Тени на воде

      О новой казни стих слагать мне надо

И тем предмет двадцатый песне дать

Канцоны первой — о взятых в глубь ада.

Данте Алигьери, «Божественная комедия»

Ад, песнь XX

      Неприятное, раздражающее своей неизбывностью волнение снова щекотливо затрепетало где-то под рёбрами, и Ишарет судорожно втянула в себя воздух, тщетно пытаясь изгнать из своего напряжённого тела это шаткое состояние. С чего вдруг ей так беспокойно? Почему именно в эту ночь её внутренности точно сводит нервная дрожь, а по коже пробегает то жар, то озноб? Как ни в чём не бывало любоваться ничем не примечательным вечерним пейзажем из окна, выходящего в сад, не получалось: сгустившиеся снаружи сумерки казались слишком мрачными и опасными, будто в их глубине, разбавленной пылающими факелами, таилось нечто пугающее и далёкое от человеческого мира. Подобные ассоциации, как и одолевающую её липкую тревогу, Ишарет считала чем-то неестественным, неправильным: ведь сейчас шёл Рамазан, священный месяц, всецело уделяемый усердным молитвам и очищению от грехов. Разве дозволено в это особенное время предаваться тяжёлым мыслям и сковывающим человеческий дух страхам?       «Сегодня Ночь аль-Кадр. Она наступила. Я дождалась её. Наверно, поэтому мне страшно. Но чего я боюсь? Разве мне суждено в эту ночь задувать свечу, истекая кровью? Разве для меня эта ночь должна стать концом? Так для кого же? Кто ты, о заплутавший грешник, которого я должна спасти от неизбежного? Я — та, кто изгонит Тьму. Я готова!»       Виски упруго пульсировали, так что в голове порой тягучим эхом отдавалась тупая боль. Измученное бессмысленными терзаниями существо ослабленной девушки почти подступило вплотную к той грани, за которой неминуемо разразилась бы неуёмная паника. И лишь каким-то чудом Ишарет удалось прийти в себя, сбросить с себя это кровавое наваждение, нащупать притихшие утробы светлого разума, следовать велениям которого она теперь считала своим первостепенным долгом. Снова глубоко вздохнув, она дёргаными движениями разгладила ткань платья на животе и бёдрах, точно готовилась предстать перед кем-то, хотя в эти минуты, за исключением её присутствия, главный зал дворца пустовал и наверняка будет пустовать вплоть до самого утра. Когда же входная дверь, вопреки всем её убеждениям, вдруг распахнулась, госпожа обернулась так резко, что едва устояла на ногах, и тут же внутри у неё всё похолодело, а желудок скрутило в крепкий узел.       «Нет… Нет, нет! Только не он, только не он!»       — Ещё не спишь, моя дорогая Иштар? — ласково спросил вошедший в зал Ибрагим, приветливо улыбнувшись остолбеневшей дочери. — Я всё-таки настаиваю, чтобы ты отдохнула. Твоё состояние мне совсем не нравится.       Она не слышала ни одного его слова. Могла только бездумно, словно во власти какого-то помешательства, цепляться застывшими глазами за идеально сидящий на нём нарядный кафтан, тёмно-голубой с покрывающей его позолоченной вышивкой, что складывалась в завитки виноградных лоз. Блуждающий взгляд скользнул выше, к широким плечам и аккуратной шее, к расслабленному и довольному лицу, подёрнутому здоровым румянцем, к пушистым бровям, между которыми, против обыкновения, не пролегала суровая складка. Даже когда отец подошёл ближе, явно настороженный её молчанием, Ишарет не нашла в себе стойкости пошевелиться: внутри у неё всё было тихо, как во время затишья перед ураганом, а к зажатому сознанию постепенно подступало по-наивному лёгкое замешательство.       — Эй, что с тобой, моё золото? — озабоченно склонил голову к плечу Ибрагим, остановившись близко к госпоже и мягко сжав ладонями её плечи. — У тебя глаза на мокром месте.       — Собираешься куда-то? — сделав над собой огромное волевое усилие, выдавила Ишарет, не пытаясь скрыть дребезжащую в её голосе растерянность.       — Да, в Топкапы, — самым беспечным тоном отозвался Ибрагим, не переставая улыбаться. — Повелитель пригласил меня на ифтар.       — На ифтар? — тупо переспросила Ишарет, чувствуя, как у неё дрожат колени. — Сегодня? Но ведь… Сегодня же Ночь Предопределения. Мы должны посвятить её молитвам и…       — Я знаю, мы всегда проводили эту ночь вместе, — мягко перебил её отец. — Но повелителю я отказать не могу, сама понимаешь. Не волнуйся, я ненадолго. Поужинаю с государем и сразу вернусь, ладно?       — Отец… Прошу тебя, не уезжай, — с неподдельной мольбой в дрогнувшем голосе обратилась к нему Ишарет, внезапно отчётливо ощутив, что именно сейчас ей пришло время исполнить свою роль. — Останься с нами. Со мной.       Разумеется, Ибрагим ничего не понял. Для него эти слова служили лишь очередным доказательством или умело сглаженного каприза дочери, или её расшатанных нервов. Это Ишарет без труда распознала по его глазам: он смотрел на неё с ласковым упрёком, словно на расшалившегося котёнка, и с такой непоколебимой безмятежностью, что госпожа была готова застонать от отчаяния. Неужели он не послушает её, неужели уйдёт вот так просто?!       — Да ты вся дрожишь, — тихо заметил Ибрагим, и от сквозившей в его вкрадчивом тоне любящей заботы у девушки защипало в глазах. Тёплые отцовские руки бережно погладили её плечи. — Чего ты боишься, родная?       — Не уходи, — снова повторила Ишарет срывающимся шёпотом, подавшись к отцу, навстречу его согревающему дыханию. — Останься. Аллахом заклинаю, останься. У меня плохое предчувствие. Умоляю, не уходи. Не сейчас. Только не сегодня…       — Я же сказал, что быстро вернусь, — всё ещё в недоумении попытался успокоить её паша, сбитый с толку её бессвязными мольбами. — Ты веришь мне? Дождёшься меня?       Конечно, она ему верила. Всегда верила, что бы ни происходило. И именно поэтому с пугающей отчётливостью поняла, что это противостояние она проиграла. Как бы Ишарет ни стала его упрашивать, как бы ни старалась предупредить о нависшей над ним угрозе, Ибрагим просто не мог пойти против своей природы — не мог ослушаться приказа своего господина. В уголках глаз раздавленной столь быстрым и непоправимым поражением девушки собрались первые слёзы, но она как могла попыталась сдержать их, не дать им пролиться раньше времени. Со смиренной покорностью она опустила голову, поджав дрожащие губы, и спустя мгновение почувствовала едва ощутимый поцелуй на своём лбу. Потом крепкие руки отпустили её плечи, а утешающее тепло родного тела отстранилось от неё, оставляя её в сиротливом одиночестве: Ибрагим развернулся к ней спиной, посчитав разговор оконченным, и направился прочь из зала.       «Нет… Не может быть… Я же особенная, мне подвластно само будущее! Я сильнее обычных смертных, я могу изменить судьбу! Давай же, Ишарет, сделай что-нибудь! Останови его!»       — Отец!       Он остановился на полпути; обернулся с невинным вопросом в глазах. Терпеливо ждал, что же она скажет ему на этот раз. Но Ишарет не проронила ни слова: мучительный спазм сдавил ей горло, дыхание в груди прервалось, и всё же она превозмогла охватившее её недомогание и нетвёдрой поступью приблизилась к Ибрагиму. Порывисто прижалась к нему, обхватив руками его плечи, прильнула ухом и щекой к груди, как множество раз делала в детстве. А он так же нежно и утешающе обнял её в ответ, внушая ни с чем не сравнимое чувство счастья и безопасности, порождая слишком сладостную и несбыточную иллюзию, что под его надёжной защитой можно сбежать от всего на свете — от суровой реальности, от неотвратимости рока, от боли, страха и слёз. Казалось, что если сейчас он обнимает её, как обнимал все эти годы, то и сегодня всё непременно будет хорошо. Разве может быть по-другому? Разве близкие люди должны расставаться вот так? Конечно же, нет, это ещё не конец. У них ещё будет время, много времени, они обязательно увидятся.       — Аллах да хранит тебя, — самозабвенно прошептала в грудь отцу Ишарет, ненасытно втягивая в себя витающий вокруг него еловый аромат. — Я буду ждать тебя столько, сколько потребуется. Возвращайся скорее.       — Я вернусь, моя дорогая, — прозвучал у неё над ухом рокотливый голос, неожиданно серьёзный, но успокаивающий. — Обещаю.       Всё-таки отпустила. Всё-таки позволила уйти, шагнуть навстречу неизвестному. Даже когда дверь за спиной Ибрагима захлопнулась и овеянный каким-то мертвенным холодом зал погрузился в одинокое безмолвие, ещё долго Ишарет не могла сбросить с себя это ледяное оцепенение, не могла даже моргнуть, чтобы избавиться от мешающей влажной пелены перед глазами.       Вот и всё. Ночь аль-Кадр началась, и впервые она должна провести её наедине с самой собой и собственными терзаниями.       «Почему же ты снова уходишь? Разве ты не обещал, что мы всегда будем вместе? Разве мои слова и мольбы ничего не значат для тебя? Вернись, прошу. Я готова пролить сколько угодно слёз, вынести сколько угодно боли. Только вернись. Вернись…».

***

      В просторных покоях царил приятный полумрак, располагающий к некой доверительной интимности и расслаблению, которое могло позволить прежде чётко разведённым в стороны непререкаемыми дворцовыми правилами собеседникам снизойти до давно забытого между ними взаимного откровения. Тихо мерцающие по разным углам свечи давали ровно столько света, сколько было угодно немного уставшим за день глазам, а через приоткрытые двери террасы внутрь задувал свежий морской бриз, так что Ибрагим чувствовал себя донельзя комфортно. Отправляясь в Топкапы навстречу неизвестному, обременённый пустыми догадками, паша ожидал чего угодно от вечера наедине с султаном, но только не того, чем в итоге всё обернулось. Сулейман встретил своего друга непривычно тепло и приветливо, словно не существовало между ними никакого напряжения и никакой натянутости, и усадил его на почётное место подле себя за небольшим круглым столом, рассчитанным только на них двоих. Слуги уже закончили подавать блюда, среди которых Ибрагим с первого же взгляда без труда узнал то, что любил больше всего: похоже, повелитель действительно заморочился ради этого ифтара и приказал дворцовому повару приготовить эти яства специально для Великого визиря. Растроганный подобным дружеским жестом со стороны падишаха, Ибрагим окончательно отбросил прочь от себя всевозможные подозрения и сомнения, в том числе те, которые внушила ему перед самым отъездом Ишарет, почти умоляющая его остаться дома. До той минуты, когда паша собственноручно убедился, что все его предубеждения относительно предстоящего вечера оказались напрасны, он в самом деле был готов внять бессвязным предупреждениям дочери: она выглядела не на шутку напуганной и болезненно бледной от какой-то скрытой тревоги, так что на несколько мгновений Ибрагиму стало совестно, что он всё-таки уехал от неё, пока она в таком состоянии. Но дать заднюю, напрямую отказаться от приглашения повелителя под каким бы то ни было предлогом он никак не мог себе позволить, тем более, что на этом ифтаре визирь намеревался приложить все усилия, чтобы хоть немного растопить лёд в застопорившихся отношениях со своим господином. И Сулейман, судя по всему, стремился добиться той же цели: впервые за столь долгое время он проявлял столько благосклонности и былого доверия, так что Ибрагим даже поразился самому себе, как он вообще посмел усомниться в том, что дорог своему повелителю.       Вот слуги наполнили стаканы ароматным шербетом и отступили в дальнюю часть покоев, оставшись подле султана на случай, если ему понадобится отдать какой-то приказ. Перехватив сияющий неподдельной благодарностью взгляд Ибрагима, Сулейман с лёгкой улыбкой кивнул ему и простёр руку над столом, разрешая приступить к трапезе. Первые несколько минут они ели молча, пробуя на вкус элитные блюда дворцовой кухни. С долей нетерпения Ибрагим приступил к любимому тушёному плову с сухим кизилом, и с первой же ложки ему показалось, что ещё никогда он не пробовал этого блюда в таком потрясающем исполнении.       — Тебе нравится? — невозмутимо осведомился Сулейман, наблюдающий за другом с понимающей улыбкой. — Я приказал подать все твои любимые блюда.       — Это очень трогательный жест с Вашей стороны, повелитель, — широко улыбнулся султану в ответ Ибрагим, на миг отрываясь от трапезы. — Я в жизни не пробовал ничего вкуснее.       — Я подумал, давно мы с тобой не трапезничали вместе вот так, — всё так же непринуждённо произнёс падишах и поднёс к губам стакан, отпивая из него ягодный шербет. — Решил, что ты будешь не против разделить этот вечер со мной. Я так благодарен тебе, Паргали, за то, что ты согласился прийти.       — Разве я мог поступить иначе, повелитель? — с теплотой взглянул на него паша. — Вы правы, в последнее время мы словно отдалились друг от друга. Признаться, я даже стал думать, что Вы за что-то обижены на меня. Но теперь я убедился, что все мои опасения были напрасны.       Вспышка какого-то странного выражения на миг пробежала по глубоким глазам Сулеймана, а уголки его растянутых в улыбке губ чуть дрогнули. Но это наваждение было таким неуловимым и кратким, что Ибрагим решил, будто ему всего лишь почудилось: это только огненные всполохи от свечей тревожат разбросанные по покоям тени. Согревающий взгляд султана всё ещё оставался мягок и любезен, а в большем паша и не нуждался, чтобы чувствовать себя раскрепощённо и естественно в его присутствии.       — Почему бы нам не съездить куда-нибудь вместе? — вдруг пришла в голову визирю неожиданная идея, которую он тут же поспешил озвучить. — Скажем, на охоту или в Манису, к шехзаде Мустафе. Вы ведь помните Манису, повелитель? Было бы здорово посетить её снова вдвоём, как много лет назад.       — Съездим, Ибрагим, — с некоторым промедлением прозвучал спокойный ответ Сулеймана, когда паша склонился к своему стакану. — Обязательно. Как закончится Рамазан, отправимся в Манису.       Восторженная улыбка озарила лицо Ибрагима при этих словах, и он с нескрываемой признательностью взглянул на повелителя, а тот наградил его щемящим взором, в котором, кажется, теплилась некая затаённая тоска. Вероятно, то была светлая печаль по безвозвратному прошлому, которую Ибрагим полностью разделял: ему самому иногда хотелось предаться тёплым воспоминаниям по минувшей беззаботной юности, когда они с Сулейманом, несомненно, были более близки друг другу, а их дружба только крепла с каждым днём. И если прежде паша подверг бы сомнениям утверждение, что всё между ними ещё может стать как раньше, то после этой ночи он пребывал в твёрдой уверенности — достаточно просто сделать первый шаг, и все недомолвки и мелкие ссоры будут забыты. С этой воодушевляющей мыслью Ибрагим продолжил трапезу и с лёгкостью поддерживал любые темы для разговора, которых касался Сулейман: они общались действительно много, делились мнениями обо всём на свете, долго и искренне смеялись, словно вновь превратились в беспечных юнцов. За этой ни к чему не обязывающей, увлекательной и свободной беседой Ибрагим совсем потерял счёт времени и, когда трапеза подошла к концу, не мог с точностью определить, который уже пошёл час.       Слуги начали убирать со стола, и визирь расценил эти действия как недвусмысленный намёк на то, что ему пора уходить. Поднявшись в подушки, он развернулся к Сулейману и согнулся перед ним в почтительном поклоне.       — Я безмерно благодарен Вам за этот чудесный вечер, повелитель, — искренне проговорил он, бросив на султана лучистый взгляд. — С Вашего позволения, я поеду домой. Мои дочери ждут меня.       — Уже поздно, — заметил Сулейман, вставая на ноги, и шагнул к своему визирю, дружески сжав ладонью его плечо. — Останься этой ночью здесь, Ибрагим. Я приказал подготовить тебе отдельные покои, рядом с моими.       — Вы очень добры, государь, — приятно удивлённый, склонил голову паша. — Разумеется, я останусь. Для меня это честь.       Повелитель одобрительно кивнул, мягко улыбнувшись, но в его потускневших глазах тлело умело подавленное ощущение усталости, так что Ибрагим, не желая более утомлять падишаха своим присутствием, поторопился покинуть господские апартаменты, перед этим обменявшись с султаном самыми тёплыми пожеланиями доброй ночи.       Как и говорил Сулейман, в соседней комнате Ибрагима уже поджидала аккуратно заправленная просторная кровать, на краю которой он обнаружил свёрнутый комплект ночной одежды. Пока он облачался в свободную белую рубашку и такие же штаны, избавившись от парадного кафтана, с лица его не сходила мечтательная улыбка, а в мыслях раз за разом проносились наполненные дружественной атмосферой сцены минувшего ифтара, сменяясь идиллическими представлениями грядущей поездки в Манису и долгожданной совместной охоты. Когда с переодеванием было покончено, Ибрагим забрался на упругую постель, удобно устроился среди множества подушек и натянул на себя шёлковое одеяло, чувствуя, что его переполняет настоящее счастье. Прежде чем отойти ко сну, он приблизился к прикроватной тумбе и одним лёгким выдохом задул единственную горящую в покоях свечу, после чего комнату окутал непроглядный мрак, так и навевающий желание закрыть глаза. Широко зевнув, Ибрагим впервые ощутил, что по-настоящему утомился после этого насыщенного дня; повернувшись набок, он вскоре затих и довольно быстро заснул.

***

      Ночь казалась тихой, ясной, безмятежной. Но безмятежность эта была мнимой, ненастоящей — как и обманчивая надежда на то, что предначертанное всё же возможно изменить, подчинив высшую силу времени ничего не значащей человеческой прихоти. В то время как прочие мусульмане, и праведные и запятнанные грехом, самозабвенно молились о собственном благополучии, о счастье своей семьи, о жизни в достатке и радости, она одна возносила почти бездумные, жаркие молитвы лишь за одного человека. Он не вернулся ни до полуночи, ни тогда, когда переместившиеся по небу звёзды обозначили середину ночи; ни весточки, ни знака — одно только сводящее с ума молчание в пустом зале и давящая тишина вокруг. Словно все люди в мире исчезли: осталась только она и постепенно пожирающий её мучительный страх, от которого путались мысли и леденело тело. Сидя на коленях на голом мраморном полу посреди тёмного помещения, где не горело ни единой свечи, она держала руки поднятыми к потолку и безостановочно нашёптывала бессвязные молитвы, что лились из её уст подобно вышедшей из берегов реке. Этот шёпот оставался единственным живым звуком, окружающим её. Шёпот и неугомонный голос где-то в подсознании, который всегда знал и понимал больше, чем она этого хотела.       … Огромный крепкий лев зависает в мощном прыжке. Его загнутые когти нацелены на желанную добычу, что посмела возвыситься над ним, похваставшись своей способностью бороздить небесные просторы. Бесстрашный сокол, широко расправив крылья, не чуя угрозы, не ведая робости и смирения, дерзко падает на земного хищника с высоты своего полёта. Наивный, он полагает, что ему под силу противостоять львиным когтям…       «Белый коготь пронзит небеса,       Знаменуя начало.       