Честь имею (тебя любить)

Глаза на мокром месте, руки и нижняя губа крупно дрожат, а сердце сжимается в тисках. Всё потому, что Сынмин не отвечает на встречные звонки. Бесконечные гудки в трубке бьют по ушам и в такт бешеному пульсу сводят Хана с ума. Он делает три или четыре попытки, но на том конце провода раз за разом повторяет одни и те же фразы чёртов автоответчик. Джисон сдаётся лишь тогда, когда глаза окончательно застилает пелена слёз — из-за неё экрана телефона уже не разглядеть. С трудом сдержав всхлип, он со злобой выплёвывает в сторону Минхо всю горечь, что скопилась на языке: — Всё из-за тебя! Как же ты меня достал! Минхо молча ведёт машину, везет омегу домой. Потихоньку начинает вечереть, и окрасившееся в красно-жёлтые оттенки небо расстилается прямо перед ними. Альфа то и дело поглядывает на Джисона через зеркало заднего вида. Тот наотрез отказался пересаживаться вперёд: надул губы, сжался в комок от обиды и демонстративно проигнорировал приглашение. — Чего ты там бубнишь? — подаёт голос Минхо. — Сел бы рядом, не пришлось бы повторяться. — Да пошёл ты, знаешь куда?! — В твою умопомрачительную задницу? — Продолжай мечтать! Минхо видит, как Джисон краем рукава утирает слёзы. Внутри всё закипает от того, что омега держит его в полном неведении, ничем не делится и ничего не рассказывает. Хотя головой альфа понимает: они не близки. От слова «совсем». И если Хан продолжит так же упрямо выстраивать баррикады, их путь друг к другу затянется надолго. Минхо до безумия хочет сам стереть эти дорожки слёз с его нежных щёк, но вынужден крепче сжимать руль и следить за дорогой. Чёртов «Порше» Хосока каждый второй ублюдок в потоке норовит подрезать — этот спорткар действует на местных стритрейсеров как красная тряпка на быка, и каждый считает своим долгом ввязаться в гонку. Максимально не вовремя. Особенно учитывая, что на заднем сиденье устроилась слишком важная персона, которую Минхо обязан довезти пункта назначения в целости и сохранности. В довершение ко всему этому кошмару оживает телефон — звонит мама. Стоит Джисону принять вызов, как на него обрушивается поток обвинений за прогулянные уроки: классный руководитель уже успел обо всём доложить родителям. Стоило раз в жизни пропустить занятия, как его тут же занесли в чёрный список! Мама на взводе. Она говорит, что отец в ярости и Джисону лучше бы научиться летать, чтобы как можно скорее оказаться дома, иначе… А что «иначе»? Хан прекрасно знает. Он пил, от него за километр несёт алкоголем. Он снова нарушил тонну запретов, вдобавок прогулял школу. Ведёт себя неподобающе: совсем не так, как подобает идеальному сыну генерала. Жаль только, что никто не хочет помнить: он всего лишь подросток. Подросток, который не хочет поминутно подсчитывать свои ошибки и просто пытается жить так, как ему нравится. — Папочка будет ругаться, лисенок? — Минхо кидает быстрый взгляд через плечо на Джисона. Тот яростно выдыхает через нос, шипит как дикая кошка, которая вот-вот бросится и выцарапает тебе глаза. И Минхо знает, что он вполне может, но ему так нравится видеть, как омега злится, как бесится, капризничает, дует щеки, сердито поджимает губы, что от одного только этого вида он, как девственный мальчишка, готов кончить в трусы, даже к себе не прикасаясь. — Не твое дело! — Долго ты будешь сидеть в броне, а? — И это действительно волнует Минхо. Как и натянутая ткань трусов, в которую упирается каменный член. Хорошо, что омега не сидит рядом, потому что на топорщуюся ширинку уж точно нелегко не обратить внимание. — Сколько надо, столько и буду! Прибавь газу, избавь меня от своего общества. Каков наглец. Член в согласии со своим хозяином дергается. Верно. Наглый, маленький, непослушный лисенок. — Я серьезно, — Минхо берет себя в руки, голос правда немного хрипит, — тебе что-нибудь сделают за то, что ты пил? Джисон минуту молчит, альфа думает, что он уже не ответит, но затем все же слышит робкий голос дерзкого омеги. В голове не укладывается, как он совмещает в себе столько всего, оттого лишь сильнее к себе притягивает. — Не знаю, что меня ждет, — тихо, отвернув голову к окну, — может, приставит ко мне охрану, чтобы докладывала ему о каждом моем шаге, чтобы я больше не смог улизнуть куда-то, а может... Не знаю. Но справедливости ради скажу, что я был предупрежден. Сам ослушался, поэтому сейчас жертву строить не стану. Джисон откидывается на сидение и прикрывает глаза, под веками щиплет, горит: слез нет, но они как будто готовы пролиться в любой момент. Он чувствует себя жалким. Слабым. А еще он думает о том, что его родителям и вправду не повезло, раз у них родился сын-омега, который упирается пятками в землю, чтобы сделать по-своему, а не послушно проживает “идеальную” жизнь, которую ему прививают с самого детства. — А тот раз, когда у тебя была разбита губа, это был генерал? Это его методы воспитания такие? — Минхо не хочет ковырять чужие раны, но не удерживается, не получается заткнуться, потому что внутри гложет этот вопрос уже столько времени. Как кто-то может поднимать руку на столь прекрасное создание? Настоящему мужчине не подобает обижать омег. А разве генерал — не само воплощение настоящего, правильного мужчины? — Я упал, — надломленным голосом звучит в ответ, но Ли знает, он чувствует, что с ним нечестны. Обманывает, пытаясь защититься, — не лезь не в свое дело. Ты слишком много на себя берешь. — Ты не можешь сказать своим родителям, что останешься переночевать где-нибудь? Может, у друга, подружки. Есть ли у тебя родственники, к которым ты можешь пойти? — Минхо сжимает кожаный руль сильнее. Не хочет везти лисенка в таком состоянии к генералу. Сейчас он ничего не может сделать, поэтому ищет альтернативы. Переживает. Свирепствует из-за собственного бессилия. — Не надо лезть, — повторяет Джисон, нахмурив брови. Он выпрямляется и чуть вываливается вперед между двумя