Честь имею (тебя любить)

Кажется, Джисон слегка переоценил свои способности. Напросился к Сынмину домой, счастливый его возвращением. Чувствовал себя переполненным от этого счастья, чуть душа его от радости на небеса не вознеслась. Но теперь, когда наваждение спало, когда они снова один на один, а их дружба осталась всё такой же, какой и была всегда, Джисон обеими руками душит свои неувядшие чувства. Он переоценил себя, ведь его сердце всё еще неспокойно, а из-за этого никакой дружбе между ними не бывать. Хан и раньше мог оставаться с ночевкой у своего лучшего друга. Чаще всего его отец даже не искал его. Единственный человек, которому генерал Хан Сухо всецело доверял, — это был Ким Сынмин. Он всегда знал, что рядом с ним Джисон не просто в полной безопасности, но и абсолютно точно не натворит никаких глупостей. Конечно, будучи настоящим джентльменом, Сынмин выделяет Джисону лучшие покои — свои собственные. Говорит, что сам останется в комнате на первом этаже. Хан лежит в его постели, переодетый в его одежду, и вокруг него витает чужой запах. Он, кажется, пропитался им насквозь. Куда ни повернись, куда ни уткнись носом, запах мятного шампуня и мускусного парфюма забивается в легкие, обволакивает с ног до головы. Джисон смотрит в потолок. В комнате достаточно темно, лишь сквозь неплотно задвинутые шторы с улицы пробивается лунный свет. Состояние у омеги шаткое: ощущение неправильности не покидает. Сам себе давал обещания голыми руками вырвать собственное сердце, обременяющее Сынмина ненужными чувствами, а сейчас так нагло напросился в его дом... Снова. Снова влюбленный и глупый. Джисон вдруг вспомнил о Чонгуке, с которым никак не мог связаться из-за отсутствия телефона. После того как он поехал в коттедж к Чонам и вернул подарки от Минхо, там он лишь немного перекинулся базовыми фразами с Гуком. Никаких социальных сетей, возможности делиться с другом смешными видео и долгих разговоров до глубокой ночи, пока в трубке не послышится говорящее само за себя мирное сопение, означающее, что абонент уже видит сны. Хану очень нравилось всё это: он отвлекался от назойливых, ненужных мыслей, которые заставляли чувствовать себя ущербным. Их было очень много: невзаимная любовь, деспотичный контроль со стороны отца, вечные наставления о том, что нужно становиться лучше. Ты в чужих глазах выглядишь сильным, может, даже высокомерным, острым на язык, немного наглым. Тобой восхищаются, некоторые в открытую завидуют, но никто не знает, что происходит за закрытыми дверями твоего дома. Могут догадываться, потому что строгий генерал внушает страх. Понятное дело, что он требователен и к своему единственному сыну, но из-за того, что чаще всего люди видят вздернутый нос и уверенную походку, все считают, что у тебя всё отлично. Ты держишься молодцом. Ты сильный. Джисона всё устраивало. Был Сынмин, который всё знал от и до. Его более чем хватало. Джисон не пытался найти друзей, чтобы делиться своими внутренними переживаниями, показать себя настоящего. Ему было достаточно одного человека, который целиком владел его мыслями. Им самим. До поры до времени, пока Хан не понял, что был эгоистом, думал лишь о себе, наваливая, хоть и на сильные плечи, все свои тяжелые проблемы. Джисон был так слепо влюблен, что был уверен во взаимности, чужую доброту и поддержку ошибочно расценив как чувства. Всё, получается, было какой-то иллюзией, самообманом. Познакомившись с Чонгуком, он понял, что и другим людям тоже можно довериться, быть с кем-то на одной волне. Нет, Сынмин всё еще остается его самым близким человеком, лучшим, незаменимым другом, но в свою жизнь можно впускать и других. Джисон резко подскакивает с кровати и