Тени на воде

Добро, хоть смутно, понимает каждый;

Всяк ищет в нём утех душе и мнит

Достичь его, чтоб мир найти однажды.

Данте Алигьери, «Божественная комедия»

Чистилище, песнь XVII

      – Даже представить не могу, что тебе пришлось пережить, – с искренним сожалением произнесла Михримах, сокрушённо покачав головой, и спустя мгновение потупила свои светлые глаза, словно устыдилась того, что затронула эту болезненную тему. – Очень жаль, что всё так вышло. Ни ты, ни Хатидже Султан не заслужили такого обращения.       В роскошных покоях дочери султана царила привычная атмосфера доверительной непринуждённости, но, как всегда, стоило речи зайти о самом обсуждаемом событии последних недель, как тело Ишарет само собой напряжённо сковывалось, а помрачневший взгляд убегал вниз, не в силах стерпеть чужой взор, полный непонимания и сочувствия. Конечно, со стороны Михримах встречать такую реакцию было более чем естественно, ведь сёстры с детства прекрасно ладили и привыкли делиться даже самыми щекотливыми подробностями, но почему-то теперь Ишарет решительно не хотелось с кем-либо разговаривать об измене отца: в такие моменты она словно переставала контролировать себя. То ли её одолевало неоправданное чувство вины, то ли глубинный стыд препятствовал ей рассуждать здраво, то ли воспоминания об испытанном потрясении и последующих разборках между родителями снова и снова безжалостно терзали свежую рану на сердце, только молодая госпожа с большим трудом могла выносить подобные беседы, даже если слышала их лишь краем уха. Однако не менее этого она понимала, что нуждается в необходимости объясниться с кем-то, кому беспрекословно доверяет, дабы губительные эмоции не скапливались в её душе подобно снежному кому, с каждым днём всё ощутимее затрудняя дыхание. Именно поэтому, когда Михримах с очевидным намерением осмелилась обратить их безмятежный разговор в столь каменистое русло, Ишарет впервые за последние дни не стала убегать и с головой нырнула в эти опасные воды, прекрасно осознавая, как велик риск захлебнуться собственной болью.       – Ничего уже не исправить, Михримах, – вполголоса обронила девушка, не отрывая немигающего взгляда от ковра под ногами, и стиснула обеими ладонями стакан с шербетом, так что пальцы у неё побелели. – Нам всем придётся смириться с тем, что произошло, хоть это нелегко.       – Как госпожа? – осторожно спросила Михримах, чуть наклонившись к ней и участливо посмотрев на неё. – Говорят, ей очень плохо.       – Это правда, – не стала лукавить Ишарет и наконец подняла на сестру приправленный слепым отчаянием взгляд. – Она очень страдает. Одному Аллаху ведомо, существует ли на свете лекарство, способное исцелить её разбитое сердце. Я никогда не видела её такой. А жить под одной крышей с дочерью предательницы для неё хуже смерти.       – Скорее бы повелитель решил судьбу этой девочки, – прерывисто вздохнула Михримах, отпивая из своего стакана. – Думаю, он не позволит Ибрагиму паше оставить её во дворце. Где это видано, чтобы незаконнорождённый ребёнок жил в одной семье с членами Династии? Просто позор для нашего рода.       В последний момент Ишарет прикусила язык, но ей пришлось с силой стиснуть зубы, чтобы не бросить в ответ просящееся наружу возмущённое замечание. Другой позиции от Михримах как от единственной дочери султана можно было и не ждать, однако подобные категоричные слова только сыпали очередную соль на незажившие раны молодой госпожи, которая всем сердцем привязалась к маленькой Эсманур и отныне не представляла себе жизни вдали от неё. Для неё не имели значения ни происхождение малышки, ни обстоятельства её появления на свет – ей хватало того, что в этой девочке текла кровь её отца, а значит, их связывало близкое родство, предать которое Ишарет никогда бы не посмела. Да и для Ибрагима, страдающего не меньше других от последствий собственной ошибки, новорождённая дочь стала отдушиной, он беззаветно любил её и был полон решимости оставить её при себе, даже если это означало пойти против воли самого падишаха. Внутренне Ишарет ещё продолжала надеяться, что Сулейман проявит милосердие и понимание к осиротевшей девочке и не станет лишать её отца с целью ещё больше наказать Ибрагима за совершённое предательство.       – Эсманур не должна страдать, – убеждённо заявила Ишарет, покосившись на подругу непреклонным взглядом. – Она всего лишь дитя. Иншалла, повелитель примет решение, руководствуясь совестью и состраданием. Эсманур уже потеряла мать, отнимать у неё ещё и отца – это жестоко.       – Бедная девочка, – с неподдельным сочувствием вздохнула Михримах, опустив задумчивый взгляд в свой стакан с наполовину отпитым шербетом. – Всю свою жизнь ей придётся расплачиваться за грехи своих родителей и ловить на себе осуждающие взгляды. Пусть Аллах не обделит её счастьем.       – Аминь, – едва слышно процедила Ишарет, с внезапной резкостью поставив стакан на стол, и отвернулась, подавив тяжёлый вздох. Этот разговор уже начинал действовать ей на нервы, поэтому она испытала несказанное облегчение, когда Михримах как-то незаметно сменила тему разговора, видимо, почувствовав, что молодой госпоже неприятно обсуждать эти болезненные вопросы, затрагивающие честь и будущее её семьи.       Позже Михримах ещё пыталась поднять молодой госпоже настроение своими привычными остроумными шутками и беспечными рассказами о свежих сплетнях, гуляющих по гарему, однако Ишарет окончательно погрузилась в себя, через силу имитируя непринуждённое состояние, чтобы избежать нежеланных расспросов со стороны подруги, и едва ли вслушивалась в её слова, лишь притворяясь заинтересованной. Мысли её снова обратились к отцу, к будущему Эсманур, к холодной отстранённости между родителями, которая крепла с каждым днём и омрачала их дом взаимной неприязнью и откровенным недоверием. Но что могла сделать Ишарет? Разве она обладала достаточными силой и влиянием, чтобы что-то изменить? Как и прочим сторонним наблюдателям, ей приходилось просто следить за развитием событий и неустанно молить Аллаха о том, чтобы он вразумил отца и мать и позволил им снова воссоединиться, как много лет назад они сделали это благодаря окрыляющей их благословенной любви. Но осталось ли ещё хоть что-то от той самой любви? Способны ли Хатидже и Ибрагим вспомнить о том волшебном чувстве, что связывало их когда-то, и возродить утраченную верность? Если между ними действительно встала незримая Тень, то она оказалась на редкость коварна и неумолима: до сих пор Ишарет не имела ни малейшего понятия, как искоренить эту Тьму, и оттого в сердце её только сильнее нарастало беспомощное отчаяние.       От Михримах Ишарет ушла немного подавленной, однако простилась с сестрой по-доброму, не желая досаждать ей своей печалью. Она приехала в Топкапы исключительно ради того, чтобы повидаться с подругой, поэтому теперь собиралась вернуться домой: ей не хотелось надолго расставаться с Эсманур. Коридор дворца пустовал, что внушало Ишарет некое ощущение отверженности от остального мира и вполне соответствовало её жаркому желанию ни с кем больше не пересекаться и не разговаривать. Территория гарема почти закончилась, к её мрачной радости, однако внезапно из-за угла показалась знакомая рыжеволосая статная фигура и почти перегородила ей путь, так что молодой госпоже пришлось остановиться и чуть отступить, чтобы не налететь на неожиданное препятствие. С лёгким недоумением девушка воззрилась на выросшую перед ней Хюррем Султан, которую окружил целый караван её верных служанок, и тут же знакомый укол давнейшей злости больно