Тени на воде

И глас вещал: «Блажен, кто Божьим страхом

Так озарён, что сладостью земной

Отборных яств гнушается, как прахом.

И алчет сердцем Правды лишь одной».

Данте Алигьери, «Божественная комедия»

Чистилище, песнь XXIV

      Вокруг тьма. Холодная пустота, пронизывающая внутренности, беспрепятственно заполняет собой бренную телесную оболочку, незаметно стягивая её стальными цепями. Несуществующая тишина. Жуткое безмолвие, которого ни один из смертных никогда не ощутит в реальной жизни. Кажется, слуху доступно уловить, как стылая кровь мерно течёт по жилам, ни капли не согревая. Но это лишь бесплотная иллюзия — как и всё, что предстаёт перед спящим взором, оседая в бодрствующем сознании палёным пеплом. Знакомые изящные тени выбираются из своих углов, вкрадчиво подползают всё ближе и ближе, беспорядочно вырисовывая тонкими чёрными пальцами странные знаки, словно бы пытаясь что-то сказать. Они бесшумны, как стоячий водоём, неосязаемы, как прикосновение лунных лучей, несговорчивы, как плывущая по течению реки ветка, которая никак не может утонуть. Их цель — посеять смуту, выудить на поверхность тайные страхи, зарыться в самую глубину чужой души, ослабленной безмятежным сном. Им это удаётся — вопреки поставленному на их пути барьеру, вопреки незримой стене между видением и явью, что истончилась и окончательно пала под их натиском, освобождая им путь в бездну человеческих мыслей.       Короткий яркий проблеск посреди кромешной тьмы похож на волшебное рождение новой небесной звезды: из-под мутного слоя бесконечного мрака медленно выныривает тонкий, изогнутый, точно серп, молодой месяц с заострёнными краями, напоминающими наточенный кинжал. Тут же на воображаемом небе, что было темнее, чем самая тёмная ночь, с бешеной скоростью начинают мелькать неизвестно откуда взявшиеся перистые облака, небрежно сотканные из клочков быстро тающего дыма. Заслоняя собой серебристый месяц, они неуловимо проносятся мимо него, точно кто-то ради забавы решил ускорить неизменное течение времени, и одновременно с этим кольцеобразная луна постепенно растёт, округляясь и выравниваясь, пока не достигает фазы полнолуния, превращаясь в идеальный белёсый шар, всё так же сокрытый под щедрым слоем бегущих куда-то туч. Добравшись до верха безупречности, луна начинает так же стремительно убывать: ровный круг всё сильнее искажается, словно кто-то по чуть-чуть откусывает от неё всё более щедрые куски, и вскоре она столь скудеет, что вновь перевоплощается в хрупкий месяц, острые когти которого теперь направлены в другую сторону. Миг — и он исчезает, бесследно растворяясь среди дымчатых облаков, и снова вокруг воцаряется слепой мрак, что кажется вездесущим, повсеместным, неизгонимым, вечным.       Снова пленительная вспышка света где-то вдали. На этот раз это совсем другой свет, настоящий, зыбкий, лучащийся теплом и пропитанный самой жизнью. Так зажигается на истлевающем фитиле крошечный сгусток огня — по краям бледно-жёлтое, а в нутре насыщенно-рыжее, отливающее жидким янтарём пламя застенчиво мерцает на вершине подтаявшего воскового стебля, точно распустившийся с началом весны молодой цветок, только пробующий на вкус окружающую его природу. Становясь всё смелее, насыщаясь новыми силами, озаряющая беспросветную тьму свеча гибко вытягивается вверх, плавно извиваясь под воздействием какого-то неясного дуновения, и чудится, что пик её развития близок: вот-вот приструнённый огонь разойдётся не на шутку и вырвется за пределы своей восковой клетки, чтобы жарко запылать, сжигая дотла этот ледяной сумрак. Однако, стоит ничем не стеснённому пламени в полной мере осознать своё истинное могущество, как откуда-то сверху (если вообще в этом подобном преисподней месте существовало какое-то понятие о пространстве) на свечу опрокидывается будто случайно пролитая капля некой вязкой жидкости — липкой, тёмно-красной, ещё не успевшей остыть. Капля эта падает прямо на горящий фитиль: огонёк мгновенно с шипением гаснет, рассеиваясь тонкой струйкой дыма, а хорошо различимая в темноте кровь продолжает извилистым ручейком стекать вниз по твёрдому столбику свечи, смешиваясь с растопленным воском. Одна за другой капли срываются вниз, падая куда-то в пустоту, и с вкрадчивым стуком пятнают собой распростёртый под ними узорчатый мрамор, оставляя на белоснежной поверхности алые вкрапления — словно свежие лепестки красной розы, сорванные с неё ветром. Этот степенный поток не останавливается: кровь всё течёт и течёт, и всё новые кровавые пятна появляются на мраморном покрытии, скрадывая цвет чистоты и невинности.       Умопомрачительная смесь подлинного ужаса и сковывающей безысходности. Желание закричать, жестоко прерванное испуганным вздохом. Бешеный стук сердца, отдающийся жутким эхом во всём обездвиженном теле сразу. Чей-то незнакомый, навеянный больным воображением голос, дышащий могильным холодом и неотвратимым присутствием самой смерти:       «Белый коготь пронзит небеса,       Знаменуя начало.       Отсчитай десять дней до конца —       Для Судьбы это мало.       Когда мир погрузится во тьму,       Молись, глаз не смыкая.       Он не спит, задувая свечу,       Кровь на мрамор роняя.       В эту ночь наступит расплата,       Клинок не дрогнет в руке,       Ибо тот, кто был всем когда-то,       В эту ночь станет никем…»

