его появление как всегда вынудило опомнившуюся служанку присесть перед ним в приветственном поклоне. Лишь на миг ей показалось, будто светлые глаза визиря, обрамлённые тенями, вспыхнули неуловимой досадой, а потом он как ни в чём не бывало ответил на её уважительный жест лёгким кивком. Отчего-то оробевшая Селин даже не успела проронить ни слова, как Ибрагим уже в самой невозмутимой манере остановился рядом с ней на некотором расстоянии и с наслаждением втянул в себя стоячий воздух, словно пробуя его на вкус.       «Что его сюда привело? – гадала Селин, стараясь как можно менее бесцеремонно разглядывать своего нежданного компаньона. – Тоже не спится?»       Редко когда ей удавалось застать пашу в непринуждённом настроении, расслабленным и не отягощённым государственными делами, поэтому теперь она глядела на него, точно на диковинного зверя, которого внезапно вывели из клетки втайне от посторонних глаз. Хотя здесь, в собственном саду, этим поистине чудным вечером, Ибрагим вполне мог позволить себе не строить из себя великого пашу, его безукоризненная осанка оставалась при нём, как и гордо приподнятый подбородок и спрятанные за спиной руки. Вероятно, за все эти долгие годы ревностной службы на благо Османского государства он настолько привык к этой своей роли, что уже не мыслил без неё самого себя. Так думалось Селин, пока она молча взирала на этого неприступного воина, не решаясь прервать звенящую между ними тишину.       – Тебе нравятся эти звёзды? – вдруг спросил Ибрагим удивительно спокойным голосом, подняв глаза к небу.       – Эм… – Селин не на шутку смутилась, ещё больше растерявшись, и поспешно отвернулась, тоже посмотрев вверх. Её сердце застучало так сильно, что она с трудом подавила раздражённый вздох. – Да, они… Прекрасны. Большие и сверкающие, словно жемчужины.       – Люблю звёздные ночи, – после некоторой паузы снова произнёс Ибрагим, будто обращаясь к самому себе. – На небе видны созвездия, в каждом из которых заключена своя удивительная история. В детстве я часто смотрел на них и слушал рассказы матери.       Русло, в которое утекал этот странный незамысловатый разговор, начинало нервировать Селин: она понятия не имела, как его поддержать, чтобы не выглядеть непочтительной. Да и с чего вдруг паша откровенничает с ней о своём детстве? Никогда прежде он не позволял себе такого, и уже тем более с прислугой, поэтому от столь внезапной раскрепощённости с его стороны Селин окончательно смешалась. Мгновения сменяли одно другое, а девушка всё продолжала хранить неловкое молчание, обременяющее её, но Ибрагим, похоже, ничуть не требовал от неё какого-то ответа. В её сторону он не смотрел; его отдалённо задумчивый взгляд бороздил сумрачные небесные просторы, стремясь найти в них что-то, о чём его безмолвная собеседница могла лишь догадываться. И тогда Селин с неожиданной ясностью поняла, что видела перед собой вовсе не Великого визиря. Она видела Ибрагима, обычного человека со своими мечтами, страхами и воспоминаниями, со своей затаённой болью, с которой он так и не смог смириться, хотя принял все правила чужого для него мира. Он был искренен с ней, и эта искренность на могла не притягивать, не внушать ответного желания открыться и довериться. Чем дольше Селин зачарованно изучала взглядом его отмеченное возрастными морщинами лицо со строгими, но при этом мягкими и гармоничными чертами, его волосы, тронутые первой сединой, его полуприкрытые глаза, только кажущиеся безмятежными и бесстрастными, тем ощутимее отступал от неё этот непонятный страх. Ей хотелось преодолеть эту грань, усмирить внутри себя эти противоречия. Ей хотелось стать настоящей рядом с ним – подобно тому, как он сам таковым стал.       – Я ничего не знаю об этих созвездиях, паша, – прежде чем как следует обдумала свои слова, призналась Селин и с невольной робостью покосилась на визиря. – Вы… Вы расскажите мне?       Впервые с начала их диалога Ибрагим отвёл взгляд от неба и устремил его на девушку. Вопреки всем её подспудным опасениям, в его глазах не отразилось ни тени недовольства или гнева – только какое-то невинное любопытство, словно он тоже лишь изучал её, пробовал подступиться, но с какой целью, Селин не могла даже предположить. Спустя пару мгновений задумчивого, отнюдь не тяжёлого молчания Ибрагим позволил себе лёгкую улыбку, которая придала теплоты и живости его немного усталому лицу.       – Расскажу, – благосклонно ответил он. – Как-нибудь расскажу. Обещаю.       «Как-нибудь, – с долей огорчения повторила про себя Селин, тщетно пытаясь не поддаваться непрошенному разочарованию. – Но почему не сейчас?»       – Я помню тот день, когда встретил тебя здесь впервые. – Голос Ибрагима стал тягучим и тихим, а во взоре затеплились воспоминания. – Ты металась, точно перепуганная лань, загнанная в ловушку хищником. Разъярённая, дикая львица, никем не приручённая, жаждущая свободы, не желающая смириться со своей печальной долей. Я видел в твоих глазах этот неукротимый огонь, и он обжёг меня, стоило мне лишь соприкоснуться с ним. Тот самый огонь, который когда-то горел и в моих глазах, но слишком быстро угас. В моих силах было не позволить ему потухнуть. Однако я обрёк эту вольную птицу на то, чтобы она повторила мою судьбу. С тех пор не проходило ни дня, чтобы я при виде тебя не жалел об этом.       – Так Вы жалеете, что я осталась здесь? – сбитая с толку словами паши, изумилась Селин и непонимающе воззрилась на него, похлопав глазами. – Разве я плохо справляюсь со своими обязанностями?       – Отнюдь. – Его губы снова дрогнули, точно желали улыбнуться. – Но твоя жизнь могла бы быть иной. Свободной. Независимой. Принадлежащей только тебе одной.       – Но это была бы уже не моя жизнь, – едва ли осознавая собственные слова, спокойно возразила Селин, и, несмотря на растущий внутренний трепет, не отвела глаз от проникновенного взгляда визиря. – Я верю, что сам Аллах привёл меня в этот дворец, к Вам и Ишарет. Возможно, Вам кажется, что здесь я несчастна, но это не так. Я благодарна судьбе за этот жребий. Я благодарна, что в тот день, заплутав среди этих статуй, я встретила Вас – того, кто остановил мой побег. Да, тогда я боялась. Боялась неизвестности, жестокости, этих статуй, боялась Вас. Но прошло время… И я больше не боюсь.       Какое-то время они продолжали смотреть друг на друга, обмениваясь немым пониманием и лишь им двоим ведомой благодарностью. Селин больше не дрожала под этим проницательным взглядом: наступила нерушимая, приятная безмятежность, как если бы её согрел в объятиях близкий ей человек. Точно так же теперь её грели эти растаявшие глаза, в которых за пару мгновений сменилось столько разнообразных эмоций, что ни обо одной из них ничего нельзя было сказать однозначно. Стараясь не забывать, что перед ней всё-таки Великий визирь, Селин сдерживалась как могла, будучи не в силах освободиться от власти этого глубокого взора, пока сам Ибрагим не сломил это шаткое сопротивление окончательно: он улыбнулся – пусть скупо, немного неумело – но улыбнулся. И Селин тут же ощутила, как её собственные губы копируют эту по-своему обаятельную улыбку.       Они отвернулись друг от друга одновременно, будто по какой-то тайной договорённости. Шагнули ближе друг к другу, но лишь слегка: их плечи так и не соприкоснулись, но ничтожное расстояние позволяло впитывать чужое тепло. Отчего-то чувствуя себя самой счастливой на свете, Селин обратила взгляд на звёзды – холодные и белые, они всё так же мерцали над крышей дворца, но кое-что всё же изменилось. Теперь среди этого многочисленного войска в блестящих доспехах объявился прекрасный король, облачённый в серебристую мантию, и его острозаточенный клинок пронзал тёмное покрывало.       – Молодой месяц, – задумчиво проговорил Ибрагим, тоже заметив восшествие тонкой луны. – Знаешь, что это значит?       – Знаю, паша, – в тон ему отозвалась Селин, как зачарованная глядя на представший перед ними священный символ. – Восход молодого месяца знаменует наступление Рамазана. Началось время поста.       – Рамазан карим, Селин, – прозвучал совсем рядом рокотливый голос Ибрагима.       Девушка прикрыла глаза, чувствуя, что соприкасается с чем-то сакральным и прежде ей неведомым. Она и раньше, с тех пор как приняла ислам, участвовала в справлении великого поста, но всё явственнее в ней зрело убеждение, что этому Рамазану предначертано стать для неё судьбоносным.       – Рамазан карим, паша.