впился ей в грудь, взбаламутив так хорошо известные ей яростные чувства. До сих пор никто, кроме самой Ишарет, не знал правды о покушении на жизнь Ибрагима и о том, что именно главная фаворитка султана отдала приказ выпустить в него отравленную стрелу, однако кошмарные воспоминания о тех тёмных днях по-прежнему слишком свежо представали перед внутренним взором молодой госпожи, не позволяя ей забыть об этом страшном преступлении. Отныне она не могла смотреть на Хюррем иначе как с потаённой ненавистью, но лучше бы ей больше никогда не пересекаться с султаншей и не заговаривать с ней. Ничего не подозревающая госпожа привыкла считать, что между ней и дочерью Великого визиря сложились доверительные и тёплые отношения, и пока что Ишарет не преследовала цели разубедить её в этом: ей хватало и прочих неразрешённых проблем, так что не хотелось лишний раз теребить старые раны. Притворяться и делать вид, будто всё осталось как раньше, казалось постыдным и недостойным для носительницы османской крови, но к другому молодая госпожа пока не чувствовала себя готовой. Поэтому, собрав в кулак всё имеющееся у неё мужество, Ишарет смело вскинула на рыжеволосую султаншу непроницаемый взгляд, постаравшись отвлечься от неугодных эмоций.       – Здравствуй, Ишарет, – с привычной лаской в голосе промурлыкала Хюррем, останавливаясь перед девушкой. – Как приятно видеть тебя во дворце. Ты навещала Михримах?       – Госпожа, – Ишарет почтительно поклонилась, но нарочно не стала опускать голову слишком низко. – Да, я приехала к ней. Но сейчас мне уже пора.       – Так скоро? – с невинным любопытством изумилась султанша, изобразив лёгкое огорчение. – Если хочешь, можем заглянуть и в мои покои. Мы с тобой так давно не беседовали.       – Благодарю за предложение, госпожа, но не сегодня, – как можно вежливее отказалась Ишарет, выдавив из себя мимолётную улыбку. – Я тороплюсь домой.       – Ах да, у вас ведь там теперь не всё гладко, – задумчиво проговорила Хюррем, тихо вздохнув, и госпоже пришлось призвать на помощь всю свою выдержку, чтобы не сорваться и не накричать на неё. – Ибрагим паша совершил ужасный поступок. Бедная Хатидже, должно быть, места себе не находит. Да ещё теперь дочь этой предательницы свалилась ей на голову. Жаль, что паша оказался недостоин её доверия.       – С Вашего позволения, мне пора идти, госпожа, – холодно отозвалась Ишарет, в упор глядя на оставшуюся невозмутимой султаншу. – Карета ждёт. Всего хорошего.       Не дождавшись ответных слов прощания, она торопливо поклонилась и резко развернулась спиной к Хюррем, стремительным шагом углубляясь в коридор гарема. После этой короткой встречи она ощущала себя так же измученно, как если бы весь день провела на ногах. Трепещущее на самой грани самообладание едва не изменило ей в самый ответственный момент, и, оказавшись за углом, где никто точно не мог за ней наблюдать, Ишарет остановилась как вкопанная, выпустив из груди долгий шумный вздох. Вдруг она поняла, что её всю трясёт, но то ли от каких-то глубинных переживаний, то ли от негодования, она определить затруднялась, так что через пару мгновений, не желая более ни на миг задерживаться в стенах этого дворца, продолжила свой целеустремлённый путь в сторону выхода. Торопясь изгнать из вспененного сознания безутешные мысли, она намеренно пыталась думать только о том, как приедет домой и обнимет крошку-Эсманур, как будет играть с ней вместе с Хуриджихан и Османом, а издалека за ними будет наблюдать Ибрагим, щемяще улыбаясь. Вот только в предвкушении ожидать такое идеальное времяпрепровождение мешало неоспоримое понимание: пока Ишарет будет безуспешно создавать иллюзию счастливой семьи, в пустой комнате в одиночестве запрётся Хатидже, чтобы в очередной раз пролить поток горестных слёз.