***

      Свежая зелень насыщалась живительным соком с каждым минувшим днём наступившего тепла, и постепенно голые ветки низких кустарников в дворцовом парке покрывались молодыми почками, готовыми в свой срок распуститься и дать рост новому поколению листвы. Увядшая за зиму трава боязливо выпускала на свободу юные побеги, словно тщательно пробовала размягчённую почву, и вот уже светло-зелёный ковёр свободно простирался по прежде пустынным газонам, одним своим видом напоминая о возвращении жизни. Некоторые ранние цветы уже раскрыли пёстрые бутоны, наполняя свежий воздух головокружительными ароматами, и, согретые ласкающими лучами осмелевшего солнца, воодушевлённо тянулись навстречу гладкому небу, по которому лишь изредка лениво проплывали клочья разорванных облаков. Сковывающая напряжённость уступала место беззаботной расслабленности, последнее ледяное дыхание острых морозов давно затихло, уступив место тёплым ветрам, и, как это часто бывает во время пробуждения природы, человеческая душа тоже постепенно исцелялась, открываясь окрепшему миру в предвкушении чего-то светлого и чарующего.       Находиться за пределами четырёх стен в столь прекрасную весеннюю погоду было для Ишарет истинным наслаждением: зимнее время года она никогда особо не любила, а потому вдвойне обрадовалась возвращению тепла и более длинных дней, когда настроение поневоле улучшалось и душевное равновесие будто бы налаживалось, удручённое затяжными холодами и отталкивающей пустотой. Тем более сам повод того, что она покинула дворец и теперь стояла около подъездной дороги под мраморным навесом, внушал столько неуёмного восторга и волнительного нетерпения, что окрылённое сердце непослушно прыгало в груди подобно беспечной молодой лани, встретившей своё первое лето. Всё охваченной возбуждающими эмоциями госпоже казалось приветливым и раскрепощённым, как и она сама, будь то случайные солнечные блики на мелком гравии дороги или шевелящиеся пятнистые тени от древесных крон, будто затеявшие некий весёлый танец. Оглядываясь вокруг, она умилялась, с трудом сдерживала собственное трепетное ожидание, и в эти мгновения ей не хотелось вспоминать о каких-то отягчающий проблемах или ставших привычными мрачных мыслях: впервые за последнее время она чувствовала себя по-настоящему прекрасно, и это состояние было столь желанно и неестественно для неё, что каждое мгновение она страшилась его упустить. То и дело она переминалась с ноги на ногу, точно не находила себе места, но тут же старалась взять себя в руки, чтобы напрасно не приковывать к себе прыгающее внимание брата и сестры, чьё поведение в это утро казалось ещё более неуравновешенным и суетливым. Не желающие успокоиться даже на мгновение, неугомонные Осман и Хуриджихан постоянно что-то делали друг с другом, всеми силами стараясь показать, как им на самом деле скучно вот так же неподвижно стоять на одном месте, и их нескончаемые забавы, пусть даже совсем мелочные, поневоле отвлекали Ишарет от мирного созерцания природы. Сама она не осмеливалась сделать близнецам замечание, поскольку не хотела в этот счастливый для них день попусту расстраивать их и прекрасно понимала подлинную причину их обострившейся непоседливости. Зато находившийся рядом с детьми Ибрагим не стал долго терпеть раздражающее непослушание: когда и ему шалости брата и сестры стали действовать на нервы, он одним строгим окриком заставил их присмиреть, причём они сразу утихомирились и в оставшееся время ожиданий простояли подле него без малейшего шевеления. Конечно, в том, что отец неизменно пользовался у младших отпрысков непререкаемым авторитетом, у Ишарет никогда не возникало сомнений, однако на этот раз её привлекло нечто другое — поведение самого Ибрагима.       