Тени на воде

Для ваших дел такая ж смерть дана,

Как и для вас; но тихий ход скрывает

Её от взоров; жизнь ведь не длинна!

Данте Алигьери, «Божественная комедия»

Рай, песнь XVI

      Даже облачённые в неброские простые одежды, поразительно бесшумные стражники двигались, словно тени, стремительно и осторожно, и им не составило труда обнаружить нужную комнату, где, позабыв о всяких мерах безопасности, пряталась их потенциальная жертва, уже давно подписавшая себе смертный приговор. Точно прокладывая путь своему господину, они первыми подобрались к заветным апартаментам на верхнем этаже запретного заведения и бесцеремонно ворвались внутрь, больше не считая необходимым скрываться. Тотчас за дверью поднялась беспорядочная смута, в уши подобно услаждающему пересохшее от жажды горло напитку влился испуганный женский крик, которому вторил полный неподдельной растерянности голос, мгновенно лишившийся и своей былой самоуверенности, и прежней спесивой наглости:       — Что происходит? Что случилось?!       Из распахнутой настежь комнаты доносились перебивающие друг друга звуки нешуточной потасовки — похоже, застигнутый врасплох незадачливый посетитель пытался сопротивляться, но было бы крайне наивно полагать, что ему удастся справиться с двумя безупречно обученными воинами сразу. Когда мимо него, стыдливо прикрываясь алым шёлковым покрывалом, в спешке промчалась обнажённая девушка, будто и не заметив его присутствия, Ибрагим безошибочно определил, что теперь настало время его выхода на эту сцену, совсем скоро обречённую окраситься свежей кровью его врагов.       — Стража! — бесполезно надрывался впавший в подлинное замешательство заложник, продолжая безуспешно вырываться из хватки неприятелей. — Стража, все ко мне!       — Не кричи попусту! — прокричал ему в ответ из тёмного коридора Ибрагим, не сумев сдержать прилив настоящего торжества, и наконец соизволил вырасти в дверном проёме на пороге комнаты, являя себя своему заклятому врагу, на этот раз действительно загнанному в ловушку.       Свечей в маленьких апартаментах практически не было, из-за чего вокруг скользким маревом расползался жутковатый полумрак, и неторопливо вошедший внутрь Ибрагим нисколько не сомневался, что его скрытый от человеческого взгляда силуэт больше напоминает угрожающую тень, тогда как ему открывался соблазнительно беспрепятственный обзор на его беспомощную добычу, судорожно бьющуюся в чужих руках, словно схваченный в капкан волк. Пойманный с поличным в столь откровенно беззащитном виде, ничего не понимающий Бехрам производил впечатление наевшегося до отвала зверя, которого хитрые охотники словили аккурат в то время, пока он, ничего не подозревая, расслабленно дремал в своей норе, полностью уверенный в своей неприкосновенности. Его худое тело скрывала лишь беспорядочно смятая ночная рубашка, небрежно расстёгнутая в районе груди, а за плечи и руки его надёжно держали двое стражей Великого визиря, как всегда выполнившие своё поручение оперативно и быстро, не производя лишнего шума. Как только Ибрагим подошёл ближе и ничтожный проблеск света выхватил из кромешной мглы черты его фигуры и лица, к смятению в круглых глазах Бехрама примешался настоящий страх, которому он едва ли сам отдавал отчёт.       — Паша, — хрипло выдохнул он дрогнувшим голосом, тут же перестав дёргаться.       — Они тебя уже не услышат, — с нескрываемым удовлетворением проворковал Ибрагим, приблизившись к нему почти вплотную.       — Ты мне ничего не сделаешь, паша, — озлобленно нахмурившись, процедил Бехрам, снова попытавшись выбраться на свободу. — Или ответишь за это!       — Грозишь мне? — властно вскинув голову, с наигранным интересом осведомился Великий визирь, смерив своего врага откровенно презрительным взглядом. — А не боишься?       — Паша… — в мутном взоре бывшего чиновника промелькнуло недоумение.       — Ты забыл, с кем говоришь? — выделяя каждое слово, прошипел ему в лицо Ибрагим, ещё больше сократив расстояние между ними. — Да как ты только посмел открыть свой рот для угроз?!       — Паша, давайте договоримся, — мгновенно растеряв всю свою напускную браваду, попробовал вильнуть Бехрам, явно напуганный своим незавидным положением, которое сложилось определённо не в его пользу. — Я расскажу Вам то, за чем Вы пришли, а Вы пощадите мою жизнь.       — Где она? — без обиняков требовательно спросил Ибрагим, в упор посмотрев на обескураженного пашу, и, видя, что тот колеблется с ответом, резко повысил голос: — Говори!       — На окраине города стоит давно заброшенный дом, Вы найдёте его, если будете двигаться на север, начиная от рыночной площади, — сбивчиво заговорил Бехрам, не сводя с Великого визиря потерянного взора. — Внутри этого дома в полу выдолблен проход, который ведёт в сеть подвалов. В одном из них держат Вашу дочь.       