передними сидениями, — предложи еще к тебе поехать. Ты такой очевидный. Думаешь, я не знаю, чего ты добиваешься? На лопатки меня уложить хочешь? Не надейся даже, забудь и думать не смей. Я другого люблю, никто кроме него мне не нужен. Минхо резко бьет по тормозам, Джисон чуть не влетает в стекло. Альфа перехватывает его, тащит на себя и сажает сверху на свои бедра. Дышит тяжело, прерывисто прямо в испуганное лицо, все эмоции проглатывает омеги, давится ими. Готов придушить его. Слова парня живот ему вспарывают, по сердцу ножом, кровью собственной беспомощности давиться заставляют. Сученыш уже знает, где и чем надавить можно, пользуется этим, упивается. Минхо, кажется, слишком мягок был, раз уж его добротой так пренебрегают. Считают, что безнаказанными останутся. — Если я захочу, я тебя и на лопатки уложу, и раком поставлю, — рычит в самые губы. Джисон пытается увернуться, отстраниться, вот только его так сильно к себе прижимают, что это просто-напросто невозможно. — А что насчет другого... Я неясно выражаюсь? — Минхо запускает пальцы в волосы омеги, чуть сжимает их у корней, заставляя зашипеть и снова безрезультатно дернуться, — я тебя отберу, себе присвою. Плевать мне… — На что? — перебивает Джисон. — На мои чувства тебе плевать? Кто бы сомневался. Можешь изнасиловать, раз так хочется, вот только тебя убьют потом. И без того моему отцу лишь повод дай, чтобы он с Джу Воном войну развязал. Отличная причина! — Хан упирается руками в его грудь. — Это все, что ты можешь сделать. Принудить. Потому что добровольно от меня ты ничего не получишь. Минхо резко толкается пахом в чужую промежность, вырывает судорожный, рваный вдох из алых, искусанных губ. Пусть почувствует, до чего довел. Пусть знает, что с ним не шутки шутят. И изнасилование, о котором так легко говорит омега, не игрушка. Провоцировать зверя не стоит: он и без того, посадив себя на тысячу цепей, еле держится. Знает, что может взять, пусть и силой. Но утолит ли это его жажду? Нет. Ему не столько тело, сколько сердце Джисона нужно. Его душа. Он сам. — Я тебя добьюсь, ты мне пока что на слово поверь, — Минхо вжимает Хана в себя, пару сантиметров между лицами оставляя. Видит дикий испуг в глазах напротив. Трусливый лисенок. Зачем заявления такие громкие кидаешь, если последствия тебя пугают? — У тебя нет шансов, — шепчет, трясется в его руках, хочет отдалиться, но лишь сильнее проезжается по чужому возбуждению, — отпусти! — Перебирайся на соседнее сидение. Молчи, не провоцируй меня, — альфа позволяет отодвинуться, до боли стиснув зубы. Это как иметь в руках, будучи голодным, сочный, вкуснейший стейк, и не вцепиться в него зубами. Джисон молчит, сползает на сидение рядом и тут же отворачивается к окну. У него снова глаза на мокром месте, потому что гадкое, удушающее чувство скребет в груди, будто он Сынмина предает. Разъезжает в машине с другим, уже который раз на его коленях оказывается, чужие обещания ловит и ничего не может сделать. На него будто поезд на полной скорости несется. Размажет его. Руки у Хана трясутся. Его пугает такая одержимость собой. ••• Отец встречает Джисона прямо на пороге, мама маячит рядышком с превеликим виноватым видом. Скорее всего, она бы очень хотела спасти свое чадо от гнева бога, увести его и спрятать, но, увы, уже поздно что-то менять. Хан молча разувается, не поднимая глаз. Он не знает, насколько сильно от него пахнет вином, но уверен, что от внимательных, цепких глаз генерала этого не скрыть. А еще Джисон уверен, что ему влетит. И он, в общем-то, принимает судьбу. — Где ты шлялся? — властным тоном спрашивают у него. — Мы с другом ходили на набережную, развеяться, — тихо отвечает Джисон. Он знает, что отхватит, и не понимает, зачем с ним тянут. Зачем только страха нагоняют? Привычка генеральская — устраивать пытки в виде допроса, а затем все равно наказывать. — Во время занятий? Ты, кажется, еще недавно говорил, что учеба важна, ты бы не хотел ее пропустить. От поездки в лагерь отказался, — отец делает задумчивый вид, но взгляда тяжелого с сына не сводит, — что же изменилось? Или ты за свои слова не отвечаешь? Думаешь, сын генерала может пустословить? — Думаю, что по молодости, уверен, и ты совершал много ошибок, — язык у Джисона чешется, хочется съязвить. Исход и так понятен, а алкоголь еще и дурной смелости добавляет. Очень зря, потому что в следующую секунду его грубо отрывают от пола, схватив за грудки. Ему в самое лицо яростно рычат, от прежнего напускного спокойствия не остается и следа. Мама рядом что-то испуганно кричит, вцепляется в сильную руку отца, умоляет отпустить. — Ты себя крутым чувствуешь, когда против правил идешь, да? — пальцы генерала сжимают ткань одежды. — А был бы действительно крутым, если бы по статусу себя вел! Не как мелкая блядь, распивающая пойло на набережной, которой срать на собственное будущее! На то, что о семье скажут, какие слухи поползут. Насрать, да?! Ты же крутой! Не сын, а чертов подарок. — Прости, что не оправдываю ваших надежд. Жаль, что у вас родился я, а не кто-то более достойный. — Мало мы для тебя делаем?! У тебя всё есть! — кричит отец, сильно встряхивая омегу, удерживая его на весу. — Лучшие гаджеты, брендовая одежда, дорогие украшения, деньги! Все, на что ты пальчиком укажешь, всегда тебе покупалось! Будь благодарным, многого от тебя не просят! Веди себя подобающе! — Было все, кроме того, что я действительно хотел! — из глаз омеги брызжут горькие слезы, мгновенно затапливая лицо. — Хотел заниматься танцами — ты запретил! Рисовать — запретил! Левые друзья? Нельзя! Ходить куда-то без разрешения? Попробуй, рискни! Ты мне все запрещаешь! Красные щеки, опухшие губы — Хан судорожно всхлипывает, но собраться больше не может. Он распадается на части прямо на глазах. Ему так больно и обидно. Будто все, что ему было нужно в этой жизни — это их цветные бумажки, а не ебаное