Отсчитай десять дней до конца —       Для Судьбы это мало…»       … Нет, этой ночью ей не заснуть. Глаза открылись сами собой, словно какая-то неведомая сила заставила её вынырнуть из вязкой трясины бесполезного забвения. Ухо грело подушку, тело лежало неподвижно под лёгким одеялом. Но, несмотря на весь не заслуживающий ни единого упрёка уют, Селин вдруг отчётливо поняла, что сейчас ей просто не до сна, хоть и не могла объяснить почему. Ибрагима паши во дворце нет, она знала это: он уехал в Топкапы и до сих пор не вернулся. За закрытым окном неуёмно бушевал ветер, точно сорвавшийся с привязи дикий скакун, почуявший наконец дух родной свободы: тоскливо завывая, он метался снаружи подобно измученному лихорадкой больному, отчаянно бился в стекло и жалобно рычал, требуя, чтобы его впустили. «Этот ветер… Он так похож на меня». Незаметно над землёй сгустилась опасная буря. Когда Селин, будто и не ощущая ни собственных конечностей, ни собственного разума, движимая неким потусторонним наваждением, поднялась с кровати на ватные ноги, где-то вдали, по ту сторону наглухо закрытых створок, протяжной канонадой загрохотал первый гром…       … Они появились неожиданно, переступили порог бесшумно и аккуратно — ловкие, неуловимые, опасные. Их не занимали ни муки совести, ни посторонние мысли, ни мольбы о пощаде: всё это — горький удел слабых подневольных рабов, а они — элита, сильнейшие из смертных, способные сами сеять смерть. Они знали свою цель и двигались только к ней — постепенно, неторопливо, соблюдая осторожность, выбирая наилучший момент, чтобы напасть и завершить дело настолько быстро, чтобы жертва не успела опомниться. Так затерявшаяся в ночи стая волков окружает ничего не подозревающую спящую лань. Он тоже спал, вытянувшись на кровати, раскинув руки в стороны, плотно закрыв глаза. Спал спокойно, чувствуя себя в безопасности, даже не помышляя о том, что, привыкший играть роль терпеливого и удачливого охотника, в эти мгновения сам становился беспомощной добычей. Они приближались, но по-прежнему не спешили; обменявшись лишь им одним понятными знаками, обступили чужое ложе, заняв каждый свою позицию. Не издающие ни звука, скрытые под слоем сплошь чёрной одежды, смертоносные неумолимые тени, запертые в человеческом теле. Двое из них нагнулись с разных сторон, с силой вцепились в неподвижные руки; охота началась…       «Тень среди вас. Тот, кого ты любишь, в опасности…»       … Она не смолкала ни на мгновение, продолжая скороговоркой вторить все известные ей молитвы, обращённые только к нему, к его непредсказуемой судьбе, которую она так стремилась подчинить себе. Вот бы знать, что с ним происходить в эти мгновения, о чём он думает, что говорит и кому, радуется или печалится, вспоминает о прошлом или мечтает о будущем… Сердце испуганно подпрыгнуло в груди: снаружи послышался угрожающий рык грома, но даже этот громкий звук не заставил её открыть глаза и прервать ритуал, хотя внутри всё судорожно задрожало, точно от прилива цепенящего страха. Быть может, это просто гром застал её врасплох. А может, это её всемогущее пророческое предчувствие пыталось ей что-то сказать…       … Стремительной пернатой молнией сокол бросается на льва, что рвётся ему навстречу, словно сам хочет взлететь. Острые птичьи когти нацелены на глаза разъярённого зверя, а клюв раскрыт в воинственном кличе. Близкая победа уже бьёт ему в голову сладостным упоением и сумасшедшим восторгом, однако лишь в один миг огромная львиная лапа цепляет его крыло — когти хищника без труда входят в податливую плоть, и сокол пронзительно кричит от боли и досады. Один рывок — и схвативший дерзкую добычу лев опрокидывает извивающуюся птицу на землю. Жертва в его власти, но он не желает останавливаться: самонадеянная дичь забыла своё место и должна быть наказана. Опьянённый близостью живого тепла и разящим запахом чужого страха, лев начинает безжалостно терзать беспомощного сокола, клочьями вырывая перья, вспарывая тушу до костей, щедро обмазывая когти и лапы в ещё горячей крови. Сокол отчаянно вырывается прочь, продолжая бессмысленную борьбу, жалобно трепещет, истекая кровью, но всё напрасно — ему уже не спастись…       … Первые тяжёлые капли застучали по стеклу, и в считанные