***

      Цветущий сад постепенно окутывали нежные лиловые сумерки, и наступало то пограничное время между закатом и ночью, когда скрывшееся за горизонтом солнце ещё продолжает тлеть на краю неба, разбрасывая вокруг себя рассеянные малиновые лучи. Повеяло первой вечерней прохладой, но в воздухе по-прежнему сохранялось непривычно удушливое для весенней поры тепло. Казалось бы, на смену дневной суете должна была прийти мирная тишина, однако для обитателей Топкапы, как и для всех жителей Стамбула, настоящая жизнь только начиналась. Вокруг царила шумная беззаботность: нестройный хор перебивающих друг друга людских голосов перекрывался играющей словно бы отовсюду непринуждённой музыкой, чьи незамысловатые переливы были призваны создать атмосферу веселья и доброжелательности. Едва уловимые ароматы пёстрых цветов, высаженных по идеально ровным клумбам, смешивались с аппетитными запахами только что приготовленного куриного супа и дымящегося жареного плова. Никто этим вечером даже не помышлял о сне: редкая свобода от всяких дел и обязательств порождала неподдельное чувство блаженства, столь удивительно гармонично сочетающееся со сдержанным почитанием вековых религиозных традиций.       С трапезой было покончено, и Ишарет, не испытывая никакого желания оставаться в кругу госпожей и собирать гаремные сплетни, отправилась в неспешную прогулку по саду, надеясь, что это хоть как-то поможет ей отвлечься от мрачных раздумий. После первого дня поста в Топкапы устроили традиционное всеобщее празднество в честь наступления Рамазана, но впервые для Ишарет пребывание на этом празднике напоминало какую-то пытку. Приготовленные лучшими дворцовыми поварами блюда на вкус казались ей пресными; сияющие улыбки окружающих её людей не вызывали в ней ответного порыва улыбнуться, отчего все, с кем она встречалась, провожали её непонимающими взглядами; от несмолкаемой музыки и гама толпы голова у неё вскоре разболелась, однако она и не думала о том, чтобы покинуть празднество раньше времени. Тщетно молодая госпожа пыталась отыскать место в саду, где было бы относительно тихо и не так многолюдно, но, точно в насмешку над её угрюмым настроением, ей нигде не удавалось спрятаться от всеобщего веселья, которое она не могла разделить. Поэтому ей приходилось бесцельно блуждать по одной и той же тропинке вдоль накрытых столов, делать вид, что ей интересно наблюдать за беготнёй носящихся по траве детей, держать себя непринуждённо и расслабленно. Нарочно она старалась не смотреть в сторону узорчатого тканевого навеса, под которым устроились госпожи, Махидевран Султан и Хюррем Султан, поскольку и без того привлекла к себе их нежеланное внимание, когда, наспех покончив со своей порцией, вдруг спросила позволения покинуть их общий стол. Впрочем, фаворитки султана и так не глядели в её сторону: их занимала какая-то увлечённая беседа.       — Хватит тебе дуться, — прозвучал рядом с задумчивой девушкой знакомый звонкий голос. — Сегодня же первый день Рамазана, а у тебя такое лицо, будто тебе вместо фиников подсунули кислую вишню!       Почти не следя за тем, что происходит в реальности, Ишарет уже успела забыть, что совершала свой импровизированный променад далеко не одна. Негромко вздохнув, она повернулась к находящейся подле неё Селин и неуклюже попыталась улыбнуться её шутке, что, видимо, вышло у неё не очень, поскольку подруга только неодобрительно скривилась. Они пересекали аллею сада бок о бок, однако Селин держалась чуть позади, соблюдая правила дворцового этикета, что больше обычного удручало Ишарет, отчаянно нуждающуюся в сокровенной дружеской близости. Так или иначе, она преисполнилась к русской девушке самой сердечной благодарности, когда та согласилась разделить с госпожой её одиночество: роскошное платье, выполненное из нежно-изумрудного атласа, словно теснило ей грудь, отчего порой ей чудилось, что она вот-вот лишится чувств от нехватки воздуха, поэтому присутствие рядом надёжного плеча Селин приходилось ей как нельзя кстати. Будто ощущая болезненную слабость подруги, Селин не отходила от неё ни на шаг, при этом не проявляя ни намёка на навязчивую заботу.       — Прости, что мешаю тебе веселиться, — неловко извинилась Ишарет, почему-то решив, что эти слова будут уместны.       — Мешаешь? — в недоумении округлила глаза Селин и энергично покачала головой. — Нисколько! Откуда такие глупые мысли? Ничто не сможет испортить этот чудесный вечер!       «Да что это с ней? — с лёгким непониманием подумала Ишарет, наблюдая за оживлённой девушкой ошеломлённым взглядом. — Прежде она всегда дичилась подобных развлечений, как и я. Почему это вдруг стало ей нравится?»       Вслух она не рискнула обращаться с таким странным вопросом к самой Селин и поспешно отвернулась, вдруг почувствовав себя чужой среди этих беззаботных людей. Тоска с новой силой сжала ей сердце, так что пальцы против воли стиснули подол праздничного наряда. Взгляд её зацепился за резвящихся на поляне перед навесом детей приглашённых на празднество знатных жён, и на неё нахлынула знакомая безутешная печаль, стоило ей представить, как среди них могли бы так же беспечно веселиться Хуриджихан, Осман и Эсманур, разделяя на троих игры и смех. Но этому не суждено было случиться: уже столько времени её брат и сестра проживают где-то далеко от неё, изредка присылая ей письма, а Эсманур путь во дворец строго заказан как незаконнорождённой дочери простой служанки — её появления здесь никто не ждал. Острое чувство несправедливости внутри Ишарет напоминало скорее догорающие угли, чем распаляющееся пламя: она не надеялась, что что-то может произойти по-другому, не требовала от других, чтобы они приняли с распростёртыми объятиями девочку, зачатую во грехе, но при мысли о том, что Эсманур в эти мгновения скучает во дворце совсем одна, всеми оставленная, ей становилось невыносимо больно.       — Лучше бы я осталась дома, вместе с Эсманур, — тихо призналась подруге Ишарет, посмотрев себе под ноги. — Одиночество наверняка угнетает её. Жаль, что она не может веселиться со всеми.       — Её и так никогда прежде не приглашали на подобные празднества, — справедливо заметила Селин, пожав плечами. — Когда-нибудь тебе придётся смириться с тем, что эта часть дворцовой жизни для неё закрыта навсегда. Но это не значит, что и тебе тоже надо отказываться от этого.       — Хоть бы отец поскорее сообщил, что нам пора уезжать, — словно не слушая русскую девушку, удручённо вздохнула Ишарет и устремила обнадёженный взгляд на длинную белую ширму, поставленную ровно посередине сада. По ту сторону проходила мужская часть праздника, где сейчас наверняка находился и Ибрагим. — Я больше не могу выносить этот шум. Может, нам…       —- Эй, гляди-ка! — вдруг воодушевлённо воскликнула Селин, не позволив госпоже завершить свой вопрос. — Они будут танцевать?       Подстёгнутая проблеском любопытства, Ишарет обернулась и, проследив за сияющим взглядом подруги, увидела выступивших на поляну, где совсем недавно играли дети, нарядных девушек, которые выстроились перед шатром госпожей в некий рисунок, явно собираясь начать какой-то танец. Одинаковые лёгкие платья, выполненные из белых и светло-голубых тканей, придавали им сходство с прекрасными лебедями; в волосах у них сверкали драгоценные венки, а на тонких руках красовались позолоченные браслеты. Вот заиграли первые аккорды игривой восточной мелодии, и девушки пустились танцевать с такой воздушностью и грацией, точно были способны, подобно птицам, оторваться от земли и взмыть в темнеющее небо. В любое другое время Ишарет непременно залюбовалась бы их слаженными танцевальными фигурами и синхронными движениями, исполненными девственной прелести и стыдливой застенчивости, но на душе у неё было слишком тяжело, чтобы она сумела просто наслаждаться этим выступлением. Вдруг прямо перед ней появилась Селин: девушка обошла её и теперь, очевидно, вознамерилась выйти на поляну к танцующим наложницам, и, едва до Ишарет дошло это осознание, как она твёрдо схватила подругу за запястье, вынудив ту остановиться.       — Куда ты собралась? — удивилась она. — Ты же не собираешься танцевать с ними?       — А почему нет? — с невинной игривостью в искристый глазах развернулась к ней Селин, выразительно улыбнувшись. — Ты же знаешь, я научилась. Не волнуйся, не опозорюсь.       — Да я не о том… — начала было Ишарет, окончательно сбитая с толку, но подруга, воспользовавшись её смущением, выскользнула из её хватки и почти бегом устремилась на поляну. Уже мысленно госпожа закончила: «Это против правил».       Едва ли кто-то смог бы остановить Селин, если она приняла какое-то решение, так что Ишарет, быстро признав поражение, не стала даже пытаться. Ей оставалось только скромно стоять в стороне, обхватив себя руками за плечи, и с замиранием сердца ожидать грозного окрика кого-нибудь из госпожей, которые наверняка, оскорблённые подобной дерзостью со стороны обычной служанки, немедля остановят танец и повелят бросить её в темницу. Но вот Селин уже оказалась среди девушек, пристроившись где-то позади них, и с поразительной находчивостью влилась в ритм их движений, а никто так и не выразил ни малейшего недовольства, хотя трудно было не заметить постороннюю участницу выступления, одетую в другое платье. Сначала на лицах зрителей читалось лёгкое непонимание: они явно стремились найти объяснение этой неожиданности, но в итоге, видимо, пришли к общему негласному мнению, что так всё и задумывалось изначально. Танец шёл своим чередом, и теперь Ишарет не спускала с девушек глаз, но смотрела она только на Селин — на её изумительно плавные, раскрепощённые движения, на то, с какой восхитительной ловкостью она перетягивала на себя всеобщее внимание, привлекая зрителей задорным блеском своих глаз и очаровательной улыбкой, так идущей её точёному лицу. В какой-то момент Селин, словно окрылённая своим успехом, высоко подпрыгнула, крутанувшись вокруг себя; из-под умеренного декольте её наряда выскользнула аккуратная серебряная подвеска в виде полумесяца, которую Ишарет когда-то подарила ей в знак их крепкой дружбы. Украшение взметнулось вверх у неё на груди, и застывший взгляд Ишарет против воли зацепился за него, пленённый её призрачным мерцанием, как единственной свечой, загоревшейся в кромешной тьме.       Тут же весь сад для неё сузился, а потом и вовсе растворился, перестав существовать. В ушах бешено застучала кровь, сердце на миг замерло, будто от испуга. Перед глазами замаячил мутный туман, а в голове наперебой зазвучали чьи-то потусторонние голоса, холод которых леденил каждую жилу в неподвижном теле. Снова Ишарет обратилась памятью к тому, что она так тщетно хотела забыть — к тому, что ожило в её сознании прошлой ночью, когда она, стоя на террасе дворца, в одиночестве наблюдала восшествие молодой луны. В мыслях, как по исписанному пергаменту, проплывали одно за другим загадочные слова, отныне обернувшиеся для неё настоящим кошмаром:       «Белый коготь пронзит небеса,       Знаменуя начало.       Отсчитай десять дней до конца —       Для Судьбы это мало…»       «Молодой месяц… Символ наступления Рамазана. Начало поста, который продлится тридцать дней. В последние десять дней… Наступает священная ночь. Ночь аль-Кадр. Ночь Предопределения. И что будет тогда? Что должно произойти этой ночью? Неужели она действительно что-то решит для меня? И если это так, то… Будет ли это что-то хорошее?»