понимание! Внимание. Искренний интерес к его увлечениям. Хоть бы раз они заметили, что ему нравится, чем он хочет заниматься. Нет! Это неправильно, это не для сына военного, который, хочет он того или нет, обязан идти строго по стопам своего отца. — Тебе везет, потому что я дал слово Сынмину, что больше тебя не ударю. А я свои слова, в отличие от некоторых, держу, — отец с силой швыряет Джисона на пол. Тот больно бьется копчиком о холодный кафель и начинает плакать еще сильнее. — Но безнаказанным ты в этот раз не останешься. Хан судорожно утирает слезы со щек, мама помогает ему подняться на ноги. Отец тут же сверлит и ее строгим, предупреждающим взглядом — чтобы не лезла. Не смела вмешиваться в его воспитание. — Раз уж ты не ценишь то, что мы для тебя делаем, то я оставлю тебя без всего. С этого дня все твои счета будут заблокированы, я отберу все, что купил тебе, — он требовательно протягивает руку. Джисон испуганно дергается в сторону, до смерти боясь, что его сейчас ударят. Отец лишь презрительно усмехается: — Телефон. Давай сюда свой телефон! Хан дрожащей рукой отдает мобильник. В следующую секунду гаджет летит в стену и разбивается с громким грохотом, разлетаясь на куски. Джисону плевать на пластик и стекло — его сердце, кажется, в этот момент разбилось намного сильнее. Его в этом доме держат как породистую собаку, которая обязана во всем слушаться своих хозяев. Хорошо, что ему сейчас напомнили его место. А то он чуть было не забыл. ••• На следующий день его в школу отвозит водитель отца. Ни телефона, ни часов, ни денег у Джисона больше нет. Отец сказал, что ему придется голодать в школе, чтобы мозги встали на место, а то привык на всем готовеньком. Неблагодарная дрянь. Хоть Хана и не избили, но чувствует он себя примерно так, будто по нему проехался бульдозер. Опухшие, красные глаза он не сумел скрыть макияжем, поэтому уже морально готов к тому, что на него со всех сторон посыплются любопытные взгляды. Как и ожидалось, за спиной шушукаются, но Джисон мастерски делает вид, будто ему плевать. Ему не плевать. Он всегда ходил с высоко поднятой головой, а теперь его будто окунают в дерьмо. — Джисон-и, — Чонгук возникает из ниоткуда, заглядывает в покрасневшие глаза и жалостливо сводит брови, — это из-за вчерашнего? Что случилось? У него нет сил даже отвечать. Джисон просто отмахивается от него, чтобы от него отстали. — Погоди ты, — Чонгук следует по пятам, не отстает, мягко перехватывая его за плечо, — ну расскажи, Ханни, я же переживаю! Я тебе столько раз звонил, почему твой телефон недоступен? Я чуть с ума не сошел… — Мой отец разбил его, — как ни в чем не бывало, будничным тоном отвечает Джисон, ни один мускул на его бледном лице не дергается, — потому что я пил. Он разозлился. — О. — Не бери в голову, Гук, я привык к тирании генерала, он, — Джисон безразлично разводит руками, — всегда такой. Джисон отказывается идти в столовую после второго урока, говорит, что не голоден. Положив голову на свои руки, он сидит в пустом классе. К горлу подкатывает тошнота, в нем сейчас сконцентрированы самые отвратительные эмоции и чувства — блевать тянет. Почти полночи он ворочался и не мог уснуть, поэтому сейчас, в абсолютной тишине, его глаза сами собой слипаются. И он бы окунулся в мир Морфея, если бы его вдруг не окликнули. В проеме двери стоят трое старшеклассников, ожидая ответа от Джисона. Омега нехотя отрывает голову от рук и чуть приподнимается, впиваясь глазами в пришедших придурков. Дружки Бомгю. Хан сейчас далеко не в самом лучшем настроении, поэтому уверен: хоть одно язвительное слово в его сторону, и он с кулаками кинется в драку. Не хватает Сынмина… Он бы не позволил ничему из этого произойти… — Чего вам? — грубо спрашивает Хан. — Мы пришли извиниться, — один из них нерешительно приближается и останавливается напротив парты. — Мы были не правы, наговорили лишнего. Извини. Джисон в крайнем удивлении вскидывает брови. — От Бомгю тоже приносим извинения. Сам он сегодня не в школе, — говорит альфа, виновато поджав губы. — Скажи своему парню, что все сделано, как он и хотел. Больше пусть к нам не приближается. Парень низко кланяется. — Что ты… Ты говоришь о Минхо? И где, черт возьми, Бомгю? — Джисон уверен, что его щеки прямо сейчас горят от злости. Парень мнется, видно, что побаивается сказать правду, но Джисон отступать не намерен. Выпытывает. По итогу выясняется, что тот угодил в больницу. Для Джисона Ли Минхо теперь окончательно и бесповоротно кажется сумасшедшим. Наглухо съехавший с катушек психопат. Ну кто из-за дурацких школьных сплетен отправляет людей в больницу?! После уроков Хан сбегает из школы, проигнорировав машину, посланную отцом. Денег нет, телефона тоже, так что до больницы он добирается пешком. Всю дорогу его потряхивает от злости и подступающего страха перед одержимостью Ли. Ненормальный… Нужную палату Джисон находит быстро. Он тихо заходит внутрь и останавливается у кровати. Бомгю лежит на подушках, уставившись в потолок. Выглядит он, мягко говоря, не очень: на лице красуется пара приличных гематом, а на сломанный нос наложена аккуратная медицинская повязка. Врачи оставили его в больнице в основном из-за подозрения на сотрясение и чтобы вправить нос, но никаких других страшных травм, к счастью, нет. Джисон смотрит на него, и в груди вопреки всему шевелится обычная человеческая жалость. Да, Бомгю повёл себя как последний скот, когда начал распускать те грязные, мерзкие слухи про Хана. Джисон сам его возненавидел. Но видеть его в больничной палате, притихшего и побитого, всё равно неприятно. Да и… По большей части, виноват во всем этом именно Джисон. Он все это начал, и именно из-за него пострадал невиновный человек. Омега тихо выдыхает. Наказание вышло слишком уж показательным. И понимание того, что Минхо устроил это всё ради него, заставляет кожу покрыться мурашками. Заметив того, кто к