Честь имею (тебя любить)

Отстойный понедельник. К огромному сожалению, грёбаную школу никто не отменял. Поэтому, как бы сильно Джисон ни хотел выходить в свет, с кем-либо видеться и разговаривать, ему всё же приходится заставить себя собраться и с личным водителем отца отправиться на учёбу. Сначала Хан подумывает замазать синяк на щеке, который некрасиво расцвёл — кожа у омеги нежная, травмируется быстро. Но потом решает, что ему плевать. Плевать, кто и что подумает, Джисон не обязан ни перед кем оправдываться. Упал, ударился. Кому какое дело? В нём от слова «совсем» не осталось желания тратить свою энергию. Ему нужно восстановиться, слишком много переживаний за последние два дня. В груди до сих пор огромного размера дыра. Сквозь неё продувает. Холодно. Сначала была боль, злость и неверие, затем насильственное принятие, а теперь — апатия, пустота. Ощущение, что им воспользовались, а затем вытерли ноги. Хотя им не пользовались. Как раз таки этого и не случилось, но отчего тогда таким грязным и униженным себя чувствует омега? Джисон и раньше отсаживался от Сынмина, как и тот от него, когда между ними происходили небольшие ссоры, недопонимания, недомолвки. Они могли обижаться, не разговаривать друг с другом. За их ссорами и примирениями всегда наблюдали все: Джисон не из тех, кто будет скрываться и стесняться собственных эмоций, и если лавина накрыла его при окружающих, значит садитесь поудобнее, сейчас всех придавит. Вот и теперь, первое, что увидел класс, — это как сын генерала, обиженно нахохлившись, прошёл мимо своего глубоко обожаемого друга, даже не взглянув в его сторону. Сынмин за партой остался один: альфа выглядел слегка растерянным и, о, удивительно, очень виноватым. Вот это уже действительно редкость. Обычно ошибается Хан, а полковничек разбирается и решает его проблемы. Надо же, какие, оказывается, неправильные выводы можно сделать, исходя лишь из того, что вам показывают. Виноватым себя чувствует как раз таки Джисон. Полез со своими ненужными чувствами, пытался добиться взаимности едва ли не насильно. Его отвергли, а он пуще прежнего завёлся. Кто ж его просил всё портить? Сам виноват. Нечего на Сынмина вину скидывать. Он разве несёт ответственность за чувства Хана? Нет, конечно. Это то же самое, что и винить его в том, что он родился. В том, что он есть. Одноклассники переглядывались, косились то на застывшего за их привычной партой Ким Сынмина, то на Джисона, который демонстративно устроился в самом конце кабинета, уткнувшись лбом в сложенные на столе руки. Капюшон толстовки скрывал его лицо от любопытных глаз. Ким сидел идеально прямо, уставившись на чистую тетрадь перед собой, но его растерянность выдавали слишком резко сжатые в замок пальцы. Для всех вокруг это выглядело как очередная подростковая драма, где Хан Джисон опять закатил истерику на пустом месте, а правильный Ким Сынмин теперь вынужден терпеть его капризы. Никто в этом кабинете не знал и не мог знать, что этот «каприз» стоил Джисону всего, что у него было. Омега сильнее зажмурился под защитой плотной ткани капюшона. Ему хотелось, чтобы Ким перестал так выглядеть. Перестал демонстрировать эту свою дурацкую, фальшивую вину, из-за которой Джисон чувствовал себя ещё большим ничтожеством. Сынмин ни в чём не виноват. Он просто честно сказал, что не любит его так, как хочется Хану. Он просто защищал их общую историю. Это Джисон всё разрушил своими руками, переступил черту и заставил их обоих задыхаться в этой неловкости. Заставил Сынмина смотреть на него с жалостью. А жалость — это последнее, что Джисон хотел видеть в этих глазах. Звонка с урока Хан с трудом дожидается: сидит весь как на