***

      Неподвижно стоять под прицелом так хорошо знакомого вездесущего взгляда, взирающего в упор с непреклонным ожиданием, ещё никогда не стоило Ибрагиму стольких моральных и физических усилий и столь отточенного до совершенства самообладания. Внутри у него словно безостановочно клубились ядовитые пары непокорного напряжения, в голове не осталось ни одной чёткой мысли, каждый вздох совершался будто сквозь толщу стремительно текущей воды, из-за чего грудь болезненно теснило, а горло постоянно пересыхало. И всё же внешне он сохранял присущее ему беспринципное хладнокровие: прямо устремлённый взгляд остерегался выражать лишние эмоции, будь то волнение или неуверенность, замкнутая поза, демонстрирующая лишь молчаливое смирение и терпеливое спокойствие, помогала хоть как-то создать иллюзию того, что всё под контролем. Казалось, даже нескольких лет Ибрагиму не хватило бы, чтобы окончательно принять собственное позорное поражение – ибо никак иначе он не мог назвать то, что принесло ему недалёкое будущее, желающее сполна покарать его за допущенную ошибку. С тех пор как его судьба была доверена разочарованной в нём Хатидже, паша потерял покой и сон, но теперь, когда его участь больше не представляла для него тайны, он не ощущал ни облегчения, ни желания склониться перед тем, что ожидало его. С другой стороны, разве было у него право роптать и отстаивать последние остатки его втоптанной в грязь чести? Разве смел он заявить о своём протесте, выразить несогласие, попытаться сберечь целостность семьи, когда сам же и разрушил её? Возражать Ибрагим не собирался: он достаточно прозябал в глухом омуте самообмана, довольствуясь ложными мечтами и давно угасшими чувствами, и теперь у него появилась возможность освободиться от этих оков, вдохнуть полной грудью, познать настоящую жизнь, не затуманенную предрассудками и лицемерием. Всё его существование и без того зиждилось на сплошном притворстве, однако отныне он мог хоть что-то вокруг себя сделать настоящим.       Лишь раз Ибрагим коротко покосился на застывшую рядом с ним супругу, но больше намеренно не смотрел в её сторону, всем своим видом показывая отторжение и намерение соблюдать дистанцию. Бледное лицо Хатидже было хмурым и мрачным, смотрящие резко и исподлобья горящие глаза теплились холодной яростью, словно оставшиеся после большого пожара угли, которые всё продолжают тихо догорать, не способные никак потухнуть. Даже не глядя на неё, Ибрагим слишком хорошо ощущал исходящие от неё колкие импульсы такого же напряжения: держать в узде собственные эмоции госпоже удавалось с трудом, но ни на миг она не позволяла себе забыть о гордой осанке и властно приподнятой голове. Гораздо больше пашу интересовал хозяин тех роскошных покоев, где теперь находились супруги, по обоюдному согласию пожелавшие предстать перед своим повелителем. Как всегда, пугающе спокойное лицо Сулеймана скрывалось под бессменной маской непроницаемости, а его хлеставшие невыносимой прозорливостью ледяные глаза смотрели не моргая, с невиданной бесцеремонностью блуждали по вытянувшемуся перед ним Ибрагиму, точно стремились не только вырыть из глубин сознания его самые сокровенные мысли, но и проникнуть в душу, беспрепятственно изучить её всю, пометить своим непреодолимым влиянием каждый её уголок. Уже давно Ибрагим осознал, что под прицелом гипнотизирующего взгляда султана он был совершенно беспомощен, а потому даже не пытался оспаривать его превосходство: когда этот взор в очередной раз обжёг его своим стальным огнём, он не выдержал и потупил глаза, вернувшись к исполнению роли послушного слуги.       – В чём причина вашего визита, Хатидже? – наконец задал прямой вопрос Сулейман чуть ли не требовательным тоном и внимательно поглядел на сестру.       – Вы доверили мне решить судьбу Ибрагима паши, повелитель, – твёрдым голосом заговорила султанша, ответив государю непоколебимым взглядом, и Ибрагим выжидающе прикрыл глаза, невольно внутренне сжавшись от того, что ему предстояло услышать. – Я всё тщательно обдумала и обсудила это с мужем. Мы с пашой… Решили развестись.       