нему явился, Бомгю напрягся. Он демонстративно отвернул голову в сторону, не желая даже здороваться. Черт. У него подозрение на сотрясение мозга… Это слишком. Это больше, чем ненормально. Да, родители Чхве не настолько влиятельны, как Джу Вон, но тем не менее они точно не последние люди в городе. Их слово тоже имеет вес. Почему Минхо так уверен в собственной безнаказанности? Это жутко. Джисон сбрасывает наваждение, поведя плечом. — Мне жаль, — говорит он чуть охрипшим голосом, — я ничего не знал. Собственное оправдание звучит глупо. А смог бы он остановить Минхо, если бы знал? Этот альфа все еще не знаком ему. Он не знает, на что тот способен и насколько сильно погряз в мании. А судя по исходу, достаточно сильно. — Я просто одного не могу понять, — так и не глянув в сторону Джисона, произносит Бомгю, — за что ты так со мной? Это за тот раз на вечеринке? Я же миллион раз извинился, был не в себе, получил от твоего дружка полковника. За что? Я ведь даже ни разу тебя пальцем не тронул против твоей воли. — Я правда не знал, — в груди у Хана сжимается. Даже если бы Минхо не появился и не сделал ничего из этого, Джисон в любом случае виноват. Он использовал Бомгю. — Может, в следующий раз он убьет меня, но я все же скажу, — наконец глаза альфы встречаются с глазами Хана, полными вины и боли. — Держался бы ты от этого Ли подальше, Джи. Ничем хорошим для тебя это точно не кончится. Изначально, вступая с тобой в отношения, я знал, ведь я не глупый, что твой отец костьми ляжет, но не позволит тебе быть со мной, когда узнает. Мне до вашего величия далековато, но я был рад, решил: будь что будет. Даже если недолго. О тебе же многие грезят. Ты не подумай, никаких грязных намерений. Ну, по крайней мере, точно по согласию. — Он горько усмехается. — Теперь понимаю, что глупо. Лучше бы даже не пробовал. Из этих отношений я, по сути, ничего не получил. Ты не обижайся, но даже ни разу меж твоих ног не оказался. Обидно. Но понимаю, что справедливо. Я не смог бы нести за тебя ответственность. Рисковать из-за тебя или еще что. Забудь. Нам точно не по пути. — Думаешь, я сюда отношения наши возвращать пришел? Это по моей вине ты отхватил, и пришел я не позлорадствовать. Не веди себя как придурок, я и сам могу решить, что мне делать. Джисон всегда знал, с какими намерениями за ним бегают, чего от него хотят. Слова Сынмина о том, что каждый мечтает уложить его в постель, — это не новость. Это, может, и обидно, но глаза омеги, кроме Кима, никого видеть и не желали. Бомгю подвернулся так некстати, когда Джисон злился на безразличие со стороны своего друга. Просто хотел вызвать ревность, не думал, что зайдет настолько далеко. Омега на глазах собирает остатки своей былой брони, упрямо пряча за грубостью и ответными шпильками то, как сильно уязвлён словами Бомгю. Признание Чхве попало по больному, но Хан не из тех, кто позволит жалеть себя или читать нотации, тем более бывшему. ••• Джисон возвращается домой уставшим, голодным и ужасно раздраженным. Ему кажется, что если на его пути возникнет хоть кто-то, кто ляпнет что-то лишнее, то он этого человека голыми руками придушит. Он еле волочит ноги до дверей, распахивает их и, едва переступив порог, так и прилипает к месту, даже не разувшись. Прямо на полу у входа стоит огромный, вызывающе роскошный букет алых роз, от которого по всему холлу расходится приятный, сладкий аромат. А рядом на тумбе аккуратно выстроены коробочки. Джисон делает шаг ближе, не веря собственным глазам: новенький телефон последней модели, узнаваемый фирменный футляр с дорогим браслетом от Cartier и большая коробка со сладостями — аппетитной клубникой в шоколаде. Это… Извинения от отца? Стал бы он извиняться… Родители тоже дома. Отец сидит в кресле и хмуро читает книгу, даже не поднимая головы на вернувшегося сына. Мама занимается своими делами по дому, но, едва завидев Джисона, тут же подходит к нему с мягкой, любопытной улыбкой. — У тебя появился ухажер, Ханни? — негромко, почти шепотом спрашивает она, поглядывая на подарки. — В смысле? — Хан искренне теряется, переводя взгляд с мамы на гору дорогих вещей. Голова после тяжелого, голодного дня соображает туго. — Курьер привез пару часов назад, — поясняет мама, косясь в сторону насупленного мужа. — Сказал, что все это лично для Хан Джисона. Мы все понимаем, котенок. Ты — омега, за тобой будут ухаживать, это вполне ожидаемо для нас. Но кто же это? Такой щедрый. — И бесстрашный, — подает голос отец. Очевидно, что подарки от неизвестного альфы ему не по душе. Он строг и ревнив, особенно если речь заходит о его омегах. Но возникать не станет, потому что и сам когда-то так же щедро добивался своей жены. — Я не знаю, от кого это… — шепчет Джисон. Под ложечкой сосет, зарождается какое-то неприятное предчувствие. Он протягивает руку к цветам, замечая среди бутонов небольшую белую карточку. Пальцы слегка подрагивают, когда он достает ее и читает. Там красивым, ровным почерком выведено всего одно слово: «Лисенку». Сердце Джисона пропускает удар, камнем падает вниз. Блять. Минхо. Он буквально бросает вызов генералу, безо всякого страха отправляя подарки его сыну. Ему же лучше, если Хан Сухо никогда о нем не узнает. Джисон комкает пальцами карточку. Чужая настойчивость уже подбешивает. Хан решает для себя, что внаглую начнет игнорировать этого альфу, больше ни за что не останется с ним наедине, оборвет все связи. По возможности постарается меньше появляться рядом с Хосоком. Его друг — Чонгук. Только с ним и будет продолжать общение. Это заходит слишком далеко, Джисона такое не на шутку пугает. Он вернет эти подарки, отправит в салон к Чону-старшему и попросит передать своему другу, чтобы духу его рядом с Джисоном не было. Чтобы думать не смел. Придется, видимо, все же показать свои острые клыки, а то его, какого-то хрена, абсолютно ни во что не ставят. Мнение не учитывают. Не