иголках, изводится, хочет поскорее выскочить из класса и больше ни с кем не видеться. Так и происходит — со звонком он резко сгребает все учебные принадлежности в рюкзак и вылетает в коридор, едва не снеся кого-то в дверях. От пережитого стресса Джисона рвёт в ближайшем туалете. Такое с ним впервые, когда его настолько сильно выбивает что-то из колеи. Он долго умывается холодной водой, а затем рассматривает своё измученное лицо в отражении. Оттуда на него смотрит всё тот же Хан Джисон, только с небольшими синяками под глазами от бессонной ночи и разбитой губой. Его щёка немного припухла и покраснела от пощёчины. Джисон смахивает с ресниц непрошеные слёзы и пытается хоть немного, благодаря дыхательному упражнению, взять себя в руки. Школа продолжает жить своей жизнью. Если кому и есть дело до того, что происходит с сыночком генерала, то это лишь для того, чтобы пустить грязные сплетни, вовсе не от переживаний за него. Хан выбирается в школьный двор. Там есть излюбленная лавочка, на которой обычно они с Сынмином обедали или обсуждали какие-то незначительные темы, касающиеся уроков. Никогда ничего серьёзного. А сейчас... Сейчас Джисон с самым что ни на есть серьёзным видом, уткнувшись в телефон, делает вид, что безумно сильно увлечён с кем-то общением. На деле его мысли очень далеки. Ему пишет Бомгю, спрашивает, почему он избегает его, ведь тот видел Джисона всего минут пять назад в коридоре. Омега врёт о плохом самочувствии. Парень настолько увлечён созданием вида сильной заинтересованности в переписке, что и вправду не замечает, как к нему кто-то подсаживается. Повернув голову, он встречает встревоженный взгляд Бомгю, который так же, как и Джисон сам, держит в руках телефон с их открытым мессенджером. От его, как всегда некстати, вездесущего внимательного взгляда не ускользает ничего. Чхве проходится сначала по опухшим глазам, затем спускается на припухшую щёку, а оттуда скользит к разбитой губе. Там и останавливается. — Тебя кто-то ударил? — и как же правильно он формулирует вопрос, сразу так, прямо в лоб. Джисон даже на секундочку теряется, а потом возмущённо складывает руки на груди. — Кто посмеет ударить сына генерала? — отвечает вопросом на вопрос, нахмурив свои красивые брови. Кроме самого генерала, очевидно. — Я не знаю, но разве это… — Бомгю хочет прикоснуться пальцами к губам Джисона, но тот уворачивается, резко отвернув голову в сторону. — Это похоже на то, что тебя кто-то ударил, — уже тише и неуверенно договаривает Чхве. — Не говори ерунды, — Джисон искривляет губы в презрении, — я просто упал и ударился. Думай хоть немного головой, Бомгю, кто, по-твоему, настолько сильно осмелел? — Не злись, бельчонок, я просто пытаюсь понять, что с тобой произошло, ведь ещё вчера ты был в полном порядке, когда уезжал из клуба. Мне не нравится видеть увечья на твоём красивом лице, — альфа наклоняется к Джисону ближе, ворует его воздух, нагло вторгается в личное пространство, пытаясь сломать стены, что омега возвёл вокруг себя. И Хана это настолько сильно злит, что тот подскакивает на ноги, совсем по-детски топнув ногой. — Если видишь, что я без настроения, то не подходи ко мне! Я же сказал, что неважно себя чувствую, чего ты липнешь ко мне? Удивлённый альфа вскидывает руки в знак того, что сдаётся. От будущей потасовки, которую Хан собирается устроить Бомгю, его спасает подошедший к ним Чонгук. Омега немного мнётся, заметив возбуждённое состояние Джисона, встревоженно вглядывается в его лицо, а затем, всё же набравшись смелости, произносит: — Хён, — обращение к Хану отчего-то смешит, потому что от силы Джисон старше Чонгука на год, — можно с тобой поговорить? Джисон окидывает омегу