мгновения сплошным потоком хлынул мощный ливень. На потемневшем небе, среди угрюмо нахмуренных туч, засверкали белые вспышки зигзагообразных молний. Грохочущий гром подбирался всё ближе, напоминая пушечную пальбу, и на миг Селин представила, что где-то там, незримые для людских глаз, сражались небесные воинства, одержимые своей разрушительной борьбой. Селин не боялась: до сих пор ей казалось, что она пребывает в какой-то прострации, а её прежде всегда хладнокровный и независимый разум будто перестал подчиняться ей. Едва ступая по холодному полу босыми ногами, зачарованная девушка приблизилась вплотную к окну; мелко дрожащая, но не лишённая твёрдости рука неосознанно потянулась к оконной створке…       … Чужие крепкие прикосновения мгновенно выдернули его из столь приятных сновидений, и он испуганно вскочил, тут же почувствовав угрожающую ему опасность. Не привыкшие к темноте глаза сначала оставались слепы, но он уже начал инстинктивно вырываться из чьей-то почти болезненной хватки: множество посторонних рук вцепилось в его плечи, запястья и ноги, так что он отчаянно забрыкался, комкая одеяло. Наконец ему удалось вырваться из этих тисков, а потом и спрыгнуть с постели. Очутившись на полу, он в замешательстве осмотрелся, и тугой ком панического страха встал у него в горле, когда его лихорадочно бегающий взгляд выхватил из тьмы чёрные силуэты, явно принадлежащие каким-то людям — их было почти с десяток. Пока охваченная испуганным непониманием жертва силилась осознать, что с ней происходит, эти неуловимые тени стремительно сомкнулись вокруг неё и перешли в наступление: кто-то набросился на плечи, чтобы удержать на месте, кто-то обхватил руками талию, препятствуя сделать шаг, ещё двое вцепились в запястья, не позволяя даже нанести защитный удар. Паника нарастала, постепенно заволакивая сознание пеленой смертельного ужаса, напряжённое тело, словно напоённое недюжинной силой, ещё долго продолжало бороться за свою свободу, всячески изгибаясь в чужих руках, а остекленевший взгляд широко раскрытых глаз был прикован к двери — единственной надежде на спасение. Но, каким бы неутомимым и непобедимым ни делал человека страх, даже самые неистовые борцы за жизнь рано или поздно обречены проиграть неравную схватку…       «… Когда мир погрузится во тьму,       Молись, глаз не смыкая.       Он не спит, задувая свечу,       Кровь на мрамор роняя…»       … Этот всепоглощающий страх. Это невыносимое осознание собственной беспомощности и собственного ничтожества перед никому не подвластным роком. Поднятые в горячей молитве руки вдруг неуёмно затряслись, и она судорожно сомкнула их в замок, прижала к груди, словно таким образом могла унять бешеную пляску рвущегося из груди сердца. Снаружи разыгрался нешуточный ураган, но он не шёл ни в какое сравнение с разрушительными терзаниями её мятежной души, преисполненной неразрешимых противоречий и возвышенного упования. Мелко дрожа всем своим сгорбленным телом, она принялась едва заметно раскачиваться и в очередной раз повторять сбивчивым шёпотом заветную молитву, точно бормотала какое-то заклинание…       «Отыщи тень. Искорени тьму…»       … Заострённые львиные клыки вонзаются в тонкую шею добычи, и хрупкие птичьи кости с хрустом ломаются, моментально прерывая бешеное течение пойманной в капкан жизни. Предсмертный вопль застревает в горле бездыханного сокола; он больше не шевелится и не сопротивляется, а довольный своей кровавой расправой лев с торжествующим рыком склоняется над убитой жертвой, хищно облизывая измазанные кровью усы. Он победил, соперник уничтожен; но ликование утолившего голод зверя слишком кратковременно, как и чувство достатка и сытости…       … Силы слишком быстро иссякли, изнурённое продолжительным сопротивлением тело ослабело, перестав подчиняться. Вот через голову перекинулось что-то тонкое, и