рыскает в рюкзаке, силясь отыскать в нем новый телефон, который он таки решил себе оставить. Находится тот сразу — большой, глянцевый экран едва помещается в ладони. Джисон распаковал его, но так и не включил ни разу. Внутри клокотала злость на Минхо, который бесцеремонно врывался в его жизнь. Нагло демонстрировал свою власть и богатство, будто это именно то, что нужно сыну генерала, который и без того всю жизнь рос в роскоши и ни в чем никогда не нуждался. Яркое приветствие айфона осветило лицо Джисона. Прикусив губу, он с замиранием сердца ожидал полной загрузки, желая поскорее окунуться в социальные сети, просмотреть всё, что упустил за эти дни. И обязательно отписаться Чонгуку. Благо на номера у него была отличная память, как и на пароли. Зайдя в телефонную книжку, чтобы добавить новый контакт, он хмуро уставился на единственный уже вбитый, сохраненный номер, который был записан как «Будущий муж». Хан закатил глаза и усмехнулся. Вот ведь придурок… Собираясь заблокировать этот номер, Хан уж точно никак не ожидал, что телефон завибрирует, оповещая о входящем звонке. Звонил как раз-таки тот единственный абонент… Джисон уставился на время вверху экрана, красноречиво указывающее на три часа ночи. Явно намекающее, что такое позднее время уж точно не для разговоров. Набрав в грудь побольше воздуха, Джисон всё же нажал на зеленую кнопку ответа и, поджав губы, молча прислушался. На том конце чертыхнулись, глухо выругались, и почему-то тяжело дышали. — Оставил-таки… — Чего ты трезвонишь? Время видел? — прошептал Джисон, косясь на дверь. Если Сынмин появится, он точно его отчитает за то, что тот не спит в такой поздний час. Это друг любил — включать «папочку». — Ты где? — Альфа спросил это таким недовольным голосом, что опешивший Джисон аж поднялся и сел ровно на кровати. — Ты придурок! Ты зачем звонишь мне? — Увидел, что ты включил телефон. Удивился, ведь остальные подарки ты, какого-то хуя, Хосоку переслал! — Не нужны мне твои подачки! Просил ведь, чтобы ты меня в покое оставил! — в сердцах повысил голос Джисон, а потом прикусил язык, снова покосившись на дверь. Добавил уже шепотом: — Из-за телефона звонишь? Думаешь, раз оставил его, то у тебя шанс появился? Забудь! Отдам Чонгуку завтра! — Не зли меня, лиса, — прорычал Минхо. У Джисона аж в возмущении челюсть отвисла. — Выходи и скажи мне всё это в глаза, если смелости хватит. — Еще чего? Думаешь, я под дудку твою плясать начну? Можешь и не наде… — К хуям собачьим разнесу весь дом твоего полковничка, если ты сейчас же не выберешься наружу! Считаю до трех! — Что… Ты че несешь? — Омега поспешно подскочил на ноги и подкрался к окну, чтобы посмотреть, не маячит ли где-то там бордовый Camaro. — Не пуга-а-ай. И откуда ты вообще знаешь, где я… — Геолокация твоя включена, вот и знаю. Ты молодец, что телефон себе оставил, и молодец, что включил его. Я переживал, что так и не сумею сегодня с тобой увидеться. — Ты псих! Я никуда в такой час не выйду! — Я тебя по-хорошему прошу, потому что терпение у меня не резиновое. На чем я там остановился? Ах, точно! Один… — Нет… Что ты сделаешь? Полковник Ким с тебя три шкуры спустит! — Джисон слышал стук своего сердца в собственных ушах. Оно билось гулко и быстро, заставляя в животе скручиваться спираль беспокойства. — Два… — Нет! Ты больной! Иди лечись, какого черта мне звонишь?! В больничку обратись! — Джисон подкрался к двери и высунул голову наружу. Абсолютно пустой коридор второго этажа встретил его тишиной. — Три! — послышался громкий грохот захлопнувшейся двери. Видимо, Минхо выбрался из своей машины. — Выхожу! — жалобно проскулил Джисон, быстрыми, бесшумными шагами спускаясь по лестнице. — Боже, боже… Ты