слегка усталым взглядом, но всё же в согласии кивает, лишь бы поскорее избавиться от общества своего надоедливого парня. — Отойдем? — робко спрашивает Чонгук, скосив взгляд в сторону Чхве. Джисон не отвечает, вместо этого хватает Чона под руку и вместе с ним возвращается в школу. Он игнорирует вышедшего в коридор Сынмина, проходит мимо него, расправив плечи и вздёрнув нос. — Так о чём ты хотел со мной поговорить? — Ты поссорился с полковником? — удивлённо спрашивает Чонгук. Омега никогда не умел держать язык за зубами, скрывать своё любопытство — очень сложное испытание для него, что-то невозможное. — Об этом? — Джисон закатывает глаза. — Нет! — встревоженно вскинув палец, почти кричит Чонгук. — Не об этом... Просто ты только что в открытую проигнорировал взгляд своего самого близкого друга, это не укроется ни от кого. — О чём ты хотел поговорить, Чонгук? — Да, точно, — омега вытягивает вперёд свою руку, — хочу забиться, как и ты! — Не кричи ты так, — Джисон приставляет палец к губам Чонгука, — чего ты такой громкий? Хочешь, чтобы все об этом узнали? А если до брата твоего дойдет? Он же, ты говорил, против. — Извини, ты прав, — виновато шепчет Чон. — Ну так что? Ты говорил, что я могу обратиться к тебе, если решусь… Джисон мысленно отвешивает себе подзатыльник. Язык его — враг его. Стоило по глупости, в порыве хвастовства, сказать Чонгуку про татуировку и хорошего проверенного мастера, как теперь эта проблема бумерангом прилетела обратно. И ладно бы в любой другой день, но точно не сегодня, когда у Джисона внутри всё завязано в тугой, кровоточащий узел. — Ну нет, давай не сейчас, я не в лучшем состоянии, — сказал Джисон, устало потирая переносицу, — но я обещаю с тобой сходить позже. — Хе-е-н, я два дня нормально не спал, никак не мог решиться, и вот теперь, когда я наконец осмелился на такой рискованный шаг, ты говоришь мне: «давай позже». Пожалуйста, не отказывай мне, я больше не отважусь. — Взмолился Чонгук, состроив щенячий взгляд. Если бы у него был хвост, он бы ещё им повилял. Джисон вдруг понял, что и сам не против немного развеяться, тем более ему нравится процесс создания татуировки. — Хорошо, я поговорю с мастером и договорюсь о встрече, после уроков встретимся у ворот школы, надеюсь, ты не передумаешь. — Немного замявшись, наконец ответил Джисон, чем вызвал в глазах Чонгука целую бурю эмоций, на дне чёрных радужек плескалось ликование, триумф, победа. — Спасибо! — Чонгук запрыгнул ему на шею, обнимая, и повис как обезьяна. Хан от такой наглости подавился и чуть не свалился на пол вместе с Чонгуком. — Эй, вообще-то ты тяжёлый! — прохрипел он. — Я просто очень счастлив. Прости ещё раз, увидимся после уроков, — сказав это, омега отцепился и, всё ещё широко улыбаясь, махнул напоследок и скрылся за поворотом. Ещё парочка встреч с этим парнем, и вся его социальная батарейка будет на дне. Чонгук очень гиперактивный, как надоедливые дети, которые липнут и задают миллион вопросов, где через полчаса разговора чувствуешь себя как выжатый лимон. Раньше (два дня назад) и Джисон был таким. И это так странно, когда твоё состояние или твоё настроение зависит лишь от одного конкретного человека. Когда у тебя на нём сфокусировано всё внимание: ты говоришь, но заглядываешь ему в рот, чтобы видеть его заинтересованность и одобрение; красиво одеваешься, чтобы впечатлить его; любишь злить, чтобы самые яркие эмоции с его лица считывать лишь на себя. Это так странно — все эти годы таскаться за кем-то, крутя свой мир лишь вокруг него. И так странно вдруг лишиться этого человека, потерять вашу дружбу, оставшись один на один с этими чувствами, которые вместо того, чтобы