слушают. Делают, как хотят. В своей комнате Джисон долго крутит в руках коробку с новым телефоном. Ну, может, только этот подарок оставить… Без социальных сетей и возможности позвонить — Джисон чувствует себя в гребаном каменном веке. ••• Минхо окрылен. Он счастлив. Удача на его стороне. Он избавил себя от одного соперника, отправил его на больничную койку, а другого… Другого еще нужно найти. Но это не проблема. Для Ли Минхо нет ничего невозможного. Сегодня он узнал о том, что Хан Сухо отобрал у сына телефон (Чонгука пришлось пытать, почему он не хочет давать номер своего друга), поэтому, не медля, решил усыпать свою лисичку подарками. Минхо не указал собственного имени, все же не решаясь выходить с генералом на открытый конфликт. Да и это может навредить и Джисону тоже. За себя Минхо не переживает — за его спиной все еще стоит сильная фигура. Он был уверен, что адресат все прекрасно поймет. Не маленький, пора бы уже принять серьезные намерения, настоящие ухаживания. Это не школьная, сопливая романтика. Минхо его бриллиантами покроет, самую дорогую тачку подарит, хоть и знает, что сын генерала вырос в роскоши и его подарками не удивить. Но Ли хочет — и он будет. И он хотел бы и дальше действовать, придумывать способы, как добиться этого омеги, но отец продолжает запрягать его делами. Джу Вон не намерен позволять сыну расслабляться, особенно когда бизнес, в некотором смысле, находится под угрозой. Этим вечером вновь намечается очередной сбор толстосумов, меряющихся кошельками. Они называют это «благотворительным» вечером, но на деле примеривают друг к другу ножи, хитрят, ищут слабости. Чем щедрее ты себя проявишь на аукционах, тем больше вероятность, что твой нелегальный бизнес будет растоптан кем-то вроде полковника Кима или генерала. Эти двое выискивают косяки как псы. Они топят за «справедливость», даже если сами добиваются её, идя по головам. Джу Вон берет сына с собой как щит и как символ того, что их семья крепко стоит на ногах. Его наследник также хорош, как и он сам. Это демонстрация, это открытое заявление о том, что ничьи, хоть и завуалированные, угрозы, не страшны. А еще, более важно то, что там будет… Или нет… Он не уверен, что этот строптивый омега вообще появится сегодня на приеме, учитывая последние события. И эта неопределенность одновременно и разжигает внутри Минхо опасный азарт, и заставляет его по-настоящему злиться. О, он просто до безумия, до какой-то дикой физической нехватки кислорода в легких хочет увидеть Джисона, наткнуться на его презирающий, но ужасно возбуждающий взгляд. А еще есть более темное желание — пусть бы омега лучше остался запертым в своей комнате, подальше от всей этой похотливой светской толпы. Потому что Хан Джисон, черт бы его побрал, слишком притягательный, недоступный, настоящая элитная добыча, на которую сегодня снова будут пялиться десятки влиятельных альф. Стоит сыну генерала появиться на публике в своем безупречном обличии, как все эти голодные хищники начнут сканировать его пожирающими взглядами, мысленно укладывая в постель, мечтая заполучить себе этот драгоценный трофей. Кто-то посмеет оценивать изгибы его талии, острые ключицы, пухлые губы. Минхо задыхается от ядовитой ревности, которая, кажется, со знакомством с этим парнем начала течь по его венам вместо крови. А если Джисон улыбнется кому-то другому или позволит высокопоставленному ублюдку подойти к себе слишком близко… Минхо точно сорвется, у него и без того тормоза отказали. Альфа хочет единолично владеть этим омегой, чтобы никто даже думать о нем не смел. Необходимость делить его присутствие с этим лицемерным сбродом на приеме заранее выворачивает его наизнанку. ••• Глаза Минхо сканируют зал. Он целенаправленно ищет в этой толпе Джисона, теперь до последнего надеясь, что генерал всё-таки притащил его с собой, но пока натыкается лишь на знакомые, раздражающие лица. Вокруг Минхо колышется однородная, скучная масса элиты, и его сразу обдаёт душной смесью сотен чужих духов, сигар, пудры и запаха дорогого алкоголя. Всё вокруг выглядит предсказуемо дорого и тошнотворно. Куча альф в одинаковых черных пиджаках жмут друг другу руки, фальшиво скалятся и пытаются казаться влиятельнее, чем они есть на самом деле. Это настоящий парад тщеславия, где каждый второй готов сожрать соседа ради контракта, но сейчас все вежливо пьют шампанское из тонких бокалов. Заметить лису очень просто: он сияет ярче всех, точно ангел, спустившийся с небес. На нем концентрируется все свечение с люстр. Он выделяется. Его присутствие невозможно проигнорировать. Стоя боком к Минхо, он неосознанно открывает альфе еще более соблазнительный вид: на нем струящаяся атласная рубашка глубочайшего черного цвета, расстегнутая на пару верхних пуговиц, обнажающая манящую ложбинку между ключицами. Оттуда, притягивая взгляды, поблескивает изящное бриллиантовое колье, подчеркивая нежность и доступность этой сияющей кожи. Но самый сокрушительный удар наносит открытая спина: вставка из тончайшей черной сетки почти ничего не скрывает. Каждый изгиб его тела сводит с ума. Ноги, обтянутые черными кожаными штанами, севшими словно вторая кожа, при каждом движении вызывают волну похотливых мыслей. А его шикарная, дразняще-округлая задница, так явно выпирающая под обтягивающей тканью, заставляет Минхо не просто облизаться, а подавить звериный рык. Альфа внутри него бесснуется. Минхо скользит по Джисону обгладывающим, одичалым взглядом, запоминая каждую деталь, каждый блик на коже, желая выжечь этот образ под веками. Его добыча так близко, что он чувствует её аромат, пробивающийся сквозь чужой парфюм, но в то же время — так далеко. Эта недосягаемость убивает. Он всё еще… не его. Словно почувствовав пристальный, голодный взгляд на себе, Джисон поворачивает голову в сторону Минхо. И тут же попадает прямо в темный омут жрущих его глаз. Настоящее безумие, которое