в следующий миг в шею прямо посреди горла вонзилась тетива, с лёгкостью продавливая нежную кожу и перекрывая доступ к кислороду. Дышать стало тяжело; сдавленный хрип пришёл на смену короткому яростному воплю; он чувствовал, что задыхается, но уже никак не мог помочь самому себе. Запрокинув голову, он уставился расширенными глазами в сумрачный потолок, раскрыл рот в беззвучном стоне и в последний раз попытался полноценно вдохнуть. Режущая плоть верёвка передавила набухшие от напряжения вены, и в один миг, вырванный из течения вечности, всё закончилось. Жизнь выпорхнула из его обмякшего тела вместе с оставшимся в лёгких ничтожным количеством воздуха, а обращённые к небу глаза застыли навсегда, подёрнувшись мутной пеленой. Явившиеся по его душу пришельцы сразу остановились: их очередная жертва была мертва…       «Я вижу кровь, паша. Кровь окропила белоснежный мрамор дворца. Она повсюду, её поток невозможно остановить. Это твоя кровь».       … Удивительно плавно Селин потянула податливую створку на себя, намереваясь открыть окно, и в тот же миг особенно сокрушительный порыв ветра неожиданно резко распахнул его настежь, ударил в лицо девушке мокрой волной, так что на её расслабленном лице остались капли влаги. Усилившийся дождь тут же начал хлестать прямо в комнату, заливая подоконник и пол; подол ночной сорочки в считанные мгновения вымок насквозь, вся грудь, шея, даже развевающиеся за плечами волосы — всё приняло на себя нещадные удары крупных ливневых капель. Но Селин словно ничего этого не замечала: ни грозные громовые раскаты, ни полыхающие на горизонте молнии не могли устрашить её и заставить отступить в глубь безопасной комнаты. Заворожённо она наблюдала за беснующейся природой, точно находила в её буйстве нечто прекрасное, и в душе у неё просыпалось лишь одно чувство — сожаление. Почему, о ком, о каких поступках и желаниях? Ей чудилось, что через опасное соприкосновение с этой бурей она пытается постичь чьё-то чужое сердце, которое, быть может, навсегда так и останется для неё неразгаданной тайной…       … Она внезапно вздрогнула. Резко распахнула глаза, вскинула голову, с губ сорвался одинокий шумный вздох. У неё ёкнуло сердце, а потом словно замолчало, прислушиваясь. Прислушалась и она. Но та же неистовая гроза бушевала за окном, то же нерушимое безмолвие блуждало вокруг неё по пустынному залу, та же ненастная ночь царствовала над миром и будто не хотела заканчиваться. Ничего не изменилось, всё шло своим чередом, следуя велению бесконечного существования. Тогда откуда это тяжкое ощущение непоправимого внутреннего надлома? Откуда неровность в дыхании, озноб в теле, резь в глазах? Ничего, это пройдёт. Скоро наступит рассвет, смоет прочь всё пугающее и непостижимое, как морская волна смывает с берега мелкую гальку. Скоро они увидятся. Он вернётся. Он обещал…       … Бездыханное тело задушенного паши бережно уложили на пол, убрав с шеи уже ненужную тетиву. Побледневшее лицо его исказила гримаса первобытного ужаса, а в остекленевших глазах навеки отпечаталось последнее выражение безнадёжного неверия — неверия, что для него всё закончится именно так. Его последние мысли обращались к Аллаху с мольбой о прощении, жгучее раскаяние терзало его вместе с животным страхом смерти, однако для него уже оказалось слишком поздно. Его тернистый земной путь завершился, отныне он не мог ни мыслить, ни чувствовать, ни мечтать, ни бояться. Но мир так и продолжит существовать, будто ничего не случилось; рассвет всё так же будет сменяться закатом, а день — ночью; и все те, кого он когда-то знал и любил, по-прежнему будут жить, только уже без него. А что же теперь будет с ним? То одному лишь Всевышнему и было ведомо…       «… В эту ночь наступит расплата,       Клинок не дрогнет в руке,       Ибо тот, кто был всем когда-то,       В эту ночь станет никем».