стихнуть, громко, оглушительно громко вопят изнутри. Эта зависимость, годами прораставшая под кожей, сейчас казалась Джисону ментальной ловушкой, из которой его вышвырнули. Орбита, по которой он двигался всю свою сознательную жизнь, просто исчезла, и теперь его несло в открытый космос, где было чертовски холодно. Джисона отругали родители? Он расскажет об этом Сынмину, будет ждать поддержки, хоть и получит нагоняй ещё и от него. Джисон едет в жаркую страну провести каникулы? Он позовет Сынмина с собой. Ему безопаснее, когда его лучший друг рядом. С ним веселее, с ним намного лучше, чем с кем-либо другим. Джисон купил дорогую, брендовую вещь? Он примерит её и долго будет крутиться перед Сынмином, чтобы выудить из него кучу комплиментов. Друг будет смущён, он ведь серьёзный, он не такой эмоциональный, как Хан, но всё равно с ног до головы оближет омегу красивыми словами. Не из разряда «тебе идёт», а «невероятно, за такую потрясающую рубашку тебя отец на вашей огромной люстре повесит». «Считаешь меня потрясающим?» «Я говорил о рубашке». «Я знаю, что считаешь». Вспоминать это сейчас, было сродни мазохизму. Воспоминания, которые ещё пару дней назад казались самыми тёплыми и уютными в жизни, превратились в острые осколки стекла. Они ранили при каждой попытке мысленно к ним прикоснуться. Весь этот их привычный, годами выверенный флирт, который Хан ошибочно принимал за предвестник чего-то большего, оказался просто выдумкой. Сынмин подыгрывал. Сынмин мягко ворчал, смущался, защищал его перед генералом, терпел все его капризы и бесконечные переодевания, но никогда, никогда не переступал ту невидимую черту, которую сам же для себя наметил. Хан был для него младшим. Капризным, любимым, дорогим, но всего лишь другом. А Джисон, дурак, строил замки на песке. Он искренне верил, что за этим сдержанным «Я говорил о рубашке» скрывается точно такая же лавина чувств, которая каждую ночь сжигала его самого. Он думал, что альфа просто держит субординацию, просто ждет, когда они оба станут старше. Теперь маски были сорваны. Нет никакой лавины. Есть только клоун Хан Джисон, который все это время бредил. ••• Хосок согласился принять нового клиента, хоть сначала и отнекивался, ссылаясь на какие-то неотложные, важные дела. Джисону пришлось включить всё своё обаяние, добавив в голос низких ноток, чтобы альфа хорошенько подумал, от чего отказывается, и, наконец, согласился. С Чонгуком они, как и договаривались, встретились у ворот. Омега был очень взбудоражен, он то и дело нетерпеливо косился на дорогу в ожидании такси, которое они вызвали. Чон грыз ногти, нелепо шутил и громко с этих же шуток смеялся. Он раз пять показал Джисону эскизы татуировок, причём каждый раз разные. Не мог никак определиться. Хан предложил посоветоваться с мастером. — Он точно в этом деле разбирается лучше, просто доверимся ему. Поверь, тебе очень понравится результат, — Джисон ободряюще похлопал Чонгука по плечу, а тот робко улыбнулся в ответ. — И опережая твой вопрос, больно ли будет, скажу, что терпимо. Стиснешь зубы и потерпишь. Красота требует жертв! — Я потерплю! У меня вон, — Чонгук показал прокол брови, — есть уже опыт с иглой. И с этим как-нибудь справлюсь. Главное, потом брату на глаза не попадаться... Вот побои от него уж точно вытерпеть не смогу, там тяжёлый случай... Думаю, он мне кожу живьём сдерёт. — Такой строгий? Сам подростком, что ли, не был? — Хан фыркнул. — Не волнуйся, он-то уж точно не хуже моего отца-генерала. Я вот от своего пока хорошо прячу, и ты сможешь! Главное, делать то, что нравится тебе, а на остальных плевать. Не их ведь тело! И дело, значит, тоже не их. — Хорошо сказано! — согласно закивал Чон, делясь