Щекотливые мысли о том, что бывший визирь мог спокойно и без всякого труда солгать ему прямо в глаза, тотчас посетили подозрительного Ибрагима, глубоко обеспокоенного исчезновением Ишарет, однако ему, привыкшему в одно мгновение считывать поведение людей по одному их взгляду, сразу стало понятно, что в таком состоянии, как никогда остро предчувствуя собственную смерть, Бехрам просто не сумел бы его обмануть. Очевидно, он говорил о том, что знал до мельчайших подробностей, и ничего не утаивал, видимо, в самом деле наивно предполагая, что главный паша действительно сохранит ему жизнь в обмен на эту добытую под угрозой расправы правду. В какой-то момент Ибрагим даже испытал некую равнодушную жалость по отношению к этому гнилому изнутри человеку, судившему окружающих по собственной безнадёжной испорченности.       — Простите меня, — не сдерживая учащённое дыхание, выпалил Бехрам, с нарастающим отчаянием наблюдающий за Великим визирем. — Давайте забудем об этом досадном происшествии.       — Забудем? — вызывающе переспросил Ибрагим, грубо стукнув указательным пальцем по груди бывшего паши. — Ты оскорблял меня, угрожал Великому визирю Османского государства, и смеешь надеяться, что ты избежишь кары за такое, да? Я не буду с тобой это даже обсуждать.       Пребывая в полном смятении, Бехрам беспомощно покосился на застывших подле него стражников, не найдясь с каким-либо ответом, и тогда один из них вытащил из замаскированных за поясом ножен кинжал, вручив его Ибрагиму. Заметив обнажённое оружие и услышав характерный звон, заложник сразу судорожно задёргался, больше не скрывая охватившего его страха.       — Паша, моя жизнь в Ваших руках, — поверхностно прохрипел он, тщетно пытаясь скрыться от направленного в его сторону кинжала.       — Измена, — с расстановкой заговорил Ибрагим, по-хозяйски прижимая оголённое лезвие к неровно вздымающейся груди своего врага. — Это непростительное преступление, Бехрам паша. И покарать за него следует неотвратимой смертью!       Едва последнее слово сорвалось с его губ, он резко вонзил кинжал с незащищённый живот Бехрама, без каких-либо усилий вспарывая податливую плоть, и неустойчиво пошатнувшийся чиновник сипло застонал, безвольно навалившись ему на плечо. От натуги на висках и шее раненого проступили взбухшие вены, а объятые ужасом глаза выкатились из орбит, однако Ибрагим не собирался на этом останавливаться. Ощущая, как скованное предсмертным напряжением тело Бехрама льнёт к его стану, он безжалостно всадил оружие ещё глубже, так что раздался противный чавкающий звук, и оттого паша снова издал мучительный стон, уже гораздо слабее предыдущего, а на его рубашке проступила первая кровь. Дабы наверняка обеспечить заклятому неприятелю смерть, для верности Ибрагим ещё раз провернул лезвие где-то внутри чужого тела, с мрачным удовлетворением слушая последние прерывистые вздохи своей жертвы, и затем рывком вынул оружие из обмякшего на его плече Бехрама, которого подхватили стражники и небрежно бросили умирающим на кровать. Ибрагим знал, что всего через пару мгновений тот испустит свой последний вздох, однако не стал этого дожидаться: сжимая в руке окровавленный кинжал, он порывисто развернулся и целеустремлённым шагом покинул комнату в сопровождении верных солдат. Неторопливо он спустился по лестнице в центральный зал борделя, но ни заигрывающей музыки, ни развратного смеха, ни звона стаканов вокруг больше не слышалось: в опустевшем помещении витала гробовая тишина, услаждающая Ибрагима своей нерушимостью. Под ногами у него, на полу и поверх опрокинутых столов, в небрежной сумятице валялись уже остывшие трупы зарезанных людей, которые некогда представляли многочисленную охрану убитого паши, и он, взирающий на эти бездыханные тела свысока и с циничной расчётливостью в глазах, с нарочитой размеренностью проходил мимо них, задерживаясь пристальным взглядом на их мертвенно бледных лицах. Повсюду виднелись лужи засохшей крови, кровь пятнала одежду и пол, смешивалась в разбросанной едой и пролитым вином, и даже терпкий воздух борделя был насквозь пропитан стальным зловонием крови, так что, кроме этого опьяняющего запаха, Ибрагим больше ничего не ощущал. Жуткий вид этой беспощадной расправы, способный ужаснуть любого, внушал ему лишь призрачное успокоение, ибо теперь он понимал, что отныне за его спиной больше не таится тень, готовая при первом же удобном случае вонзить ему кинжал в спину, и никто больше не посмеет встать у него на пути и помешать ему вызволить из заточения его любимую дочь. А если кто-то и посмеет, то его ожидает такая же неотвратимая кара: во имя безопасности близких ему людей Ибрагим не жалел никого, и оставшаяся на его руках кровь совершенно не трогала его совести. Его заклятый враг был убит, местонахождение Ишарет стало ему известно, акт возмездия свершился, как он того и хотел, и всё же Ибрагим был слишком далёк от того, чтобы почувствовать хотя бы ничтожную долю желаемого торжества.