За минувшее утро отец не проронил ни одной фразы, которая содержала бы в себе больше двух слов, и подчёркнуто избегал встречаться с кем-либо взглядами, будь то служанки или его собственные дети, словно гораздо больше его занимали одолевающие его мысли. Непривычно хмурый, неразговорчивый и замкнутый, он производил впечатление чем-то порядком озабоченного человека, которого внешний мир ничуть не трогает, в отличие от того, что происходит у него внутри. Объяснялась ли эта редкостная отчуждённость продолжительной работой во дворце или множеством нерешённых дел, Ишарет с точностью определить не могла, но что-то подсказывало ей, что теперь ответ крылся в чём-то ином. За всё то время, что они простояли бок о бок, не взглянув друг на друга и не перекинувшись даже парой слов, Ишарет так и не рискнула первой подступиться к отцу и задать ему так занимающий её вопрос: между ними, впервые за последние полгода, словно опять выросла непреодолимая стена глухой отрешённости, за пределы которой госпожа ни разу не проникала. Почему-то она пребывала в твёрдой уверенности, что лучше не донимать Ибрагима расспросами и просто оставить его наедине с его глубинными эмоциями. В то время как девушка, на несколько мгновений позабыв о своём беспокойстве за отца, непринуждённо любовалась царящей вокруг весной, ничего не выражающий взгляд Ибрагима, как и прежде, стремился куда-то вдаль, и его сощуренные от яркого солнца глаза моргали очень редко, будто он боялся что-то упустить из виду. Если раньше его излюбленная поза с расправленными плечами и спрятанными за спиной руками выражала власть и решительность, то теперь от неё скорее веяло томной неопределённостью: если бы ветер иногда не подбрасывал в воздух подол его кафтана, его можно было бы принять за одну из мраморных статуй в дворцовом саду.       Очередной всплеск сладостного нетерпения застал Ишарет тогда, когда она отчётливо услышала вдалеке приближающийся топот копыт лошадей, идущих умеренной рысью, и хруст мелких камней под колёсами резной кареты. Вскоре она действительно увидела, как из-под густого полога обступивших дорогу деревьев на открытую местность выехал запряжённый двумя серыми рысаками экипаж, ведомый кучером, и остановился на расстоянии от навеса. Повинуясь движениям повода, лошади с прерывистым фырканьем замерли, и подошедший к ним стражник придержал их под уздцы, чтобы успокоить после долгой дороги. Ажурная шторка, прикрывающая вход кареты, зашевелилась, и из экипажа выбралась смутно знакомая Ишарет девушка, в которой лишь спустя пару мгновений она смогла узнать одну из служанок дворца. В предвкушении её сердце снова разразилось оглушительным набатом, и расширенными глазами она наблюдала за тем, как служанка, снова развернувшись к карете, учтиво протянула другому пассажиру руку, в которую почти сразу легла белая женская ладонь.       Из-за шторки выглянуло удивительно бледное, но такое знакомое лицо, осунувшееся до неузнаваемости и отмеченное несмываемой печатью досадной безучастности. Лишь увидев эти погасшие глаза, взирающие будто с извечной усталостью, Ишарет почувствовала, что у неё упало сердце, а желудок скрутило в тугой узел после резкого спазма. И всё же она не могла отвести застывшего взгляда от спустившейся по лесенке матери, которая, как только её нога коснулась земли, тотчас отстранилась от служанки и неторопливо окинула далёким взором представший перед ней родной дворец, под своды которого она не ступала несколько месяцев. Она была по-прежнему красива, такова, какой Ишарет её помнила, но что-то в её прелестной естественности казалось увядающим, потухшим, утраченным навсегда. Не в силах сдвинуться с места, Ишарет внимательно наблюдала за неторопливым приближением Хатидже, блуждающий взгляд которой вдруг резко переменился: при виде членов своей семьи она словно ожила, в усталых глазах забрезжила подлинная радость, и на щеках проступил здоровый румянец, возвращающий краски её миловидному лицу. Хуриджихан и Осман тотчас сорвались с места, бросившись навстречу матери с громкими криками, и облепили её с двух сторон, стиснув в крепких объятиях, а она, тихо засмеявшись, бережно обняла их в ответ и, нагнувшись, каждого поцеловала в лоб, мягко проворковав их имена. Когда младшие дети наконец отступили от госпожи с сияющими улыбками на счастливых лицах, Хатидже подошла к старшей дочери и, остановившись перед ней, медленно окинула её таким любящим взором, что на душе у Ишарет мгновенно потеплело. Сразу забылось и волнительное подозрение насчёт состояния матери, которое она теперь была готова списать на обыкновенную усталость после дороги, и мучившие её опасения насчёт того, как именно пройдёт их встреча после столь долгой разлуки. Со свойственной ей аккуратностью Хатидже пригрела ладонями плечи Ишарет и склонилась над ней, чтобы тоже прильнуть губами к её лбу.       — Ишарет, моя милая любимая девочка, — с нежностью прошептала мать, обнимаясь с молодой госпожой. — Какая же ты красавица. Я очень скучала.       — Я тоже скучала, матушка, — прерывисто выдохнула Ишарет, в упоении прижимаясь к стану Хатидже, и уткнулась носом в её пышные волосы, ниспадающие на плечо, чтобы самозабвенно втянуть в себя с детства знакомый родной аромат, таящий в себе уют и безопасность. — Благодарю Всевышнего за то, что он послал Вам исцеление.       Отстранившись от дочери, Хатидже щемяще ей улыбнулась и после развернулась к молчавшему до сих пор Ибрагиму, сделав робкий шаг к нему навстречу. Вопреки всем возвышенным ожиданиям Ишарет, предвкушающей, что и с отцом произойдёт чудесная метаморфоза, как только он увидит любимую супругу, тот никак не изменился в лице и только выдавил из себя холодную улыбку, выражающую не более чем дежурную радость. В глазах его, до того просто равнодушных и задумчивых, слабым огоньком замерцало некое подобие приветливости, но вряд ли с таким неприступным взглядом полагалось встречать жену, расставание с которой длилось без малого полгода. Заметившая что-то неладное Хатидже в недоумении изогнула брови, явно застигнутая врасплох таким безэмоциональным приёмом со стороны мужа, но уже в следующее мгновение постаралась напустить на себя невозмутимый вид, точно в действительности её ничего не насторожило. Непонимающе нахмурившись, Ишарет украдкой принялась наблюдать за дальнейшим взаимодействием родителей: обменявшись сдержанными улыбками, они так и не позволили себе чего-то большего, точно обоих сковывала некая невидимая цепь, мешая им преодолеть последнее разделяющее их расстояние, и Ибрагим, сжав в ладонях руку Хатидже, на миг прильнул к ней губами, почти тут же отстранившись.       — Добро пожаловать, госпожа, — с сухой вежливостью произнёс он самым обычным голосом, не переставая улыбаться, так что с трудом можно было распознать это негласное отторжение. — Мы очень рады Вашему возвращению.       — Ты что же, даже не обнимешь меня после долгой разлуки? — прямо спросила Хатидже, и её низкий голос напряжённо зазвенел. — Что это с тобой? Ведёшь себя так, будто мы чужие друг другу.       — Давайте поговорим обо всём вечером, — успокаивающе прикрыв глаза, с неизменным непринуждением проговорил Ибрагим, выпуская ладонь госпожи. — Сейчас мне пора ехать во дворец. А Вам нужно отдохнуть после долгой дороги, Вы наверняка устали. Проводите госпожу во дворец!       Последняя фраза уже была адресована слугам, которые мгновенно засуетились, торопясь исполнить поручение Великого визиря. Девушки обступили Хатидже, мягко, но настойчиво направляя её в сторону дворца, а евнухи приблизились к карете, чтобы выгрузить мешки с вещами. Сам Ибрагим, больше не удостоив взглядом ни супругу, ни детей, стремительно вышел из-под навеса и целеустремлённым шагом направился к заранее подготовленному коню, ловко взобравшись в седло. Немало ошеломлённая такой странной встречей родителей, Ишарет долго провожала отца недоумевающим взглядом, даже тогда, когда он уже пришпорил жеребца, готовясь покинуть территорию Ипподрома, и в голове у неё с бешеной скоростью крутились многочисленные догадки и предположения, вплоть до самых невероятных. В последний раз она наблюдала за Ибрагимом такую всепоглощающую холодность много месяцев назад, после отъезда Хатидже, а теперь с возвращением жены словно бы ничего не изменилось, хотя воссоединение с любимой должно было исцелить его сердце, как бы сильно ни кровоточила оставшаяся на нём рана. Очевидно, между родителями отчего-то пролегла широкая пропасть, но больше этого Ишарет занимало другое: возможно ли это как-то исправить.