ощущается на физическом уровне, на уровне чистых инстинктов. Несмотря на огромное количество людей вокруг, они в эту секунду будто бы остаются совершенно одни во всем зале. Джисон резко отводит взгляд, возвращая его своему отцу. Генерал, по всей видимости, просто в бешенстве от вызывающего наряда сына. Его глаз, кажется, едва заметно дергается от сдерживаемой ярости. Минхо издает смешок. Его лисенок с характером. Упертый, своевольный. Всё это заставляет альфу пускать на него слюни и хотеть до дрожи в коленях. Но ничего, Ли это только нравится. Одно его слово — и он всё что угодно сделает. — Хорошенький, не так ли? — на плечо Минхо ложится массивная ладонь. Джу Вон сканирует взглядом отвернувшегося от них омегу, который демонстрирует сексуальную осанку и вкусные бедра. Теперь Минхо зол. Потому что его отец делает то же, что и он: пожирает глазами. — Обычный, — вяло отвечает Минхо, — ребенок. — У тебя вот тут, — отец указывает на уголок губ, — слюна. Минхо закатывает глаза. От Джу Вона ничего не утаишь. — Идем, не стой столбом, познакомишься с будущим свекром, — подгоняет отец. Лавируя между гостями, Джу Вон тянет сына за собой прямиком к генералу. Высеченный словно из камня, тот стоит, держа руки за спиной, и высокомерным взглядом уничтожает собственного сына. Лиса в долгу не остается, отвечает ему тем же. Минхо лужей готов растечься — настолько ему нравится то, что он видит. — Здравствуй, Сухо, — отец протягивает руку, и генерал, оторвавшись от своего весьма интересного занятия, с пренебрежением, будто делает одолжение, пожимает руку в ответ. Его суровый взгляд обращается к Минхо. Сын-альфа его врага. Должно быть, ему прямо-таки завидно. — Здравствуйте, я Минхо, — представившись, Ли замечает, как напряжен его омега. Его любимый, неповторимый Джисон. По залу внезапно разливаются звуки медленной музыки, которая кажется Минхо чертовски неуместной. Но Джу Вон времени зря не теряет. На его губах играет хитрая, тошнотворная ухмылка, когда он, как бы между прочим, закидывает удочку и обращается к генералу: — Сухо, ты ведь не будешь против, если мой сын пригласит твоего на танец? Джисона от этой фразы натурально переклинивает. На секунду в его глазах мелькает чистый диссонанс, маска безупречного искусителя трескается. Но Минхо топит еще сильнее. Внутри альфы всё буквально вскипает от ярости на отца. Ли ненавидит, когда Джу Вон использует его как пешку в своих играх, заставляя делать такие унизительные, до тошноты очевидные ходы. Да еще и перед кем? Перед этим каменным генералом и, главное, перед Джисоном, который сейчас наверняка думает, что Минхо задумал это все заранее. Спланировал. — Если мой сын не против, — говорит генерал, поджав губы. Сердце колотит в ребра от злости и волнения, но Минхо делает шаг вперед. Он медленно протягивает руку, ладонью вверх, глядя Джисону прямо в глаза, и замирает, чертовски сильно боясь облажаться и жутко желая этого прикосновения. Джисон колеблется. Его взгляд метается по лицу альфы, он медленно, гипнотизирующе начинает вести свою руку в ответ, и у Минхо внутри всё замирает в предвкушении… К сожалению (или к счастью) омега отказаться не может, это ударит его лицом в грязь, доказывая страх перед кем-то, вроде Ли Джу Вона. Любой этим вечером может пригласить его на танец, в этот нет ничего особенного. И Минхо не первый, и уж точно не последний… В этот самый момент по залу проносится громкий стук — тяжелые двери с шумом распахиваются. В помещение уверенно, по-хозяйски входит полковник, а прямо за ним, чуть отстав, идет его сын. Джисон дергается, будто его током ударило, и тут же резко одергивает руку назад, обрывая едва начавшийся жест. Он резко разворачивается к отцу, и Минхо видит, как лицо омеги вспыхивает такой чистой, искренней, детской радостью, какого он от него никогда не видел. С абсолютным, сумасшедшим восторгом в глазах он выдыхает: — Сынмин вернулся! Минхо так и остается стоять с протянутой ладонью, глупо замерев посреди зала. Рука повисает в воздухе, ловя пальцами лишь пустоту и исчезающий шлейф джисонова парфюма. А Джисон уже не здесь. Он буквально срывается с места, начисто забыв обо всех приличиях. Его быстрые, нетерпеливые шаги переходят почти на бег; он летит через весь этот чопорный зал, никого вокруг не замечая. Сынмин едва успевает сделать несколько шагов от дверей, как Джисон налетает на него, ураганом врезаясь в чужие объятия. Эта встреча — отчаянный выдох облегчения двух людей, которые чертовски, до безумия друг по другу скучали. Сынмин крепко перехватывает его, надежно укрывая в своих руках, и Джисон прячет лицо где-то у него на плече, судорожно выдыхая и комкая пальцами ткань его пиджака. Минхо смотрит на это издалека, и с него словно заживо сдирают кожу. Огненная ревность мгновенно затапливает легкие, перерастая в дичайший гнев. У него перед глазами всё темнеет, когда он видит, как Сынмин его обнимает. По-хозяйски кладет свою ладонь на полуобнаженную поясницу: где струящийся черный атлас уступает место тонкой сетке. Минхо созерцает, как чужие пальцы касаются запретной кожи, которую он сам всего пару минут назад пожирал взглядом и не смел бы даже мечтать о большем, чем просто смотреть. Чужая ладонь нагло оглаживает этот изгиб, чувственно прижимая Джисона к себе, а тот лишь теснее льнет к чужому телу, растворяясь в этих объятиях без остатка. Альфа буквально сходит с ума. Он готов загрызть, разорвать этого Сынмина на куски прямо здесь, на глазах у всей этой разодетой публики. Каждая клетка его тела кричит от собственнического бешенства: Джисон должен был так обнимать его. Ладонь на этой чертовой сетке должна была быть его. В добивание, в голове четко складывается пазл, вырисовывается картина, которая теперь никогда не забудется. Сын Полковника Кима — и есть тот самый альфа, в чьих руках находится сердце Джисона. Омега вдыхает родной запах, не в силах