невыносимый… На том конце провода послышались гудки сброшенного звонка. Выйдя на улицу, Джисон подтянул сползающие с тазобедренных косточек штаны, чтобы те позорно не свалились с него, и быстро побежал к воротам. Нажал на кнопку и прошмыгнул на улицу — там уже во всей своей красе стоял Ли. Вперил в него черный, как сама ночь, взгляд, а затем громко, яростно выдохнул. — Великовата, кажется, тебе эта одежда, — прошипел альфа, дернув верхней губой в презрении. — Помочь тебе её снять? — Только пальцем ко мне прикоснись… — Прыгай в машину, чтобы мне не пришлось этого делать. Хан сглотнул, надеясь, что здесь достаточно темно и свет от фонарей не выдал этот признающий страх жест. — Ты меня позвал, чтобы я в глаза тебе всё высказал, так вот… — Не заставляй меня применять силу, — спокойным, ледяным тоном отрезал Минхо. Джисон инстинктивно прижал руки к груди в защитном жесте. — Я же сказал тебе: оставь меня… Договорить альфа не позволил. Он преодолел то небольшое расстояние между ними, чуть наклонился, перехватывая омегу под коленями, и закинул себе на плечо. Хан забрыкался, вскрикнул, вовсю стуча по каменной спине. — Нет! Нет, нет, нет… Не трогай! Не смей, не надо! Минхо его словно и не слышал: он был намного сильнее, так что с особой легкостью нес свою ношу к машине. Там его лисенка уже ожидал сюрприз, потому что такой исход, в общем-то, альфа предвидел. Знал, что так просто ему не сдадутся и будут биться до последнего. Минхо распахивает заднюю дверь Camaro и безжалостно заталкивает Джисона внутрь. Хан тут же пытается рвануться обратно, выкатиться наружу, но альфа действует пугающе быстро, несмотря на то, что его движения кажутся немного тяжелыми. Металл звякает в полумраке салона, те самые наручники из клуба, которые Минхо прихватил с собой. Один щелчок — и холодное стальное кольцо стягивает запястье Джисона, второй — и другая половина наручников фиксируется на прочной потолочной ручке над дверью. — Эй! Ты что творишь, придурочный?! Отпусти меня! Сними это немедленно! — Джисон взрывается криком, его голос срывается от ярости и подступающей паники. Он дергает руку со всей силы, но настоящая сталь даже не поддается, лишь больно впивается в кожу. Он не сможет не то что сбежать — даже перелезть на переднее сиденье, чтобы помешать Минхо, теперь физически невозможно. Минхо ничего не отвечает. Он бросает на омегу тяжелый, абсолютно дикий взгляд, с силой захлопывает заднюю дверь и тут же садится за руль. Мощный движок Camaro взрывается оглушительным рыком, и машина срывается с места, вдавливая Джисона в сиденье. — Конченый псих! Открой ебаную дверь, я кому сказал! — Хан матерится на чем свет стоит, сыплет проклятиями, бьет свободной рукой по кожаной обшивке и до крови растирает пристегнутое запястье, пытаясь вырвать его из ловушки. Из горла вырываются хриплые, злые крики, но за этим яростным фасадом скрывается искренний, сковывающий внутренности ужас. Джисон напуган. Сердце бьется где-то в горле, дыхание перехватывает. В салоне машины слишком отчетливо, сильно пахнет дорогим виски, коньяком и агрессивными, пьяными альфа-феромонами. Минхо абсолютно точно не в себе, невменяем. От этого запаха Джисона начинает мутить. Этот человек сейчас руководствуется какими-то темными, животными инстинктами, и Хан понятия не имеет, куда его везут и что с ним собираются сделать. Всю дорогу, пока они едут, Джисон не сдается ни на секунду. Он продолжает кричать, сыпать проклятиями и исходить бешеной злостью, переходя на откровенные угрозы. Хан в ярости вспоминает и своего отца-генерала, и полковника Кима, обещая, что Минхо за это живьем закопают, что ему конец, что его сотрут в порошок. Он выплескивает