Для Ибрагима это заявление не являлось новостью. Действительно, они с Хатидже много раз говорили об этом, пусть не всегда здраво и часто во власти жарких эмоций, однако именно на этом их мнения наконец сошлись: Хатидже нашла в себе мужество признать, что впредь не нуждается в поддержке и любви предавшего её супруга, а Ибрагим, в свою очередь, без особого сожаления согласился расторгнуть ставший ему в тягость союз, видя, что госпожа не собирается прощать ему эту измену. Единственные, кто ещё не знал об их договорённости, – это их дети, но пока что Ибрагим не чувствовал в себе достаточно стойкости, чтобы без обиняков рассказать им обо всём и тем самым на их глазах разрушить иллюзию переживающей трудности, но всё ещё целой семьи, в которую они все так хотели верить. И главное, что причиняло паше особую боль – необходимость выбора со стороны детей, ведь развод родителей означал для них, прежде всего, принятие серьёзного решения: с кем из них они пожелают остаться. Хотя, если Сулейман одобрит намерение супругов, эта болезненная ситуация окажется неизбежной, Ибрагим старался лишний раз не думать о предстоящем расставании с кем-либо из своих отпрысков. Все они были ему дороги, каждого он любил больше жизни, однако Хатидже, как госпожа и пострадавшая сторона, имела большое преимущество и с лёгкостью могла забрать детей с собой, даже не интересуясь их мнением. Опечаленное сердце Ибрагима обливалось кровью, стоило ему только представить разлуку с Хуриджихан и Османом или с Ишарет, однако всё та же мучительная неспособность как-либо влиять на их судьбу сковывала его по рукам и ногам, вынуждая злостно корить самого себя за такую слабость.       – Развестить? – эхом повторил Сулейман, переводя с паши на султаншу тронутый непониманием взгляд, и в замешательстве нахмурился. – Вы уверены в своём решении? Понимаете ли вы, к каким последствиям оно приведёт? Подумайте о своих детях, о своём доме.       – Я не стану и дальше жить под одной крышей с изменником, – резко бросила Хатидже, метнув на Ибрагима испепеляющий взгляд. – После развода я уеду к нашей сестре Бейхан Султан. Я уже написала ей письмо, она ответила, что с радостью примет меня у себя. Что до наших детей, я намерена забрать Хуриджихан и Османа с собой, поскольку они ещё слишком малы, чтобы принимать решение самостоятельно. А Ишарет пусть сама выбирает, с кем ей остаться.       – Значит, ты уже всё продумала, – с трудом сдерживая пробудившийся внутри него гнев, процедил сквозь зубы Ибрагим, вонзив в супругу пристальный взгляд. После услышанного его охватило немеренное негодование. – Должен тебе напомнить, что Хуриджихан и Осман – это и мои дети тоже. Как ты можешь принимать решение об их судьбе, не обсудив это со мной?       – Скажи спасибо, что я хотя бы обсудила с тобой наш развод! – мгновенно взвилась Хатидже, резанув Ибрагима чуть ли не презрительным взором. – Неужели ты думаешь, что после твоей подлой измены твоё мнение имеет хоть какое-то значение?! Хуриджихан и Осман уедут со мной, хочешь ты того или нет! Они – дети османов и принадлежат только Династии!       Не нашлось бы слов, которые смогли бы ударить по Ибрагиму больнее, чем эти. Если Хатидже преследовала цель достать его самое уязвимое место и оставить кровточащую рану, то у неё это явно получилось. Однако прежде, чем оскорблённый до глубины души паша успел сказать хоть слово в защиту своего достоинства, Хатидже уже обернулась на Сулеймана, с неостывшим негодованием уставившись на него.       – Вы должны одобрить наш развод, повелитель, если Вам хоть немного дорога честь нашего великого рода, – категорично заявила она, гордо вскинув голову. – С меня довольно позора, который мне уже пришлось пережить. Теперь я хочу хоть немного покоя.       – Раз вы взаимно согласны на это, я не стану препятствовать вам, – спустя несколько мгновений мрачных раздумий тяжело вздохнул Сулейман, с какой-то неясной печалью посмотрев на сестру. – В судьбу ваших детей я вмешиваться не намерен. Однако прошу вас ещё раз всё обсудить. Ваши дети не должны страдать, они всё так же имеют право на семью.       – Мои дети не будут расти в одних стенах с отродьем предателей! – непреклонно воскликнула распалившаяся Хатидже, почти с вызовом меряя брата метающим молнии взглядом. – Если Вы ещё не знали, паша пожелал оставить свою незаконнорождённую дочь в нашем дворце. Может быть, если он согласится отослать её, я пересмотрю своё решение. А до тех пор я останусь при своём!       