им надышаться, и чувствует себя по-настоящему прекрасно, находясь в самых надежных руках на свете. Сынмин здесь. Сынмин больше никому не позволит обидеть его. Сынмин… О, как же Джисон скучал. Отнекивался, отказывался признаваться в этом даже самому себе, но невыносимо, до боли сильно скучал. Пытался убить в своем сердце эту ненужную любовь, но только сильнее погряз в щемящем чувстве. Ко всему прочему прибавилось еще и четкое осознание: жизнь без Кима не просто не мила, она ему попросту не нужна. Проще бездыханным телом рухнуть наземь, чем влачить свое жалкое существование из года в год с огромной, сквозящей дырой в груди. Эта пустота должна быть заполнена огнем. И сейчас Джисон горит. Он полыхает в чужих руках, растворяясь в этих жарких, спасительных объятиях. Нехотя размыкая эти отчаянные, такие долгожданные объятия, Сынмин всё равно не отпускает Джисона до конца — его ладонь так и остается лежать на тонкой сетке чужой поясницы, когда они вместе, словно одно целое, плавно разворачиваются и направляются к старшим. Впереди них размеренным шагом идет полковник Ким Намджун. Стоит отцу Сынмина с улыбкой поприветствовать присутствующих, как высеченная из камня маска генерала мгновенно осыпается, уступая место непривычно живому теплу. Его суровое лицо, грубые морщины разглаживаются, а на губах расцветает искренняя улыбка. Сухо делает широкий шаг навстречу, и с какой-то отцовской, мягкой властностью притягивает Сынмина к себе, крепко обнимая и ласково хлопая молодого альфу по спине. — Ну здравствуй, Сынмин, — голос генерала звучит удивительно бархатно. Не вяжется с его статусом, с тем, каким его привыкли видеть. Он чуть отстраняется, но его руки продолжают лежать на плечах парня, бережно оглаживая плотную ткань. — Рад видеть. Рассказывай, как лагерь? Всё ли пришлось по душе? Смотрю на тебя и поверить не могу — как же ты возмужал, как вытянулся. Плечи вон какие широкие стали, настоящий боец. Джу Вон, внимательно наблюдающий за этой идиллией, лишь двусмысленно хмыкает, делая глоток из своего бокала. Его ни капли не смущает чужая семейная драма, наоборот — чужой триумф разжигает в нем азарт. Он переглядывается с полковником Намджуном, обмениваясь дежурными светскими любезностями, но Минхо этого уже почти не слышит. Джисон намеренно не смотрит в его сторону. Он отводит взгляд, хоть и чувствует чужой. Его глазами жрут, а что в голове творится — представить страшно. Минхо кажется, что еще пара минут, и он сорвется. Устроит здесь настоящее кровавое шоу. А тем, чья кровь окрасит все вокруг, будет Ким Сынмин. Минхо делает глубокий вдох, изнутри кусает щеку. Ему нужен свежий воздух и выкурить сигарету. Ему нужно взять себя в руки и немного успокоиться. Если он этого не сделает, то тот небольшой шанс заполучить лисенка добровольно — бесповоротно исчезнет. Дальше придется действовать, лишь следуя животным инстинктам. Альфа разворачивается и быстрым шагом направляется к выходу. На улице ночная прохлада мгновенно бьет в лицо, немного проясняя затуманенный яростью рассудок. Он достает сигарету, щелкает зажигалкой и делает глубокую, жадную затяжку, заставляя легкие гореть от едкого табачного дыма. С каждым выдохом дикое, удушливое безумие внутри него начинает понемногу отступать. Минхо смотрит в темноту ночи и понимает одну простую вещь: ему плевать. Ему абсолютно плевать на существование какого-то там Сынмина. Его не волнует, что сердце Джисона занято или что оно отдано другому альфе. Для Минхо всё это — не более, чем временное препятствие. Он всё еще хочет этого лисенка до безумия, до дрожи в теле, и отступать не намерен. Другой альфа на пути? Значит, этот путь просто станет чуть более грязным и жестоким. Он всё равно заберет то, что выбрал своей целью. Окончательно взяв себя в руки, Минхо тушит сигарету о перила, бросает окурок и возвращается обратно в сияющий огнями зал. На лицо натягивает маску спокойствия. Минхо не пубертатный мальчишка, не умеющий держать в узде собственные эмоции. Он бы и не против слететь с катушек, но это глупо. Если бы Джисон принадлежал ему и заигрывал с другим, то да. Но пока… Увы, он не имеет права. Это право он заработает, вырвет насильно, раз на то пошло. Стараясь не привлекать лишнего внимания, Минхо начинает цепко сканировать взглядом толпу. Ни Джисона, ни ублюдочного сына Полковника не видать. Он бесшумно обходит зал и замечает приоткрытые стеклянные двери, ведущие на один из дальних, скрытых от чужих глаз балконов. Во рту скапливается горечь, а виски неприятно пульсируют болью. Минхо не понимает, почему этим вечером все складывается именно так. Провоцирующе его внутреннего зверя. Ли приближается к выходу крадущейся, хищной походкой. На сам балкон он не выходит, оставаясь в тени тяжелых штор внутри зала. Джисон и Сынмин стоят там вдвоем, окутанные ночной прохладой, и о чем-то тихо, увлеченно болтают. — Тебя никто не обижал, пока меня не было? — сын берет омегу за обе руки и чуть притягивает к себе. Лиса, не сопротивляясь, льнет к нему. Едва ли в рот не лезет, так преданно смотрит и хлопает своими глазенками-бусинками. Минхо их вырвать хочет. — Отец меня без ничего оставил, — хмыкнув, отвечает Джисон. — Всё отобрал. Думает, в целях воспитания, но я-то знаю, что это очередное наказание. Не слушаешься — наказан, имеешь свое мнение — наказан, делаешь то, что нравится — снова наказан. Это не воспитание, это уже абьюз. Самый что ни на есть настоящий! Он меня ущемляет во всем, я будто безвольная кукла. У меня вообще права голоса быть не должно! — Я тебе звонил, — говорит Сынмин. — И телефон отобрал? — Разбил. Он его так швырнул, что телефон просто вдребезги разлетелся. Минхо слышал от Чонгука, что телефон просто отобрали. Тот не говорил ничего подобного, где против лисенка использовалось бы насилие. Иначе это и не назовешь. Видимо, генерал всё же бьет своего ребенка и называет это дисциплиной. — Тебя