всё, что только может вспомнить, все самые страшные последствия, которые знает, говорит безостановочно, захлебываясь собственными словами — лишь бы заглушить этот панический страх внутри. Но как только Camaro резко останавливается, Джисон мгновенно притихает. В салоне воцаряется мертвая тишина. Омега замирает, как мышка, тяжело и прерывисто дыша. Сердце делает кульбит и падает куда-то в пятки. Он понятия не имеет, где они находятся и что его ждет дальше. Когда Минхо глушит мотор и выбирается с переднего сиденья на улицу, Джисон весь сжимается от ужаса. Он испуганно вжимается спиной в кожаное сиденье, надеясь стать невидимым. Теперь он больше всего на свете не хочет выходить наружу. Задняя дверь широко распахивается. Минхо молча тянется внутрь, жестко перехватывает его руку и одним быстрым движением расстегивает наручники. Освободившись, Джисон тут же начинает отчаянно брыкаться, пытаясь отбиться от альфы ногами, но Ли действует напролом. Он легко подавляет это сопротивление, снова перехватывает омегу под коленями и как мешок закидывает себе на плечо. Джисон опять взрывается криком, колотит кулаками по его широкой спине, пока они идут по абсолютно пустой подземной парковке пентхауса. Его затаскивают в лифт, и там Хан продолжает биться, но Минхо лишь сильнее сжимает его в своих руках, фиксируя грубее. То, с какой непреклонной, пугающей силой альфа удерживает его, даже не позволяя нормально дернуться, доводит Джисона до трясучки. Он чувствует себя абсолютно беспомощным. Лифт стремительно взлетает вверх, но Хан даже не понимает, на какой этаж они поднимаются — из-за постоянной тряски, криков и паники он ничего не способен осознать. Рассудок просто отказывается фиксировать детали. Пронзительно звучит электронный щелчок замка, к которому приложили карточку. Тяжелая дверь открывается, и Минхо буквально вталкивает Джисона внутрь. Хан не удерживается на ногах и падает пятой точкой на холодный пол. В просторной прихожей царит полумрак, едва разбавляемый панорамными окнами где-то в глубине квартиры. Перепуганный омега тут же, судорожно подбирая под себя ноги, подскакивает со своего места. Он встает в оборонительную позу, выставив руки перед собой. Если Джисону придется биться, дабы защитить свою честь, то он все силы приложит, но не позволит осквернить себя. Минхо хищной, кошачьей походкой идет на Джисона. Лисичка испуганно хлопает ресничками, пятится, пока альфа, резко перехватив его за талию, не прижимает к ближайшей стене. Лопатки больно стукаются, и омега громко выдыхает от неожиданности. Ему в плечо тут же упирается чужой лоб. Альфу слегка шатает, он сжимает нежные бока пальцами, пока, прикрыв веки, игриво бодается лбом. Хан так и стоит, замерев и задержав дыхание. Конец? Он его сейчас… Это всё? Больше, получается, не будет детских беззаботных похождений? Небеса рухнут на него, придавят его к земле. Страшно подумать, как Джисон потом собирать себя будет. Сможет ли он вообще пережить подобное?… Минхо успокаивающе поглаживает талию, стирает собственные следы — знает, что там уже явно покраснело от его пальцев. — Не надо… — тихо, едва слышно шепчет Джисон, который уже бесконтрольно дрожит всем телом. От альфы очень сильно разит алкоголем: Хан недостаточно хорошо знает Минхо, чтобы прямо сейчас ударить его, пока тот такой притихший и ласковый. Что, если попыткой защититься он лишь сильнее раззадорит зверя? Но разве может он… просто стоять? Ничего не пытаться сделать? Это признак послушания, будто он согласен. Но это не так! Его натурально трясет от страха! — Мой лисенок, — хрипит Минхо, чуть отстранившись. — Ты меня так мучаешь. Джисон смотрит в глаза напротив — с безумным блеском, пьяные, черные. Смотрящие