***

      Прежде Ибрагим оставался глубоко равнодушен к тому, что происходило на женской половине сада, и уж точно не стал бы рисковать своим добрым именем и высоким положением при дворе султана ради утоления обычного любопытства. Но так было до тех пор пока неожиданно среди танцующих на той стороне парка девушек не появилась эта своенравная, излишне смелая и дерзкая фурия — воплощение неутомимой энергии, природного изящества и сдержанного превосходства. Лишь украдкой Ибрагим, пристроившись около края ширмы, позволил себе бросить взгляд на женскую половину парка, чтобы убедиться, что Ишарет не скучает и чувствует себя лучше, чем перед самым отъездом из дворца, и против воли его глаза зацепились за развернувшийся посреди поляны танец, на который он определённо не имел права вот так бесцеремонно смотреть. Однако поблизости никого не было: приглашённые на праздник чиновники вовсю погрузились в светские беседы, разбившись на небольшие группки в разных частях сада, так что Ибрагим пока мог не волноваться, что кто-то заметит, как он самым наглым образом нарушает вековые правила гарема. Постаравшись принять наиболее непринуждённую позу, паша, несмотря на все жаркие предупреждения здравого смысла, продолжил наблюдать за выступлением наложниц, но взгляд его следил лишь за одной из них — за служанкой и близкой подругой его дочери.       Какая-то непреодолимая сила точно мешала ему отвести взор. Мысленно он ничуть не стремился найти этому объяснение: в эти мгновения он вообще ни о чём не думал, кроме того, как естественно и гармонично смотрелась Селин в окружении других девушек, несмотря на то что очевидно отличалась от них и своим нарядом, и присущей ей манерой держаться. Лишённые какой-либо независимости рабыни только следовали заученным до автоматизма движениям, с точностью соблюдали выстроенные заранее рисунки и преследовали лишь одну цель — сделать так, чтобы танец понравился их покровительницам, которые, быть может, замолвят за них словечко перед самим султаном, если распознают в какой-нибудь из них скрытый талант. А чего же этим импровизированным вмешательством хотела добиться Селин? Конечно, Ибрагим мог только строить предположения, однако ясно было одно: она просто поддалась своему порыву, дала волю этой жажде ощутить себя свободной, движимой лишь музыкой и велениями гибкого тела. Стройный стан её грациозно изгибался, когда она уходила в прогиб или подключала дразнящие движения бёдрами; аккуратные руки, обнажённые короткими рукавами платья, плавно извивались; в смеющихся глазах мелькало столько наслаждения и почти слепого восторга, что они невольно заражали своей искренностью. Широкая улыбка на её чуть приоткрытых губах указывала на то, что она находилась во власти беспечного смеха, но никто не слышал его за звуками музыки и шумом нескончаемых разговоров. Да и сами девушки, похоже, вскоре признали негласное лидерство новой участницы и сделали её своеобразной солисткой своего выступления: собравшись в широкий круг, они пропустили Селин в середину и сомкнулись вокруг неё. Ощутив полноценную свободу, Селин вовсю кружилась в центре, так что казалось удивительным, как ей удаётся сохранять равновесие. Отсутствие всякого подобострастного притворства, неукротимое стремление почувствовать мелодию сердцем и жить с ней в унисон, желание выразить всю себя через этот завораживающий танец — всё это Ибрагим считывал с каждого свободного движения Селин, с каждого её горящего взгляда, который ни разу так и не остановился на нём. Русская девушка, полностью растворившись в своём искусстве, даже не подозревала, что стала объектом чужого неусыпного внимания со стороны того, от кого она меньше всего могла бы его ожидать.       «Она словно ангел», — вдруг стрельнула совершенно неожиданная мысль в застывшем сознании Ибрагима и тотчас будто выдернула его из этого постыдного оцепенения. Мгновенно разозлившись на самого себя за допущенную слабость, а ещё больше — за странные и не имеющие никакого основания мысли, паша резко отвернулся и пошёл прочь, скрывшись за ширмой на мужской половине сада. Охваченный нешуточным смятением, он несколько раз резко вздохнул, возвращая себе ясность разума, и поспешно выбросил из головы всё, что увидел, горячо поклявшись самому себе никогда впредь не идти на поводу у своих мелочных прихотей.       «Хорош Великий визирь! — нещадно корил он самого себя. — А если бы тебя кто-то увидел, заподозрил в нарушении правил? Ты точно сошёл с ума, не иначе! До конца вечера больше никаких выходок, если не хочешь вылететь из Совета ко всем чертям!»       Только оказавшись среди других пашей и беев и убедившись, что никто из них не заметил его отсутствия, Ибрагим перевёл дух и усилием воли заставил себя успокоиться. Невозмутимо поправив парадный кафтан на груди, он неторопливо прошествовал по тропинке, коротко кивая в ответ на приветственные поклоны со стороны советников, и задержался около клумбы с ландышами, внимательно окинув оценивающим взглядом торжество, которое было в самом разгаре. На глаза ему внезапно попался Аяз паша, занимающий должность второго визиря Совета; в это время он беззаботно беседовал с другими сановниками, неизменно хмуря густые чёрные брови. Ничуть не заботясь об уместности своего поведения, Ибрагим вонзил в своего незаменимого помощника немигающий взор и какое-то время излишне пристально смотрел на него, точно стремился поджечь его одежду яростным пламенем своих глаз.       Пусть прошло уже около полугода, Великий визирь до сих пор помнил тот судьбоносный разговор с повелителем, во время которого Сулейман вёл себя на редкость отстранённо и холодно, как помнил и хорошо знакомую ему папку, содержащую записи протоколов переговоров с послами, которую он случайно заприметил на столе султана, где она ни в коем случае не должна была оказаться. Именно после этого разговора отношения между падишахом и его первым визирем стали натянутыми и сдержанными, полными недомолвок, вымученных улыбок и поверхностных взглядов, скованными строгой дистанцией, которая отныне не подлежала даже малейшему нарушению. Сначала Ибрагим сильно огорчался, обращая внимание на столь резкую перемену в настроении Сулеймана, и довольно долгое время гадал, что же он сделал не так и чем успел навлечь на себя затаённый гнев султана, никогда не находящий прямого выражения в его присутствии. Теперь же, когда всеобщее отторжение повелителя и его непроходящая задумчивость стали привычны Ибрагиму, его мучило только одно обстоятельство: как так вышло, что в руки падишаху попали дословные записи его чересчур громких речей? Все подозрения, разумеется, сразу падали на Аяза, поскольку только у него, за исключением самого Ибрагима, был доступ к протоколам со всех без исключения заседаний. Поэтому с тех пор Ибрагим существенно ограничил полномочия второго визиря, чтобы тот больше не вмешивался в не касающиеся его дела, но своего решения никак не объяснил и просто поставил его перед фактом. Постепенно эта тёмная история словно бы забылась, да и Сулейман так и не вызвал своего пашу на откровенный разговор, поэтому вскоре Ибрагим предал забвению свои волнения и предположения по этому поводу и лишь изредка при взгляде на Аяза ещё продолжал мельком вспоминать о том, как близок он был к тому, что потерять всё, что имел, по милости этого предателя.       — Почему стоишь здесь совсем один, Паргали?       Приправленный закоренелой усталостью голос падишаха Великий визирь не спутал бы ни с чьим другим даже на расстоянии, а потому поспешил развернуться навстречу подошедшему к нему со спины султану и согнулся в традиционном поклоне. Сверху вниз на него устремился знакомый бесстрастный взгляд, что даже во время этого праздника оставался непроницаемым и будто бы блуждающим в каких-то неизведанных мирах.       — Ничего такого, повелитель, — отозвался Ибрагим, выпрямляясь, и, перехватив взор Сулеймана, заставил себя безмятежно улыбнуться. — Иншалла, Вы довольны праздником? Ни в чём не нуждаетесь?       — Этот праздник чудесен, — чуть улыбнулся другу в ответ падишах, но в улыбке этой сквозило нечто неестественное и почти печальное. — Но я уже устал. Годы идут, и всё чаще мне хочется только тишины и покоя.       — Говорят, настоящий покой ожидает нас лишь после смерти, — попытался пошутить Ибрагим, чтобы хоть немного разрядить отягчённую обстановку между ними. В последнее время, находясь наедине с повелителем, он чувствовал какую-то неловкость, а порой даже лёгкую тревогу.       