своим хорошим настроением и с Джисоном. У Хана от их шалости аж в душе соловьи запели. Омега обожал нарушать правила, идти наперекор и делать по-своему — это было своего рода терапией от всех душевных смут. За весёлыми разговорами они и не заметили, как таксист, указывая на счётчик, уже ожидал, когда они расплатятся. Ему явно хотелось поскорее избавиться от двух громких, надоедливых омег-подростков, у которых вместо мозгов, как считают взрослые, в голове только вата. Джисон расплатился, поблагодарил водителя, и они с Чонгуком вышли на свежий воздух. Погода стояла хоть немного и пасмурная, но всё равно прекрасная — главное, что не было дождя. Хан немного размял конечности, похрустел затекшей шеей и мягко помял плечи своего нового друга, обсыпая его фразами о том, какой тот молодчина, что решился и не побоялся чужого осуждения. Таких людей Джисон любил, с такими он хотел дружить. Иметь в своём окружении человека, схожего с тобой по духу, — это как найти родственную душу. — Идём, не будем заставлять нашего мастера ждать. Они поднялись по небольшой лесенке и вошли в помещение салона, встретившее Джисона всё тем же сумасводящим запахом парфюма от Yves Saint Laurent. Он словно вернулся в далёкое, беззаботное прошлое, когда его сердце трепетно стучало лишь от мысли, что он наконец исполнит свою давнюю мечту. То время казалось далёким, потому что теперь его сердце будто кто-то сжимал руками — больно, пытаясь сделать так, чтобы оно взорвалось и стекло грязной красной лужицей прямо к ногам. Шторы-висюльки весело зазвенели, встречая новых гостей. Хосок оторвался от ноутбука, в котором что-то рассматривал, и поднял свои лисьи глаза на Хана, что стоял впереди Чонгука, чуть закрывая его собой. Альфа приветливо улыбнулся, склонив голову вбок. Его прирождённая харизма прибивала к месту, ему хотелось заглядывать в рот, лишь бы он продолжал освещать своим существом всё живое и неживое. — Хён, привет, — Джисон сделал небольшой поклон, — я привёл своего друга. Хан повернулся к Чонгуку, чтобы позволить ему выйти вперёд, но тот, округлив глаза и замерев столбом, буквально прирос к месту. Омега не отрываясь смотрел прямо на Хосока, а потом грустно вздохнул, поджав губы. — Ты чего, Чонгук? — непонимающе спросил Джисон. — Так вот, значит, в каком гараже ты бьешь татуировки, — сквозь изменившийся голос прошипел омега. Он со злющим прищуром обвёл помещение взглядом. — Невероятно. Ты посмотри, как обустроился! — Это и есть твой друг, Джисони? — Хан обернулся обратно к Хосоку, замечая теперь на его лице весь спектр отрицательных эмоций. Первым делом там отразилась усталость, приправленная закатыванием глаз. — Кошмар, — добавил альфа. Чего кошмар-то? Эти двое, как уже Джисон понял, были знакомы, но откуда у них такая неприязнь друг к другу — загадка. — Потрясающий мастер, ну конечно, — Чонгук сложил руки на груди и направился к Хосоку, но затем просто прошёл мимо него и плюхнулся в крутящееся кресло. — Удобно. Ещё и всеми прикольчиками закупился, — омега сканировал его рабочий стол глазами. — Вот ведь... не могу поверить. — Боже, ну зачем ты его сюда притащил? — Хосок покосился на Чонгука. — Кошмарище. — Что происходит? — не выдержал Джисон, нахмурившись. Он чувствовал себя дурачком, когда искренне чего-то не мог понять. — Да, хён, извини, — Чонгук толкнул языком за щеку. — Знакомься, Чон Хосок — мой старший брат, который сдерёт с меня шкуру, если узнает, что я забился. Хан медленно поднял руки к лицу и закрыл ими глаза, его рот сам собой искривился в нервной усмешке. Он потёр веки и неверяще покачал головой. — Вот уж действительно, — сказал Джисон, — кошмарище. ••• Понедельник для Минхо начался