на него не то с голодом, не то с болью. Альфа медленно, не отрывая взгляда, опускается перед Ханом на колени. Он окольцовывает его талию руками и прижимается лбом к горячему, плоскому омежьему животу. Там у Джисона пугливо всё сжимается, мелко пульсирует. Он приоткрывает рот, чтобы жадно глотнуть недостающего кислорода. — Не смотри на него так… — Минхо едва слышно, но застывший Джисон различает лишь собственное бешеное сердцебиение и чужой шепот. Даже если бы он захотел, он не смог бы пропустить мимо ушей ни одного слова. Но он не понимает, о чем или о ком говорит альфа. Его слова, как обычно, неясны, являются чистой тайной для омеги. Он боится заговорить. Пока с ним не обходятся грубо, лучше молча терпеть. — Слышишь меня? — Снизу вверх на него глядят с уязвимостью — пораженные, павшие на колени. Минхо признает собственное поражение: он ничего не может сделать Джисону, потому что не готов видеть на его лице боль. Ему срывает крышу, но руки его крепко связаны. Он себе лишнего и под дулом пистолета не позволит. — Не смотри на него. — О чем ты? — всё же спрашивает Хан, не умеющий держать язык за зубами. Он сразу жалеет, что заговорил, потому что в следующую секунду Минхо слегка прикусывает участок кожи под футболкой. Ткань намокает от влажного языка альфы и немного холодит, заставляя Джисона всего покрыться мурашками. — Так преданно и с надеждой на большее. — Я не понимаю, — Джисон сильнее вжимается спиной в стену, до боли. В полумраке чужой квартиры он как добыча, которую загнали в угол. Он беспомощен. Даже если очень сильно постарается, его навряд ли что-либо спасет. — Не трогай, пожалуйста… Я никому не скажу. Молча вернусь обратно, ни разу вспомнить не посмею… Минхо издает тихий смешок, щекой гладит втянутый живот — как кот ластится, остается лишь влюбленно замурлыкать. — Смотри на меня, я тебе себя без остатка отдаю. Забирай всего, зачем тебе другой? — Это ведь не так работает… Чувства по щелчку пальцев не исчезают, как бы сильно мы этого ни желали. Джисон бы очень хотел, потому что его чувства не нужны Сынмину. Он из-за них дружбы многолетней чуть не лишился. — Ни на кого больше не смотри так, — всё о своем гнет Ли, продолжая сжимать руками дрожащего парня. — Если не на меня, то ни на кого. Я не просто злюсь, ты ведь понимаешь? У меня тормоза отказывают, я из себя выхожу, не ручаюсь за последствия. Не хочу тебя пугать. Ты же видишь, каких усилий мне стоит сдерживаться. Но я клянусь, слово даю — никогда тебя не обижу, против воли твоей не пойду. Он берет джисонову руку, запястье которой сильно покраснело и покрылось небольшой корочкой от стали, впившейся в нежную кожу. Минхо целует, аккуратно прикасаясь губами. Молча прощения просит. — Ты против моей воли притащил меня сюда, — говорит Джисон, сглотнув, — удерживаешь меня… Не давай обещаний, которые не собираешься сдерживать. — Если бы ты только знал, сколько ужасных мыслей посещают мой воспаленный мозг, лисенок. Ты бы облегченно выдохнул тому, что я сделал сейчас. Одно, самое незначительное из многого. — Ты пугаешь меня. — Не бойся, я держу себя крепко. — Но и меня ты держишь… Крепко. — Что я могу? Посмотри, я на коленях перед тобой. Я тебе сердце, из груди вырвав, в руки отдаю. Прошу тебя шанс мне дать. Прошу тебя на меня смотреть. Что мне еще сделать? Подарков ты не хочешь, они тебе не нужны. При встрече иголки выпускаешь, о другом мне говоришь. Никак не подобраться к тебе. Только вот насильно и могу, приковав наручниками, в машину закинуть и привезти к себе. Знаю, что неправильно. Знаю, что не должен был. Но не могу иначе! Ты мне нужен… — Неправильно… — только с этим соглашается Джисон. Запускает пальцы в чужие