Вопреки его наивным ожиданиям, Сулейман не поддержал его стремления обернуть этот разговор во что-то расслабляющее и беззаботное. Ничего не ответив, он только отвернулся в сторону клумбы и задумчиво поглядел на белеющие у него под ногами цветы, так что Ибрагим ещё больше смутился и с досадой отвёл глаза, мысленно сетуя на себя за столь неуместный юмор. Когда пауза между ними затянулась, превратившись в нестерпимую пытку для его самообладания, паша уже собрался спросить позволения, чтобы отойти, как вдруг Сулейман поднял от клумбы затуманенные странной пеленой глаза и обратил их прямо на Ибрагима, пригвоздив его к месту пронизывающим насквозь взглядом.       — Моя смерть наверняка будет преисполнена величия, достойного падишаха всего мира, — с непоколебимым равнодушием в ровном голосе произнёс повелитель. — Иногда я представляю собственные похороны и вижу их роскошными и пышными. А что насчёт тебя, Ибрагим? Ты не думал, какой будет твоя смерть?       — Я Великий визирь самого могущественного государства в мире, повелитель, — как можно более спокойно заговорил Ибрагим, всеми силами стараясь не показывать, как его настораживал этот пространный разговор, больше напоминающий исповедь. — Каждую ночь, прежде чем заснуть, я не могу не подумать об этом.       — Тогда скажи мне, мой верный друг, — падишах подошёл ближе и склонился к своему визирю, понизив голос. — Если тебе суждено умереть, то как бы ты предпочёл это сделать?       Оглушённый неистовым стуком собственного сердца где-то в горле, Ибрагим не сразу сумел найти в себе искренний ответ на этот поражающий своей откровенностью вопрос. Говоря о том, что его порой посещают мысли о смерти, он нисколько не лукавил, однако никогда бы ему и в голову не пришло, что кто-то станет этим интересоваться, особенно Сулейман. Собственные мысли теперь казались ему далёкими и неуловимыми, и ещё несколько мгновений Ибрагим потерянно молчал, лихорадочно соображая, как подобрать верные слова и выразить своё мнение без проявления какой-либо недозволенности. Всё то время, что он не произносил ни звука, Сулейман стоял неподвижно, продолжая чуть ли не бесцеремонно изучать своего визиря пристальным взглядом, и чем дольше длилось это своеобразное испытание, тем больше паша отдавался во власть нервозности и неуверенности.       — Я хотел бы спокойную и достойную смерть, повелитель, — наконец выдавил из себя Ибрагим, не дрогнув под прицелом устремлённого на него пытливого взора, и поднял на своего падишаха горящие стальной твёрдостью глаза. — Я хотел бы умереть Вашим другом и братом, Вашей правой рукой и верным соратником. Если так распорядится Аллах, я желаю найти свою смерть в кругу семьи, среди моих близких. И чтобы в тот миг, когда мне будет суждено испустить свой последний вздох, Вы были рядом со мной, повелитель.       — Молись, Ибрагим, — каким-то потусторонним тоном шепнул паше Сулейман, не сводя с него неуловимого взгляда, в котором с трудом можно было распознать какие-то определённые чувства. — Молись, и тогда Аллах непременно исполнит твоё желание.       Напряжённого плеча визиря мимолётно коснулась холодная ладонь падишаха, а потом он резко развернулся к нему спиной и направился к своему навесу в сопровождении неусыпной стражи. Этот непонятный разговор завершился так же внезапно, как и начался, но после него у Ибрагима остался тот самый неприятный осадок раздражающей недосказанности: теперь он в очередной раз убедился, что повелитель скрывает от него какие-то тайные мысли, и эти мысли были обречены так и остаться для него непостижимыми, пугающими своей неприступностью. Не двигаясь с места, растерянный и озадаченный паша провожал своего султана долгим взглядом, тщетно пытаясь найти хоть одну правдоподобную причину, по которой Сулейману понадобилось бы обращаться к нему с такими неоднозначными вопросами. Ещё одна загадка, ещё одна пропасть между ними, ещё один повод не спать по ночам и ворочаться в постели от не дающих покоя угнетающих раздумий, которые порой сменялись самыми ужасными и столь яркими фантазиями, что всё тело прошибал холодный пот. Что Сулейман намерен делать с открывшимся ему знанием? С какой целью он заговорил именно об этом, и была ли вообще эта цель? Тяжело вздохнув, Ибрагим вскоре отвернулся в другую сторону, чувствуя, что ему стало тесно и душно среди такого скопления народу, и бездумно, полагаясь лишь на пробудившиеся внутри него инстинкты, побрёл куда-то в глубь сада, ещё долго преследуемый вездесущим внимательным взглядом вонзившихся ему в спину ледяных глаз.