***

      Бодрящая и вместе с тем непринуждённая музыка свободно распространялась по дворцовому саду стараниями умелых девушек, в чьих искусных руках оживали овальные сазы, порождающие воркующую струнную мелодию. Сдержанный, кокетливый женский смех порой вклинивался в чей-то беспечный и чаще бессмысленный разговор, вызывая либо ответную расслабленную улыбку, либо тайный всплеск неосознанного раздражения: казалось, беззаботные наложницы, никогда не покидающие тесных стен гарема, веселились вот так дни напролёт, совсем не думая о чём-то ином, кроме роскошных одеяний и глупых сплетен. Едва ли они по-настоящему осознавали всю важность назревшего события, особенно те из них, кто до сих пор не принял ислам, скорее для большинства это был всего лишь очередной повод развлечься. Впрочем, представлялось сложным требовать иного отношения к чужим традициям от тех, кто даже не стремился к их подлинному пониманию, но всё равно для порядком уставшей от всего этого показного восторга Ишарет на первый взгляд умиротворённая и праздничная атмосфера в саду пропиталась нестерпимым притворством. В каждой сверкающей улыбке она подозревала скрытую ложь, в каждом сияющем взгляде ей чудилась спесь, от каждого праздничного крика, прославляющего её двоюродных братьев и желающего им долгой жизни, ей хотелось зажать ладонями уши. Прежде Ишарет не замечала за собой подобного скептического отношения к дворцовым торжествам, но ничего не могла поделать со своим необъяснимым отторжением. Возможно, истинная причина крылась в том, что какое-то неведомое щекотливое предчувствие, преследующее её весь день с самого начала церемонии обрезания шехзаде, упорно влекло её обратно в родной дворец, к отцу, который в это самое время вместе с повелителем и другими пашами и беями находился около старого Ипподрома, празднуя знаменательное событие в сугубо мужском кругу. Ишарет же вынужденно коротала этот бесконечно долгий день в главном саду Топкапы в компании других госпожей: Хюррем Султан, чьи подросшие сыновья должны были перенести операцию обрезания, подавленно хмурой Махидевран Султан, которой явно претило радоваться празднику, посвящённому детям её соперницы, и матери, на чьих устах впервые с момента её возвращения из Эдирне поминутно появлялась искренняя улыбка. Однако, после обмена любезностями и традиционных поздравлений Ишарет намеренно избегала прямого контакта с кем-либо, не желая вступать в пустые светские беседы, и держалась особняком, предпочитая отдалённо наблюдать за ходом праздника и всеобщим весельем.       Единственная, кто неизменно находился подле молодой госпожи, — Селин, которая ни на мгновение не оставляла дочь Великого визиря в одиночестве, словно страшилась упускать её из виду. Для всех присутствующих, даже для Хатидже, не догадывающейся о глубине сложившихся между двумя девушками отношений, Селин являлась обычной личной служанкой Ишарет, призванной выполнять любые её прихоти, но именно ей, её чуткой душе и внимательному сердцу, госпожа могла доверить свои подспудные переживания, раскрыть все свои мысли, только с ней она могла поделиться одолевающими её опасениями. Пусть с начала торжества они не перекинулись друг с другом ни словом (Селин излишне пристально следила за всем, что происходило вокруг, словно стремилась постичь смысл этих забав, и Ишарет не осмеливалась её отвлекать), само присутствие рядом лучшей подруги успокаивало девушку, вселяло ей скромную уверенность и становилось чуть ли не единственным оправданием того, что юная госпожа до сих пор терпела неугодное ей празднество, за исключением безграничной любви к двоюродным братьям.       Пропитанные знойным солнцем, не вполне свойственным для весенней погоды, распустившиеся пурпурные розы притягивали к себе медово-пряным ароматом, и пленённая их упоительным запахом Ишарет склонилась к одной из них, чтобы вдохнуть полной грудью цветочные благовония. Аккуратно, остерегаясь прикасаться к усыпанному толстыми шипами стеблю, она придержала пальцами пышный бутон, приласкав пальцами бархатные лепестки, и мечтательно улыбнулась. Застывшая позади неё Селин неотрывно наблюдала за восточным танцем нескольких наложниц, что плавно и ритмично двигались в такт бодрой музыке в центре садовой площадки, но оставалась равнодушна к этому действу, хотя вряд ли до сих пор где-либо лицезрела традиционные османские танцы. Выпрямившись, Ишарет обернулась к ней и неторопливо окинула её участливым взглядом.       — Не скучаешь? — спросила она, мгновенно привлекая к себе навострённое внимание подруги.       — Неужели все ваши праздники проходят именно так? — ворчливо поинтересовалась Селин, раздосадованно сморщив нос. — Я бы с ума сошла полдня сидеть на одном месте! Вот у меня на родине было действительно весело, мы праздновали всей деревней.       — На самом деле, обряд обрезания — довольно серьёзное событие и крайне важное для нашей Династии, — негромко пояснила Ишарет, с долей понимания посмотрев на русскую девушку. — Каждый шехзаде должен пройти это испытание, чтобы доказать своё мужество. После этого он считается взрослым и делает свой первый шаг на пути к престолу.       — И всё равно есть повод как следует повеселиться, — упрямо возразила Селин, решительно качнув головой, и демонстративно отвернулась от танцующих девушек. — А у вас из развлечений одни лишь танцы. Неудивительно, что тебе здесь не нравится.       «Неужели это так заметно?» — моментально смутилась Ишарет, с трудом подавив всплеск удивления, и предательски потупила глаза, тем самым только убедив подругу в том, что она сказала правду.       — Просто мне с самого утра как-то неспокойно, — наконец нашлась госпожа, устремив на Селин озабоченный взгляд, и та настороженно нахмурилась. — Отца нет рядом, и я не могу перестать думать о нём. Какое-то мрачное предчувствие гложет меня. Кажется, ещё немного, и я потеряю контроль над собой.       — Так съезди к нему, — беспечно пожала плечами Селин с таким видом, будто изрекла самое очевидное. — Убедишься, что всё в порядке, и сразу вернёшься. Тем более он около вашего дворца, ехать недолго.       — Если бы всё было так просто! — чуть ли не с отчаянием воскликнула Ишарет, ответив подруге обречённым взглядом. — Я не смогу уйти незамеченной, а если кто-то узнает, мне не избежать разборок. К тому же, женщины и мужчины празднуют по отдельности, таковы правила. Мне остаётся только притворяться такой же беззаботной и не обращать внимания на своё беспокойство.       — Ну как знаешь, — Селин снова обернулась на девушек, которые в это мгновение завершили танец и разошлись по своим местам за круглыми столами. — Утешай себя тем, что скоро всё закончится. Или, ещё лучше, подумай о своих братьях, ведь ты здесь ради них.       — Ты права, Селин, — тихо вздохнула госпожа и развернулась в сторону пролегающей между цветочными клумбами широкой тропы, присыпанной шуршащей мелкой галькой. — Давай ещё погуляем. Это помогает мне отвлечься.       Без лишних слов Селин пристроилась рядом с Ишарет, не забывая держаться чуть позади неё, и вдвоём они направились размеренным шагом вдоль аллеи, постепенно удаляясь от несмолкаемой музыки и шума множества переплетённых друг с другом голосов. На какой-то миг молодой госпоже показалось, что, оставив за спиной обманчиво безмятежные декорации праздника, она действительно немного пришла в себя и обуздала свою необъяснимую тревогу, но по-прежнему некое двоякое чувство настойчиво подтачивало её изнутри, не позволяя по-настоящему расслабиться. Докучать Селин этими беспочвенными страхами она больше не собиралась и потому напустила на себя самый невозмутимый вид, на какой только ощущала себя способной, и мысленно безуспешно пыталась утихомирить собственное разыгравшееся воображение, во всех красках рисующее ей какую-то неведомую катастрофу, которая непременно могла произойти там, где её нет. Словно никому незримая угроза нависла над членами Династии Османов, однако никто, кроме Ишарет, и не думал допускать подобные мысли, а она, хотя и мучилась внутренними предубеждениями, прекрасно осознавала, что ничего не способна предотвратить.