Даже не удостоив повелителя поклоном, Хатидже резко развернулась, подобрав длинную юбку своего платья, и стремительным шагом направилась к выходу из покоев, грубо стукнув ладонью по входной двери. Та незамедлительно распахнулась при помощи двух застывших у порога слуг, и султанша в мгновение исчезла за ней в коридоре, ни разу не обернувшись. Ибрагим не смотрел ей вслед: уязвлённая гордость отчаянно напоминала о себе оставшимся в душе неприятным осадком, растревоженная обида с новой силой накатывала на него бурными волнами, а дыхание само собой участилось из-за неуёмного возмущения. До сих пор он просто не мог поверить, что Хатидже, его нежная и ранимая супруга, способна на такие язвительные и резкие речи, а то, как она намеревалась поступить с их общими детьми, вообще походило на бессердечность. Как она могла поставить его в такое положение, зная, что и Эсманур, и Хуриджихан с Османом безумно ему дороги! Разве он способен сделать выбор в пользу кого-то одного из них, при этом отказавшись от другого?       – Повелитель, я прошу Вас, не отсылайте Эсманур, – первым обратился к погрузившемуся в тяжёлое раздумье султану Ибрагим с нескрываемой мольбой в голосе и глазах. – Она часть моей души, моя родная кровь. У неё должна быть семья, она и так уже лишилась матери. Позвольте ей хотя бы расти рядом со мной.       – Как я уже сказал, я не намерен вмешиваться в судьбы ваших детей, и Эсманур это тоже касается, – бесстрастно ответил Сулейман, изучая пашу серьёзным взглядом. – Вам с Хатидже придётся самим разобраться в этом и прийти к решению, которое устроит всех. Однако не жди, что Хатидже примет твою дочь с распростёртыми объятиями. Для неё видеть её каждый день – значит постоянно возвращаться в горькое прошлое. Будь терпелив, Ибрагим. Возможно, когда-нибудь Хатидже смирится с этим.       – Конечно, повелитель, – без особого упования кивнул Ибрагим, усмиряя бушующее в груди пламя. – С Вашего позволения, мы вернёмся к себе во дворец. Нашим детям пора узнать о принятом решении.       Не произнеся ни слова, Сулейман лишь прикрыл глаза и лёгким жестом указал своему паше на дверь, безмолвно разрешая ему удалиться. Почтительно поклонившись, Ибрагим направился к выходу и с некоторой поспешностью покинул господские покои, каждой клеточкой своего тела ощущая катастрофическую нехватку свежего воздуха. Разговор с падишахом о разводе дался ему тяжелее, чем он предполагал, но самое трудное испытание ещё ждало его впереди. Как сказать об этом детям, как найти правильные слова, чтобы не шокировать их? И верным ли вообще было это решение, принятое во власти взаимной неприязни и незабытой обиды? Так или иначе, пути назад Ибрагим уже не видел, ровно как в ту роковую ночь, когда решил изменить своей супруге и впервые разделил постель с другой женщиной.

***

      Расположившись на длинном узком диване возле самого окна, чуть приоткрытого для беспечно резвящегося снаружи весеннего ветерка, Ишарет намеренно ждала возвращения родителей, которые не так давно зачем-то уехали в Топкапы вдвоём, никого не удостоив объяснениями. Даже Селин, пользующаяся особым доверием как со стороны госпожи, так и со стороны Великого визиря, понятия не имела, в чём заключалась причина такой срочности, поэтому преданно восседала рядом с молодой султаншей, внимательно наблюдая за её скрытым волнением. Вероятно, у Ишарет не очень получалось таить свои чувства: наблюдательная подруга без труда заметила одолевающее её беспокойство, однако не донимала расспросами и лишь иногда на протяжении всех этих невыносимо долгих минут произносила что-нибудь утешающее, чтобы хоть немного скрасить напряжённое ожидание. Конечно, Ишарет испытывала к ней за это самую жаркую благодарность, однако легче ей становилось всего на несколько мгновений: потом какая-то неясная тревога с новой напористостью царапала её грудь, и она снова не находила себе места, запутываясь в собственных догадках. Может, родителей вызвал государь, чтобы огласить им какое-то решение касательно их совместного будущего? Или же они сами пришли к какому-то соглашению и отправились к падишаху сообщить об этом? Прерывисто вздохнув, Ишарет с тоской выглянула в окно, по другую сторону которого вовсю зеленел придворцовый парк, а за садовой беседкой виднелись знакомые мраморные статуи.       – Ну хватит, не изводи себя так, – внезапно нарушила молчание Селин, чуть нахмурившись и с подозрением наблюдая за госпожой. – Паша и госпожа скоро вернутся, и ты всё у них спросишь. К чему это волнение?       – Ты права, я веду себя глупо, – с досадой отвернулась от окна Ишарет, невозмутимо встретив испытующий взор подруги. – Иншалла, они скоро приедут. Я дождусь.       Едва молодая госпожа закончила эту фразу, как сквозь открытое окно услужливый ветер донёс до неё нарастающий вкрадчивый шум, с каким деревянные колёса кареты стучали по мелкому гравию подъездной дороги и впряжённые в неё лошади умеренной рысью двигались впереди, перебирая копытами шуршащие камни. Сполна вознаграждённая за своё терпение, Ишарет тотчас встрепенулась, со смесью надежды и радости посмотрев в окно, и успела увидеть лишь край резного корпуса господского экипажа, в котором её мать обычно ездила в Топкапы. Несмелая улыбка тронула её губы, и она порывисто подскочила с дивана, поспешно поправляя и без того идеально сидящее на ней платье.       – Это они! – возбуждённо шепнула она Селин, с готовностью развернувшись в сторону входной двери. – Сейчас мы всё узнаем.       Приезжие не заставили себя долго ждать: через несколько мгновений двери зала резко распахнулись, и внутрь стремительно влетела облачённая в нежный сиреневый плащ Хатидже, по пятам за которой еле поспевали растерянные служанки, не успевшие даже снять со своей госпожи дорожное одеяние. Ошеломлённая столь громким появлением матери, Ишарет провожала её непонимающим взглядом, тщетно пытаясь распознать хоть какую-то эмоцию на её быстро промелькнувшем в поле зрения лице, и затем бросилась к ней, намереваясь перехватить её до того, как она скроется на лестнице. Селин же осталась на месте, наблюдая за развернувшейся сценой с не меньшим недоумением.       – Мама? – Ишарет догнала не сбавляющую шаг мать и постаралась ненавязчиво обойти её, чтобы оказаться перед ней. – Мама, что случилось? Зачем вы ездили во дворец?       Как бы растерянная девушка ни пыталась привлечь к себе внимание, Хатидже словно специально игнорировала её: резко обогнув дочь и не удостоив её взглядом, чем-то явно недовольная госпожа стремглав нырнула на лестничный пролёт и принялась почти бегом подниматься по ступенькам в сопровождении служанок. В замешательстве изучая взглядом её удаляющуюся спину, Ишарет озадаченно нахмурилась и снова обернулась в сторону ведущей в зал двери, ожидая, что вот-вот на пороге появится отец и сможет разумно объяснить странное поведение матери. И действительно, Ибрагим вошёл в хол почти сразу, как только целеустремлённые шаги Хатидже затихли в отдалении, и тут же наткнулся взглядом на старшую дочь, однако взгляд этот не выражал ничего утешительного: сначала в нём будто бы промелькнуло смятение, потом – отдалённая печаль, а после в нём укоренилась щемящая боль, заставившая сердце молодой госпожи обречённо оборваться. Уже не приходилось сомневаться в том, что что-то случилось – состояние отца вызывало не меньше вопросов, и теперь Ишарет преисполнилась решимости отыскать ответы на них. Видимо, Ибрагим, в отличие от своей супруги, не собирался избегать серьёзного разговора со старшей дочерью, поскольку, когда девушка твёрдым шагом направилась прямо к нему, он сам сократил разделявшее их расстояние, пока наконец они не замерли друг напротив друга. Бесшумной тенью Селин скользнула ближе, не спуская с паши настороженного взгляда, и явно навострила уши, чтобы тоже послушать важные сведения.       – Отец, – первой заговорила Ишарет, в упор меряя Ибрагима непреклонным взглядом. – Что произошло? Мама вернулась из Топкапы сама не своя. Зачем вы туда ездили?       Казалось, Ибрагим так и не соизволит ответить и просто уйдёт, как только что поступила Хатидже – настолько затянулось его напрягающее молчание, во время которого он то смотрел прямо на дочь, то куда-то в сторону, точно подбирал правильные слова. Не осмеливаясь поторапливать его, молодая госпожа терпеливо наблюдала за ним, но сдерживать в узде беспокойное любопытство становилось всё труднее.       – Мы с мамой приняли одно очень важное решение, – наконец, будто давясь каждым словом, произнёс Ибрагим и поднял на затаившую дыхание девушку дрогнувший взгляд. – Сегодня утром повелитель одобрил наш развод. Мы больше не состоим в браке.       – То есть… То есть как? – совершенно потерянно пролепетала спустя мгновение Ишарет, чувствуя, что язык отказывается подчиняться ей, и на миг ей почудилось, что её понесло куда-то в сторону, точно у неё закружилась голова. Дыхание оборвалось, так что ей пришлось с усилием сглотнуть, чтобы продолжить. – Как вы могли так поступить? А как же мы, как же Хуриджихан и Осман? Что будет с ними, когда они узнают?       – Мне очень жаль, Иштар, – устало вздохнул Ибрагим, чуть сгорбив плечи, и его взор вдруг потемнел, сделав его похожим на умирающего больного, которому прекрасно известно, что его уже не спасти. – Это решение окончательно. Со дня на день Хатидже уедет к Бейхан Султан. И Хуриджихан с Османом, скорее всего, поедут с ней.       – Что?! – потрясённо воскликнула Ишарет, отпрянув от отца, и уставилась на него округлёнными в замешательстве глазами, не веря услышанному. – Вы собираетесь разлучить нас?! Это жестоко! Неправильно! Почему они должны уезжать?!       В глубине души она понимала, что ведёт себя, словно капризный ребёнок, что совсем не подобало ей по статусу прирождённой госпожи. Понимала она и то, что несправедливо взваливать всю ответственность за это ужасное решение на одного Ибрагима и требовать от него объяснений. Однако сама мысль о том, что брат и сестра будут жить и расти вдали от неё, будто они чужие друг другу, лишала её всякого самообладания и вызывала лишь сильнейший приступ негодования и обиды. Почему они вынуждены страдать от того, в чём никак не повинны?! Почему это похоже на наказание, которого они не заслуживали?       – Потому что так решила ваша мать, – уже твёрже ответил Ибрагим, с поразительной непроницаемостью наблюдая за вышедшей из себя дочерью. – Она госпожа, её слово главнее моего. Хуриджихан и Осман ещё дети и не могут решать свою судьбу самостоятельно. Однако у тебя никто не посмеет отнять право выбора. Ты должна выбрать, Ишарет: уедешь ли ты с матерью или останешься здесь, вместе со мной.       – Выбирать между вами? – ошеломлённо переспросила Ишарет, снова сделав шаг прочь от отца. Почему-то всё происходящее вдруг стало напоминать ей дурной сон, слишком правдоподобно похожий на реальность. – Но это… Это немыслимо! Отец, прошу тебя, поговори с мамой! Отговори её от развода, заставь её передумать! Она же любит тебя, она прислушается к твоим словам!       – Ничего уже не изменить, Ишарет, – с неподдельным огорчением покачал головой Ибрагим, беспомощно наблюдая за сломленной дочерью. – Будет так, как суждено. А пока подумай над тем, что я сказал.       Давая понять, что разговор окончен, паша порывисто сошёл с места и направился прочь из зала. Вот двери сомкнулись за его спиной, скрывая его с глаз, а Ишарет, не находя в себе сил пошевелиться, всё оцепенело стояла и смотрела ему вслед остекленевшим взглядом, даже не заметив, что на эти мгновения перестала дышать. Это просто кошмарное видение, хотелось думать ей, и скоро она очнётся от этого чудовищного забытья, скоро она вновь увидит свою семью счастливой и единой, а родители снова будут улыбаться друг другу, исполненные любви и взаимного обожания. Но мгновения утекали одно за другим, а наваждение всё не заканчивалось: замораживающая внутренности боль никуда не отступала, дыхание не выравнивалось, перед глазами серой дымкой колыхался всё тот же беспросветный туман. Кажется, в какой-то момент её ноги всё-таки ослабели, и Ишарет чуть не осела на пол, и тогда под руку её придержала верная Селин, которая бережно повела её куда-то в сторону дивана, что-то воркуя ей на ухо непривычно мягким голосом. Но ничего этого Ишарет не ощущала и не слышала. Самая отчётливая мысль, которую ей удалось поймать в своём блуждающем сознании, – это глубинное сожаление о безвозвратности прошлого, смешанное с острой досадой на то, что она пренебрегла возможностью заглянуть в будущее.