волосы, заставляя приподнять голову и взглянуть на себя. — Ты не понимаешь, о чем говоришь… Ты просишь меня о невозможном. Ты с чувствами моими играешь… Я не могу сделать то, что ты хочешь, просто потому, что тебе это нужно… Это перебор. Ты перебарщиваешь, Ли Минхо. — Я со своей выдержкой играю, а не с чувствами твоими, — хрипит в ответ альфа. — Клянусь себе, что не сделаю ничего лишнего, но стоит тебе только глянуть на другого или, не дай бог, заговорить, как вся моя хваленая стойкость летит к чертям. Никакого самообладания я не умею сохранять, пока твои глаза светятся, когда ты смотришь на другого. Я сам с собой играюсь. — Хён, — Джисон, мягко потянув за волосы, чуть отодвигает голову Минхо от своего живота, — вставай. Хватит, молю тебя… Отвези меня обратно, мой друг будет волноваться… — Друг? Ты разве не Ким Сынмину свое сердце отдал? Не он разве твой возлюбленный? — Минхо смотрит снизу вверх. Он всё еще находится на коленях, но будто даже так доминирует. Даже так стоит выше, сильнее омеги, вселяет в него страх своим изменившимся, грубым тоном. Стоит только заговорить о другом… — Он, — шепчут ему в ответ, — я не скрываю. Я не буду бояться говорить о своих чувствах, даже если тебе это не нравится. — Ты с огнем играешь, — в полутьме сверкают клыки, когда альфа демонстративно скалится. — Не тем тоном ты мне об этом сообщаешь, лисичка. Джисон старается отцепить от себя руки альфы, снова начинает брыкаться. Минхо приходится подняться, чтобы сильнее вжать паренька в стену. Он перехватывает обе руки омеги одной своей и поднимает над его головой. Носом ведет по щеке, спускается к подбородку. На дрожь в чужом теле он больше внимания не обращает. — Не надо. Ты ведь понимаешь, что я лишь сильнее возненавижу тебя… — Я всегда своего добивался, — Минхо жадно вдыхает запах Джисона: сладкий, тягучий медовый аромат, который сейчас густо перекрыт горечью страха. — Пусти… — Если увижу вас еще хоть раз обжимающихся, — Минхо кривит губы, — я его изобью прямо на твоих глазах. Я ему руки переломаю, чтобы он больше не смог прикоснуться к тебе. Джисон округляет глаза, поражаясь чужому настроению, которое из уязвимо-игривого в секунду превратилось в жестоко-угрожающее. Омега хмурит брови. — Ты не посмеешь! Мы с ним с самого детства дружим, он самый близкий мне человек! Обниматься — это нормально, в этом нет ничего такого! — Джисон и сам не понимает, почему вообще оправдывается перед ним. — Я тебя предупредил. В этой вселенной, пока в ней есть я, ты всегда будешь лишь для меня. — Ты сумасшедший… — Я по тебе с ума схожу, признаюсь. — Отвези меня обратно! — Ты уже не боишься? Снова смелости откуда-то понабрался? Не провоцируй меня, — пьяно выдыхает ему в лицо альфа. — Я, может, и не могу ничего тебе сделать, но других просто размажу. Я им жизни не дам. Запомни это, вбей в свою красивую голову. — Сын полковника Кима — не абы кто, он будущий военный. Не лезь к нему, если жизнь дорога! — А я преступник, — усмехается Минхо. — Все изощренные и ужасные способы знаю, как от человека избавиться, чтобы его никто и никогда не нашел. А еще я старше и уж точно намного хитрее. Думаешь, я с очередным мальчишкой справиться не сумею? Не смеши меня. — Скажи, что ты шутишь… Ты ведь несерьезно? — жалобно спрашивает Джисон, сведя брови. — Ли Минхо, скажи сейчас же! — Что именно, лисичка? Раз уж Ли Джу Вон, как считает твой отец, преступник, то разве не очевидно, что и его сын тоже? Я на многое способен, тебе обо всем лучше и не знать. — Почему я? Почему ты прицепился именно ко мне… — Потому что ты дерзкий и очень красивый. Ты отказываешь мне, чем только подстегиваешь мой интерес. Ты меня заживо сжигаешь. Я по тебе так