не с кофе, а с очередной стопки папок, которую личный секретарь его отца выгрузил на рабочий стол. Последние месяцы Джу Вон словно с цепи сорвался. На Минхо лавиной посыпались бесконечные отчёты, финансовые сметы и договора с подрядчиками, в которых нужно было разбираться досконально, не пропуская ни единой запятой. Отец нагружал его так, будто проверял на прочность, безжалостно наваливая всё новые и новые задачи. Минхо прекрасно понимал, к чему всё идёт: Джу Вон старел и, хоть никогда бы в этом не признался, потихоньку готовил почву, чтобы передать дела и полностью перекинуть управление бизнесом на плечи сына. Вот только делать это «потихоньку» старший Ли не умел: он просто запрягал Минхо по полной программе, не оставляя времени даже на нормальный сон, не то что на личную жизнь. Минхо устало откинулся на спинку кожаного кресла, потирая воспалённые от монитора глаза, и бросил взгляд на телефон. В этот же момент экран мигнул, оповещая о входящем сообщении от Хосока. «Твоя лисичка сегодня будет у меня в салоне. Нарисуется где-то после трёх, приведёт какого-то друга забиваться. Если хочешь посмотреть — подтягивайся». Минхо нахмурился, перечитывая текст. Очень не вовремя, дружище… Перед глазами тут же воскрес образ дерзкого омеги… Паренек явно не умел держать свой острый язычок за зубами, чем только сильнее разогревал интерес альфы. Ему нравились такие сумасшедшие омеги, у которых абсолютно нет тормозов. Даже при отце-генерале лисичка решил сделать татуировку, прекрасная зная, чем это может для него закончиться. А зная Хан Сухо, закончиться чем-то хорошим – это точно не могло. К тому же, прямо под окнами офиса сейчас стоял спортивный внедорожник Хосока. На выходных они знатно повеселились, и Хосок, перебрав с алкоголем, оставил машину у Минхо, уехав домой на такси. Минхо как раз собирался сегодня пригнать её обратно к салону, но планировал сделать это вечером. Что ж, планы резко менялись. Сама судьба подкидывала идеальный предлог. Бросив взгляд на заваленный бумагами стол и мысленно послав к чёрту Джу Вона с его бесконечными отчётами, Минхо поднялся с кресла. Он переоделся в свободную одежду, схватил со стола ключи от машины Хосока и быстрым шагом направился к лифту. Ему до безумия хотелось лично увидеть строптивого Хан Джисона и хоть немного, но урвать из его очаровательных уст парочку нелестных в свой адрес. Из-за дурацких пробок в центре города и внезапного звонка от Джу Вона, который настойчиво требовал отчёта по одной из сделок прямо в процессе поездки, Минхо знатно задержался. Времени ушло гораздо больше, чем он планировал. Минхо припарковал внедорожник Хосока у входа, заглушил мотор и, прихватив ключи, поднялся по лесенке. Шторы-висюльки в дверях снова весело зазвенели, заставляя всех присутствующих обернуться на вошедшего. — Хоби, твои колёса в целости и сохранности внизу, забирай, — с порога произнёс Минхо, крутя на пальце связку ключей, но стоило ему поднять глаза и осмотреть помещение, как слова застряли у него в горле. Альфа в упор уставился на Джисона. Омега оказался к нему ближе всех, поэтому он отчётливо, во всех деталях разглядел его лицо: припухшую, покрасневшую щёку и запёкшуюся корочку на разбитой нижней губе. Внутри у Минхо мгновенно закипела обжигающая злость: взгляд его потемнел, а руки сжались в кулаки. В первую секунду в голове пронеслась абсолютно дикая мысль: это сделал Хосок? Он ведь с Чонгуком сверлили друг друга ненавистными, яростными взглядами. О, точно... Был ещё Чонгук. Какого чёрта? Разве Хосок не скрывал местонахождение своего салона от младшего братишки, у которого шило в жопе? Или... Чонгук и есть тот самый друг Хан Джисона, который