***

      Больше всепоглощающей, ничем не разбавленной темноты пугала разве что столь же сдавливающая, невыносимая пустота, что тихо кружилась в замкнутом помещении наподобие удушливого тумана, напоминая несмолкаемый сонм множества перебивающих друг друга голосов, шепчущих в уши некие грозные предупреждения. Но, разумеется, всё это были лишь коварные наваждения, порождённые затянувшимся одиночеством и ещё более продолжительным безмолвием, от которого в голове что-то неутихающе звенело, так что отчаянно хотелось как можно скорее услышать хоть какой-нибудь человеческий голос, настоящий и осязаемый. Однако время шло, уже не представлялось возможным с точностью или хотя бы приблизительно рассчитать бесконечные часы этого мучительного заточения, а наглухо запертая на надёжный замок деревянная дверь всё не открывалась, словно навеки отрезав потерянную узницу от внешнего мира. С тех пор как Ишарет очутилась в этом Аллахом забытом месте, понятия не имея, где она находится и что с ней намерены сделать, минувшие мгновения превратились для неё в один сплошной ком неразборчивого хитросплетения каких-то обрывистых воспоминаний, и все они неминуемо сводились к её нынешнему плачевному положению. Несмотря на то что к ней применили значительную дозу непонятного снадобья, заставившего её надолго отключиться, она прекрасно помнила всё, что предшествовало её беспробудному забытью, пусть и предпочла бы с огромной радостью всё это безвозвратно забыть. Неоспоримо правдивые мысли о том, что в её похищении (а иначе это никак не назвать) был замешан Камьяр, её близкий друг, тот, кому она по собственной наивности открыла своё сердце, какое-то время не укладывались в голове у обескураженной девушки, и неосознанно она ещё пыталась искать для него какие-то оправдания, способные отбелить в её глазах его милое имя. Но сомневаться в причастности молодого бея к этому преступному замыслу отнюдь не приходилось: перед глазами у Ишарет маячил его чужой, беспристрастный взгляд, полный мрачной расчётливости и лишённый даже намёка на сожаление, так что она не смела поверить, что когда-то эти совершенно незнакомые ей глаза умели глядеть на неё с неподдельной любовью, с истинной нежностью, так, как смотрят лишь те, кто действительно любит. Однако в самом ли деле всё было так безоблачно, как она думала всё это время? Действительно ли ей дано знать, как смотрят друг на друга влюблённые? Или она просто потонула в собственных несбыточных мечтах, отгородившись от реальности, попалась на эту уловку из-за своей беспечности, доверилась тому, кто никогда не заслуживал её доверия? Лихорадочные раздумья по замкнутому кругу вращались в оцепеневшем сознании Ишарет, вныуждая её изводиться нервами и страхами: решительное непонимание сменялось вопрошающим роптанием, обречённым остаться без ответа, глубинное сожаление накладывалось на будоражащий внутренности тремор, горькая обида причудливо сочеталась с беспомощным отчаянием, которое в конце концов нашло себе выход, выступив на глазах непрошенными слезами. Слёзы эти, правда, были похожи скорее на результат пережитого потрясения, ибо ни дикие рыдания, ни истеричные вопли не сопровождали их, да и Ишарет совсем не хотелось без толку вопить и плакать, дабы лишний раз не демонстрировать неприятелям свою слабость. Стоически она держалась, не позволяя собственным подавленным чувствам выплеснуться на свободу, а через какое-то время её и вовсе настигло мощное выгорание: эмоциональное состояние истощилось настолько, что каждая клеточка её продрогшего тела отзывалась выматывающей усталостью на любую попытку ощутить хоть что-то. Поэтому Ишарет, осознавшая, наконец, что никто, в том числе она сама, не поможет ей в этой ужасной ситуации, просто затихла, забившись в угол своей импровизированной темницы, отдалённо напоминающей маленькую каморку без какой-либо мебели. Адский холод пробирал до костей, так что не спасала даже тёплая одежда, которую у неё, к счастью, не отобрали, а устроиться на голом полу оказалось тем ещё мучением: старые доски, отвратно пахнущие плесенью и сыростью, немилосердно давили в рёбра, но всё равно Ишарет прекрасно чувствовала, что не сможет уснуть. За минувшее время ей даже ни разу не принесли еды или воды, однако естественные потребности в этих жизненно необходимых вещах отошли для девушки на второй план, поэтому она совсем не ощущала ни жажды, ни голода. Впрочем, она подозревала, что такое пренебрежение к собственному здоровью для неё проходящее, и вскоре неутолённые нужды дадут о себе знать ещё более невыносимыми пытками, чего, несомненно, добивались её тайные похитители, в число которых входил и Камьяр.       «Свет дней моих. Тьма моих ночей. Ты, в ком я видела спасение и чувствовала опору. Ты, кто влюбил меня в себя лишь для того, чтобы разбить моё сердце. Моя самая большая ошибка и моё великое счастье. Разве рядом со мной тебе не было хорошо? Разве твоё сердце не трепетало, как моё, когда мы смотрели друг другу в глаза? Неужели всё до самого последнего слова было лишь ложью?.. О Аллах, как мне вынести такое предательство? Как стерпеть эту боль? Я медленно сгораю в этом огне… И если это пламя испепелит меня дотла, из его глаз не прольётся ни единой слезы».       Неожиданный шум снаружи заставил окоченевшую Ишарет безудержно вздрогнуть, и тотчас к горлу подкатил уже знакомый обезоруживающий страх: наверняка это её враги вернулись, чтобы сотворить с ней что-то немыслимое или начать пытать её. В приступе бесконтрольной паники она вжалась в стену, поплотнее закутавшись в свой плащ, и вонзила в дверь остекленевший взгляд, боясь даже представить, что ей суждено увидеть за её пределами, когда она откроется. Между тем по ту сторону единственной преграды на пути к свободе слышались чьи-то торопливые шаги, иногда переходящие на бег, как если бы несколько людей что-то суетливо искали, и им вторили резкие крики, приправленные командной интонацией. Опасаясь даже лишний раз дышать, Ишарет не шевелилась, тщательно прислушиваясь к этим новым звукам, и внезапно кто-то столпился прямо у неё под дверью, о чём она догадалась по первому проблеску излучаемого факелом света, что пробился под порог, украдкой лизнув тёмный пол каморки. Мгновением позже дверь начали безжалостно выбивать: видимо, те люди снаружи с силой налегали на неё плечами, так что деревянная поверхность затрещала под их напором, и наконец дверь поддалась и распахнулась, чуть ли не разлетевшись в щепки. На пороге объявились неясные силуэты крепко сложенных мужчин, выглядящих будто бы одинаково, и, чуть пройдя внутрь каморки, но не приближаясь к Ишарет, они внимательно осмотрели каждый угол, освещая сумрачное пространство перед собой парой факелов. Случайно попавший на неё огненный луч ослепил отвыкшую от света девушку, так что она инстинктивно отвернулась, зажмурившись, и съёжилась в своём углу, бросая на подозрительных пришельцев затравленные взгляды. Однако странные мужчины и не подумали подходить к ней слишком близко, а один из них и вовсе стремительно выбежал из комнаты. Все они облачились в простые одежды, словно обыкновенные стамбульские жители, но у каждого в руках зловеще блестело обнажённое оружие, сплошь покрытое то ли засохшей, то ли свежей кровью, так что на миг к горлу перепуганной Ишарет подкатила тошнота.       Снаружи снова произошло порывистое движение, и в следующий миг на пороге каморки выросла новая фигура, высокая и статная, отличающая от других людей и своим одеянием, и тем, что у него отсутствовала сабля, и в первые же мгновения нечто неумолимо знакомое потянуло Ишарет прямо к ней. Постепенно скрытые во тьме, но легко поддающиеся восстановлению черты его точёного лица вырисовывались перед глазами, возрождая в мыслях такой родной и любимый образ, а когда он выпалил её имя своим мелодичным голосом, неподдельно встревоженным, сердце её и вовсе затрепетало от боязливой радости. Её собственный голос охрип от долгого молчания, а тело по-прежнему отказывалось двигаться, скованное затёкшими мышцами, и всё же она неуклюже дёрнулась к нему, превозмогая сиплость в пересохшей глотке:       — Папа…       Он кинулся к ней, бросаясь перед ней на колени, и порывисто обхватил её руками за плечи, бережным рывком притягивая её вплотную к себе. Миг — и Ишарет очутилась в его согревающих, нежных объятиях, таких тёплых и безопасных, пахнущих уютом и взаимным доверием. И пусть от него исходила странная смесь острых ароматов, среди которых угадывались резкие нотки какой-то терпкой сладости и почти выветрившийся запах крови, она неистово прижималась к нему всем своим замёрзшим телом, путаясь руками в складках его кафтана, в упоении впитывала в себя незабываемое ощущение истинной безмятежности, где-то в глубине души ужасно страшась, что вот-вот это призрачное видение растает без следа. Но нет, он был здесь, обнимал её, прижимал к себе так крепко, как не прижимал уже очень давно, судорожно гладил широкой ладонью её растрёпанные золотистые волосы, запуская пальцы в спутанные пряди, льнул заросшей щетиной щекой к её шее, обжигая её горячим дыханием. Она чувствовала его, и от этого ей становилось так спокойно и хорошо, что всё остальное, перенесённое ею, казалось просто кошмарным сном.       — Я здесь, моё золото, — приглушённо рокотал Ибрагим на ухо дочери, вслепую покрывая мокрыми поцелуями её лицо. — Я снова с тобой. Всё будет хорошо, никто больше не посмеет причинить тебе вред. Я обещаю.       Вопреки внутренней разбитости и сильнейшему утомлению, Ишарет слабо улыбнулась, снова уткнувшись носом в грудь отца, и теперь на глазах у неё проступили настоящие жгучие слёзы, а плечи затряслись от безудержных рыданий.