страдаю, что уже себя не контролирую. Альфа не сдерживается и мажет языком по шее Хана, пробуя на вкус, давясь этой сладостью, вот только никак не может насытиться. Ему всегда будет мало. Омега пытается увернуться от влажного языка, но не может сдвинуться ни на миллиметр. Он готов расплакаться от бессилия, от собственной никчемности. Видимо, все же не удастся ему сохранить свою честь этой ночью… Видимо, все же сделают с ним худшее, что можно только сделать с омегой… Но Минхо сам отстраняется. Понимает: если продолжит, то никакие мольбы остановиться его уже не сдержат. Альфа, попробовав Джисона на вкус, готов зайти очень далеко, но его боятся, его принимать не хотят. Он запугал парня, вместо любви и светлых чувств поселив в нем лишь ужас. — Останься этой ночью здесь, — хрипло просит Минхо. — Я обещаю, к тебе в комнату даже не сунусь. Хочешь — запрись. Только не езжай обратно… К нему. — Нет… Я не хочу… Не принуждай. — Пожалуйста, всего одну ночь. Я ничего тебе не сделаю. — Я не верю тебе… Ты говоришь одно, а потом делаешь другое… Ты неадекватный! Ты… Джисона снова перекидывают через плечо. В этот раз он молча сдувается, терпеливо висит и не смеет даже шелохнуться. Страшно… Глаза наполняются слезами, которые больше невозможно сдерживать. Минхо ногой толкает дверь в свою спальню, аккуратно опускает омегу на огромную кровать и присаживается перед ним на корточки, заглядывая снизу вверх в мокрые глаза. — Не плачь. Мой маленький, пугливый лисенок… — тыльной стороной ладони Минхо бережно вытирает его щеки. — Успокойся, дыши… Я сейчас встану и выйду из этой комнаты. Ложись спать, ничего не бойся. Утром я отвезу тебя обратно. Клянусь, я сюда больше не сунусь. Слово тебе даю. Ты можешь не верить мне, но сейчас я честен с тобой. И в подтверждение своим словам Ли и вправду поднимается и выходит из комнаты. Джисон прижимает руку к груди, где бешено продолжает колотиться сердце. Слезы всё еще застилают глаза. Ему не остается ничего другого, как послушно забраться в постель, натянуть одеяло до самого подбородка и зажмуриться до появления красных точек перед глазами. Сможет ли он уснуть? Точно нет… Нельзя верить Минхо… Он точно что-то задумал, просто пытается заговорить Джисону зубы, успокаивая его пустыми обещаниями. Если омега и попытается сбежать, то в первую очередь ему придется перешагнуть через дверь этой комнаты. О главной двери пентхауса он сейчас даже не думает — все его мысли сосредоточены на самой спальне, в которой он заперт. В любом случае, за порогом его точно ожидает непредсказуемый Минхо. А если Хан снова попадет к нему в руки, то придется как-то бороться. Но судя по состоянию альфы: абсолютно неконтролируемому, пьяному, невменяемому, — всем его предупреждениям явно есть предел. Терпение Ли просто лопнет. Джисон до ужаса боится этого, как боится и оставаться с ним в одном пространстве один на один. В конце концов, если с ним произойдет то худшее, о чем он думает, он больше никогда не сможет посмотреть Сынмину в глаза. О других он даже не думает. Для него это станет концом света, концом всей жизни. Именно поэтому Джисон решает остаться в постели. Он знает, что Сынмин будет волноваться. Что он подумает? Куда делся Джисон, почему так внезапно исчез? Подумает ли он, что в этом есть его вина? Что, если решит, будто это из-за того, что чувства Хана все еще душат его и мешают их дружбе… Думая об этом, размышляя и переваривая в голове всё случившееся, Хан сам не замечает, как от ментального истощения проваливается в крепкий, глубокий сон. На часах пять часов утра. Он засыпает неизвестно где, в постели альфы, который помешан на нем и спит так сладко, что любой бы позавидовал такой беспечности.