не тронул, надеюсь? — лицо Сынмина мрачнеет. — Нет. Сказал, что обещал тебе, и слово свое держит. — Ты что-то натворил? — Считаешь, если я что-то натворил, то он может… что я заслужил это всё? — щетинится Джисон. Он и против своего «возлюбленного» характер показывает. Минхо слышит скрежет собственных зубов — так, будто от давления они вот-вот раскрошатся. Он только что признал, что этот сопляк — всё же любовь его лисички. Чёрт бы его… — Я не позволю ему больше и пальцем к тебе прикоснуться, — уверенно отвечает альфа. — Надо будет — заберу к себе. Я говорил уже. — Забери, — шепчет Джисон, прикусив нижнюю губу. — Забери меня, Сынмин. Я не хочу его видеть, пусть побеспокоится немного. Умоляющий тон и блеск в глазах, где застыли слезы. Невинность. Уязвимость. Он такой… искренний, настоящий перед этим… Он такой честный и открытый. Минхо играет желваками, толкает язык в щеку. Минхо горит изнутри, там уже пеплом всё рассыпается. Внутри руины, обломки, пепел. Внутри разрушено всё до основания. Так быть не должно. Нельзя настолько сильно хотеть кого-то. Настолько, что кажется, будто его смерть — намного лучше, чем делить с кем-то другим. Он лису в гроб положит, но быть с другим не позволит. Это уже финишная. Хуже и быть не может. Минхо делает шаг назад, одергивает себя. Еще немного — и мысли реализуются в настоящую, жестокую картину. Он больше не может сдерживать себя: перед глазами всё красное. Хочется устроить настоящее кровавое месиво. Сорвавшись с места, он быстрыми шагами удаляется из зала, выходит на улицу, дергает пару пуговиц рубашки, отчего они с треском рвутся. Ему нечем дышать. Иногда нужно просто вовремя уйти, чтобы не сделать хуже. Минхо заводит свой Camaro и мчится прочь от греха. Прочь от собственной жестокости. ••• Закинув ногу на ногу и раскинувшись посреди гостиной на большом кожаном диване, возлежит Хосок, одну за одной закидывая в рот клубнику в шоколаде. Он с лукавой улыбкой встречает хмурого как грозовая туча Минхо. Ли выглядит взбешенным, но для Чона причина пока остается чистой тайной. Из-за того ли, что лисичка все подарки, даже не развернув, сослала обратно? — Знаешь, что самое обидное? — говорит Хосок и крутит в руке клубничку. — Что мне ты таких подарков за столько лет дружбы ни разу не сделал. А тут на тебе! Только увидел — и сразу всё к его ногам! — Давно он это всё… вернул? — Минхо окидывает холодным взглядом чуть завявший букет роз и аккуратно сложенные коробки. — Днем еще, — Хосок мычит. — Но у меня руки распробовать только сейчас дошли. — Убери с глаз долой, иначе я сейчас всё это переломаю к хуям собачьим. — Не сердись, малыш. И в моем доме погром тоже устраивать не нужно, — Чон грозит пальцем. — Не то папа нам обоим сделает ата-та. Минхо закатывает глаза. — Я серьезно. Я это всё сейчас сломаю. — Почему? Не смог получить желаемое, так сразу психи пошли? Для тебя генералов сын — дешевка? Думаешь, его подарочками расчехлить можно? — Я с ним по-хорошему, а он не понимает нихрена. — Он ребенок, — Хосок качает головой. — Ты забываешься. — Мне себя цепями связать? — Тебе потрахаться нужно, — смеется. — Может, успокоишься, наконец. ••• Хрустальные стаканы со стуком бьются о мраморную столешницу. Дорогой алкоголь льется рекой, обжигая горло, но Минхо кажется, что этого всё равно мало — его изнутри жжет гораздо сильнее. Они опустошают стакан за стаканом, смешивая виски с коньяком. Рассудок плывет стремительно и беспощадно. У Хосока на коленях сидит светловолосая, развратная омега. Парниша то и дело поглаживает альфу по груди, шепча ему на ухо всякие грязные пошлости. Чон доволен, он поглаживает нежную талию и ухмыляется. Он достаточно пьян, но всё еще цепким взглядом следит за Минхо. Хочет, чтобы друг расслабился, забылся в алкоголе и похоти. Вокруг них много доступных омег. Они в самом элитном клубе этого чертового города, и каждый в нем знает, что эти двое альф разъярены и желают получить всё без отказа. К боку Минхо тоже липнут омеги, две или три — расфокусированным взглядом ему уже не разобрать. Он себя в пьянстве топит. Не просто забыться — пропасть желает. Шаловливые, умелые ручки расстегивают его ремень, поглаживают пах. На коленях перед ним уже сидит порочный ангел, облизывая свои губы. Минхо смотрит, но не чувствует ничего: его член даже не дергается. Ни чертового грамма возбуждения. Внутри по-прежнему клокочет злость, а перед глазами выжжен совсем другой человек. Его губы сегодня шептали другому мольбы, его губы сегодня другому улыбались. Он другому отдан. Он с другим. Пока Минхо топит себя, никак всплыть не может. Пока Минхо вне себя. Он себя разбитым ощущает. Преданным. Никто ему ничего не должен, но сердце понимать ничего не желает. Раздеть себя альфа не позволяет, ускользает от чужих рук, не позволяет трогать себя. Не может. Ему неприятно, его наизнанку выворачивает. Он поднимается на ноги, его чуть шатает из стороны в сторону. Минхо смотрит на друга, который уже вовсю увлечен горячим омегой: рот его исследует, вжимает сильнее в себя, руки на задницу аппетитную опустив. Хосок уже забылся, у него ведь нет того, кто будет нервы трепать, за кем бегать приходится. Чон свободен как птица в небесах. Никаких целей себе не ставил, никого добиваться не собирается. Зачем ему кто-то один, когда он может каждого из них нагнуть? Минхо кидает взгляд на наручники на кресле. Омеги с сюрпризом, чертовы любители садизма. Он наклоняется и берет их в руку, рассматривает и чему-то ухмыляется. Минхо не здесь должен быть. Он сейчас своего омегу забирать у другого обязан. Время только попусту теряет. Не может Минхо смириться, не может держаться подальше. Не может, или все же… не хочет? Альфа выбирается на улицу, проглатывает прохладу ночного воздуха. На часах два ночи. Звезды рассыпались по черному небу, одна из них падает, и Минхо загадывает заполучить Джисона, чего бы ему это ни стоило.