***

      Итальянский текст терял свои очертания перед блуждающими глазами, из-за чего собранные с кропотливым трудом крупицы и без того хрупкого смысла рассыпались в сознании наподобие мелкой стеклянной трухи, и позднее чтение превращалось в настоящую пытку, не принося никакого удовольствия. Напрасно Ишарет наивно полагала, что возвращение к любимой книге в стенах родной комнаты улучшит её измождённое состояние и хоть немного утешит разрозненные мысли: ей тяжело давалось даже складывать аккуратно выведенные латинские буквы в слова, не то что составлять из них предложения и фразы. Затуманенный непреодолимой усталостью взгляд бесцельно скользил с одной строки на другую, выхватывая из текста лишь его внешнюю оболочку, и через несколько минут такого странного и совершенно бесполезного времяпрепровождения Ишарет громко захлопнула книгу, раздражённо вздохнув. Пусть она наконец оказалась в безопасности, в своём дворце, на мягкой постели в освещённых множеством свечей покоях, закутанная в атласное одеяло, какие-то смутные раздумья не покидали её до сих пор, вынуждая раз за разом возвращаться к пережитому потрясению. Пугающую темноту и могильный холод маленькой каморки хотелось во что бы то ни стало вытеснить из памяти, забыть, как растаявший с наступлением рассвета ночной кошмар, а подло обманутое существо стремилось избавиться от всяких воспоминаний, связанных с Камьяром и всем, что происходило между ними в последние месяцы. Это оказалось неимоверно сложно, ибо незабвенные огненные глаза словно нарочно лезли в голову, изнутри согревая госпожу тем самым нежным взглядом, который никогда язык не повернулся бы назвать ложным, и искушённое крепкими мужскими объятиями тело продолжало предательски вздрагивать, точно по-прежнему ощущало на себе тепло его сильных рук. Мысленно ожесточённо ругая себя за эту противную слабость, Ишарет судорожно прижала старую книгу к груди, обхватив её руками, будто ребёнок — любимую игрушку, и пару мгновений её отстранённый взгляд неотрывно буравил несуществующую точку за тёмным окном, не выражая ни единого чувства.       Дверь в покои как-то бесшумно отворилась, на что Ишарет никак не отреагировала и опомнилась только тогда, когда боковое зрение уловило постороннее движение, подсказавшее ей, что кто-то вошёл. Вопреки её тайным желаниям, это оказался вовсе не тот, кого она всё это время с трепетом дожидалась, но всё же никакого разочарования она не ощутила и могла бы улыбнуться, если бы в её душе теплилось что-то, похожее на радость. Приосанившись на кровати, молодая госпожа перевела безмятежный взгляд на появившуюся на пороге Лену, и русская девушка, перехватив её изнурённые глаза, приблизилась к её постели настолько поспешно, насколько ей позволял поднос в её руках, на котором стоял одинокий стакан с каким-то напитком. Осторожно устроив посуду на прикроватной тумбе, Лена резко села на край матраса и устремила на подругу такой неподдельно встревоженный взгляд, что Ишарет мгновенно испытала угрызения совести, когда вспомнила, что уже давно сделала её пособницей в своих запретных делах. Бедная Лена, как и сама Ишарет, даже не подозревала, что эта непозволительная любовь способна перерасти в такую бурю, и теперь вся её деревянная сдержанность в резковатых движениях говорила о поселившейся внутри неё неуверенности.       — Я принесла тебе настойку из ромашки и бергамота, — скороговоркой выпалила девушка, судорожно сжав в кулаки устроенные на коленях ладони. — Лекарь сказал, это поможет успокоиться и уснуть. Хотя ты, судя по всему, не собираешься спать.       — Ох, Лена, — приглушённо выдохнула Ишарет, отвечая подруге отчаянным взглядом, и заторможенно покачала головой. — Если бы ты только знала, что мне довелось пережить… Пару раз я думала, что и правда скоро умру. Моё сердце было готово разорваться. И почему, почему я была такой глупой?! Почему Аллах позволил мне так слепо и безрассудно влюбиться?!       — Я всё знаю, Иша, — медленно проговорила Лена, в одно мгновение переменившись в лице, и несмело протянула руку, опустив ладонь на колено госпожи под одеялом. — И мне очень жаль, правда. Прости, я… Мне пришлось рассказать Ибрагиму о тебе и Камьяре. То есть о ваших встречах. Он примчался во дворец поздно ночью и сразу спросил про тебя, а, когда я ему во всём призналась, сразу уехал снова. Похоже, ему было известно что-то ещё. Он выглядел крайне взволнованным, я никогда его таким не видела.       — Он предал меня, Лена, — сокрушённо проскулила Ишарет, не обратив ни малейшего внимания на то, как жалко прозвучал её голос, и снова ей почудилось, что она близка к тому, чтобы зарыдать. — Камьяр… Всё это время он обманывал меня! Никакой любви между нами на самом деле не было… Никогда! Он просто… Использовал меня! Если бы не отец, даже представить боюсь, что бы со мной сделали эти люди, похитившие меня! А самое ужасное, что я понятия не имею, почему он так поступил!       — Мерзкая тварь, — презрительно бросила Лена, возмущённо нахмурившись. — Я готова хоть сейчас придушить его собственными руками! Это ж надо было так с тобой обойтись?! Не зря мне казалось, что он что-то скрывает!       — Если бы я слушала тебя, — в приступе жгучего отчаяния простонала Ишарет, с беспомощным сожалением заглядывая в метающие молнии глаза подруги, и лихорадочно сжала в пальцах её ладонь на своём колене. — Если бы воспринимала всерьёз твои предупреждения, ничего бы этого не случилось! Я чувствую себя ужасно… Ненавижу себя за эту глупость!       — Чщ-щщщ, — с неожиданной мягкостью прошелестела Лена, крепко сжав руку госпожи в ответ, и наклонилась к ней, доверительно понизив голос. — Ты же не могла знать, что всё так получится. Жизнь познаётся через ошибки и промахи, по-другому никак. Зато после ошибок остаётся опыт. Теперь ты стала мудрее и осмотрительнее, эта ситуация преподала тебе ценный урок, а значит, ничего не прошло напрасно. Со временем ты смиришься, Ишарет. Время лечит любые раны.       — Спасибо, Лена, — тихо пролепетала Ишарет, в самом деле почувствовав себя немного легче, а исходящее от подруги тепло подарило её телу долю желанного расслабления. — Спасибо, что поддерживаешь меня, несмотря ни на что.       — Кстати, я больше не Лена, — внезапно выразительно улыбнулась девушка, отклонившись от госпожи, и восторженно сверкнула глазами, заметив промелькнувшее в её взгляде удивление. — Сегодня утром твой отец по моей просьбе провёл для меня обряд посвящения в ислам. Теперь я тоже верую в Аллаха, как и ты. Паша дал мне имя Селин, в честь греческой богини Луны Селены. Красиво, скажи?       — Очень красиво, — с искренним очарованием призналась Ишарет, не сдержав счастливую улыбку, хотя решение подруги показалось ей каким-то внезапным. Они ни разу не обсуждали это между собой, но бывшая Лена, судя по всему, уже давно задумывалась о смене вероисповедания. — Мой отец придумал для тебя чудесное имя, Селин. Теперь я тоже буду звать тебя так.       Ещё раз осведомившись у подруги о её состоянии и снова получив в ответ притворные заверения в том, что всё в порядке, Селин вскоре покинула спальню Ишарет, сославшись на то, что не хочет мешать её отдыху, и молодая госпожа, как никогда изнывающая от грызущего одиночества, осталась наедине со своими невесёлыми мыслями, что с новой силой завозились внутри, напрочь лишая необходимого покоя. К чтению больше не тянуло, так что Ишарет, тем не менее не выпуская «Божественную комедию» из рук, улеглась на кровать, но глаз так и не сомкнула, совершенно не ощущая потребности во сне. Внезапно в груди у неё удручённо заныла холодная истома, и она зарылась лицом в бархатную подушку, зажмурившись так сильно, что перед глазами заплясали цветные пятна. Прошло совсем немного времени, прежде чем дверь в покои молодой госпожи снова открылись, впуская внутрь очередного позднего гостя, и она, точно подброшенная с кровати странным влечением, торопливо села, кое-как смахнув с лица распущенные пряди резким движением головы. Пусть в глубине души она особенно сильно хотела увидеть именно его и именно сейчас и даже догадывалась, что он непременно навестит её, всё равно его приход был столь же неожиданным, как майский снегопад, и потому её сердце на пару мгновений обречённо сжалось, а с губ не слетело ни единого слова. А он, тоже храня непредвзятое молчание, степенно углубился в чужие апартаменты, но остановился на некотором расстоянии от кровати, словно не решался позволить себе большее.       — Вижу, ты тоже не спишь, — негромко произнёс Ибрагим, окинув дочь отдалённо задумчивым взглядом. — Позволишь войти?       — Садись, — тихо шепнула Ишарет, опустив ладонь на матрас подле себя, и подобрала одеяло, освобождая место отцу.       Тот, немного помедлив, всё же обошёл кровать, приблизившись к ней с другой стороны, и послушно устроился на постели рядом с дочерью: упругая перина под госпожой промялась, и спустя мгновение отец очутился возле неё, откинув спину на грядушку кровати. Избегая прямо смотреть на Ибрагима и отчётливо чувствуя непоборимую неловкость в его присутствии, Ишарет принялась рассеянно теребить в пальцах лоснящуюся ткань одеяла, и визирь тоже не смотрел на неё, только чуть слышно дышал ей на ухо, не шевелясь. В какой-то степени его неподвижность настораживала Ишарет, однако с появлением в комнате отца что-то словно бесповоротно изменилось, и это не могло не отозваться в её измученном существе долгожданным облегчением.       — Ты злишься? — зачем-то спросила она, немного обуздав непрошенное стеснение, и коротко покосилась на него.       — За что это? — столь же непринуждённым тоном отозвался Ибрагим, но выражение его глаз оставалось непроницаемым.       — За то, что я обманывала тебя, — Ишарет прерывисто втянула в себя воздух, скомкав в пальцах край одеяла, но быстро совладала с собой, опасаясь выплёскивать наружу горькие чувства. — Если бы я всё рассказала, ничего бы этого не было. Я подвергла себя большой опасности, и тебе пришлось сильно рисковать из-за меня. Хотя я по-прежнему не понимаю, почему всё случилось так, как случилось.       — Мои враги решили использовать тебя, чтобы угрожать мне, — будничным тоном поделился Ибрагим, точно речь шла о чём-то обыденном. — Но я вовремя раскрыл их замыслы и пресёк этот произвол. Одному Аллаху ведомо, как я испугался за тебя, Иштар. Ещё никогда я так сильно не боялся потерять тех, кого люблю. Ты права, тебе следовало бы всё рассказать мне. Однако я понимаю, почему ты этого не сделала. И понимаю, что в этом есть доля моей вины.       Выпрямившись на кровати, Ишарет наконец обернулась на Ибрагима, устремив на него непонимающий взгляд, и тот почему-то горестно усмехнулся, внимательно посмотрев на неё тёмными глазами, полными сокровенного сожаления.       — С тех пор как уехала твоя мать, я перестал уделять своей семье должное внимание, — неторопливо заговорил отец, и его голос стал чуть мягче. — Исполняй я должным образом свои обязанности, я бы уже давно заметил, что тебя что-то гнетёт. Но я отдалился от вас, от тебя. Я лишил вас своей заботы, и поэтому ты потеряла ко мне былое доверие. Ты просто не знала, можешь ли рассказать мне то, что тебя тревожит. Не знала, есть ли мне до этого дело. Ты думала, что я бросил тебя, и чувствовала себя одинокой. Но поверь, мне никогда не будет всё равно на твои проблемы, Ишарет. Что бы ни случилось, ты всегда можешь прийти ко мне и всё рассказать, даже самое ужасное. А я всегда поддержу тебя и помогу.       — Отец… — беспредельная нежность затопила Ишарет настолько, что она с трудом находила слова, чтобы выразить вспыхнувшую в её согретом сердце признательность. — Прости меня. Прости, что усомнилась в тебе. Клянусь, больше я ничего и никогда не стану скрывать от тебя!       — И ты прости меня, Ишарет, — призрачно улыбнулся Ибрагим и протянул руку к её лицу, чтобы аккуратно заправить за ухо ниспадающую на щеку прядь. — Отныне моя семья всегда будет для меня на первом месте. Обещаю.       Непритворно счастливая улыбка заблестела на губах Ишарет впервые за последние пару часов, и, охваченная светлыми эмоциями, она порывисто бросилась к отцу, крепко обнимая его. Негромко охнув от неожиданности, Ибрагим бережно обнял её в ответ, мягко поцеловал в висок, а потом прижал её голову к своей груди, накрыв тёплой ладонью её ухо. Расслабленно обмякнув, госпожа безвольно устроилась в согревающих объятиях отца, навалившись на него всем телом, а книгу отложила ему на колени, чему он не воспрепятствовал и даже, кажется, с интересом задержал на ней взгляд. Прильнув спиной к грядушке кровати, Ибрагим затих, чтобы не потревожить лежащую на нём дочь, а та, прижавшись ухом к его широкой груди, с тайным упоением внимала размеренному сердцебиению и спокойному дыханию, которые убаюкивали её своим непрерывным ритмом.       — Пап, — коротко позвала отца Ишарет спустя несколько минут их обоюдного молчания, и тот вопросительно промычал. — А тебя когда-нибудь предавали?       — В жизни слишком много предательства и несправедливости, Ишарет, — уклончиво ответил Ибрагим, и его идущий из недр груди голос отозвался в ухе госпожи гудящим звоном. — К сожалению, ложь, подлость и зависть преследуют нас повсюду, ибо источник их распространения — сам человек. Но главное, что бы ни случилось, жить в согласии со своей совестью. Тогда нам откроются врата блаженного Рая.       — Но почему все не могут жить по совести? — с каким-то детским отчаянием спросила госпожа, в недоумении нахмурившись. — Зачем обманывать, убивать, враждовать друг с другом? Разве кому-то это приносит счастье?       — Потому что такова природа человека, — словно бы с некой подспудной усталостью, шумно вздохнул Ибрагим и бережно прошёлся ладонью по волосам дочери. Его грудь под её головой высоко поднялась и снова опала. — Все мы разные, как и окружающий нас мир. Если бы люди были идеальны, мы бы все обитали в Раю. Но ведь, кроме Рая, есть ещё и Ад. Место, где грешники расплачиваются за свои пороки. И для кого-то этот Ад наступает задолго до смерти, здесь, на земле. Людям не обязательно умирать, чтобы начать расплачиваться за свои грехи.       — Данте считал предательство самым тяжким грехом, — вспомнила Ишарет, когда снова подумала о Камьяре, и её сердце болезненно сжалось.       — И в чём он не прав? — еле слышно усмехнулся Ибрагим, опустив на дочь томный взгляд, приправленный какой-то непостижимой подавленностью. — Девятый круг Ада ожидает того, кто обманул доверившегося ему. Преступление против доверия — единственное, что невозможно оправдать и простить.       Она задумчиво молчала, ясно осознавая, что ей нечего не это возразить. И снова в комнате повисла ненапряжная тишина, смакуемая заповедными раздумьями, тонкая, словно нить паутины, но столь же прочная, как каменная крепость. И Ишарет по-настоящему упивалась этой тишиной, этим блаженным безмолвием, разделённым на двоих с близким человеком, и это непрерывное молчание затянулось настолько, что в какой-то момент ей показалось, будто отец задремал. Его плавно текущее дыхание чудилось невесомым и хрупким, почти несуществующим, но уютное тепло оставалось всё таким же чудотворным, навевающим сладостные грёзы.       — Что теперь будет с Камьяром? — очень тихо спросила Ишарет и внутренне сжалась, страшась услышать самый ужасный ответ. Не приходилось сомневаться, что за его преступление его ожидает тяжёлая кара, но почему-то грозимое ему наказание не приносило ей ни капли торжества или удовлетворения — одну лишь новую боль.       — Его судьбу будет решать повелитель, — бесстрастно отозвался Ибрагим. — Я позабочусь о том, чтобы справедливость восторжествовала. Однако я сделаю всё, что в моих силах, чтобы сохранить ему жизнь.       — Что? — подобное заявление настолько обескуражило Ишарет, что она резко вскинула голову, отстранившись от груди отца, и подняла на него недоумевающий взгляд. — Ты же ненавидишь его. Он сын твоего врага.       — Но при этом он всё ещё тебе дорог, — призрачно улыбнулся визирь, выразительно сверкнув тенистыми глазами. — А я никогда не разрушу то, что для тебя ценно.       Несколько мгновений растроганная госпожа изучала его смешанным взглядом, в котором слепая благодарность соперничала с глубоким сожалением, но в ответном взоре Ибрагима она могла видеть лишь безграничную любовь, не требующую никаких подтверждений в виде ненужных слов. Порывисто Ишарет снова прильнула к стану отца, позволяя ему бережно обнять её, и мечтательно закрыла глаза, а тёплые отцовские руки накрыли ей плечи, словно стремились спрятать её от неприглядного внешнего мира. Камьяр останется жив, и это было всё, что она хотела знать. Постепенно непреодолимая тяга ко сну обволакивала её разум глухой пеленой, щедро подкармливая растущую усталость, так что вскоре Ишарет начала проваливаться в блаженное забытьё. Ей уже чудилось, что глубокий, мерный голос отца, раздающийся у неё над ухом, всего лишь снится ей, в то время как всё ещё бодрствующий Ибрагим раскрыл на коленях «Божественную комедию» и принялся негромко зачитывать избранный стих, повествующий о силе любви.