решил сделать себе татуировку? Подождите-ка, они что, не знали, к кому едут? Ну, вернее, Джисон-то знал, он ведь уже здесь был, а вот Чонгук… Минхо перевёл тяжёлый, обещающий проблемы взор на друга, едва сдерживаясь, чтобы не схватить того за шиворот и не потребовать объяснений прямо сейчас. Если он прикоснулся к этому омеге, не сдержав своего внутреннего бешеного пса, то Минхо пересчитает Хосоку все его кости. — Так это ты надоумил его, — Чон-старший недобро блеснул своими лисьими глазами, уставившись на Джисона, — этот придурок сам бы никогда не решился. — Чего?! Я сам захотел! — Хотеть ты давно хочешь, а вот решиться никак не мог! Потому что ссышься без зубов остаться, — Хосок замахнулся на Чонгука, который вжался в кресло, но испепеляющего взгляда от своего старшего брата не свёл. Храбрится как может. Минхо уже привык к вечным скандалам этих двоих и знает, как сильно Чон Хосок печётся и заботится о своём младшеньком. Переживает, что тот свернёт не на ту дорогу, начнёт увлекаться запрещёнными веществами, учитывая его вспыльчивый нрав, желание выделиться, попробовать всё, что запрещают, и нарушать правила. Чонгук, вообще-то, идёт по стопам своего старшего брата, но меньше всего на свете Хосок хочет, чтобы тот был хоть чем-то похож на него. — Да, я, — отозвался Хан, проигнорировав прилипший к его лицу взгляд Минхо, — я надоумил. А чего тебе не нравится, хён? Сам говорил, что это красиво. Сам этим занимаешься. А Чонгуку запрещаешь делать то, что он хочет. Как-то несправедливо, не находишь? И голос у него словно сладкий мёд, заливается в уши, заставляя все клеточки обмякнуть, тянуться к нему. Минхо умирает от желания прикоснуться к нему, все его слова, обращённые другому, получить себе. Он хочет его себе. Приручить как дикого зверёныша, чтобы только в его руках всегда находился, только о нём всегда думал, видел лишь одного альфу, желал, рассыпался, умирал от любви к нему. Чтобы лисёнок искал в нём утешения, защиту, чтобы первому рассказывал о своих переживаниях, проблемах. Минхо всё решит, он всех за него перебьёт, он каждого на колени поставит ради него. Только пусть знает, как сильно Ли Минхо хочет быть с ним. Нездоровая хрень. Нездоровые мысли. И нездоровое влечение к омеге, который не просто является школьником, но ещё и сыном главного врага отца. Но Минхо хочет. Он так хочет быть с ним... Рука сама потянулась к его лицу, а палец сам очертил нижнюю губу, вырывая из груди омеги вздох, полный удивления. Джисон резко повернул голову в сторону Минхо, захлопав своими чёрными глазками, ожидая хоть каких-то внятных объяснений его действиям, но альфа точно проглотил язык. Он почувствовал себя ещё более уязвимым, когда пальцы утонули в нежности и мягкости чужих губ. — Кто это сделал? — хрипло, едва слышно сказал Минхо, так и не убрав руку от его лица. Он медленно провёл пальцем по запёкшейся корочке, неосознанно желая забрать всю эту боль себе, сцеловать её, спрятать омегу от всего мира. Зависимость, которую ещё не принимал альфа, внутри него уже прорастала корнями. Джисон отпрянул от чужих пальцев. Все трое смотрели на Минхо как на умалишённого. Он безо всякого стеснения прикасался к омеге, которого толком и не знает. И да, вроде ничего такого, ведь любые другие омеги, с которыми Минхо проводил время, мало волновали его, и узнавать о них больше, чем просто имя и возраст, не было необходимостью. Чаще всего они проводили с ним одну ночь, редко — две. С этим генеральским сыном всё было иначе: за ним хотелось ухаживать, слушать его голос, даже если он чем-то недоволен, и видеть этот убийственный взгляд. Сродни мазохизму. Наглость, с которой Ли ворвался в личное пространство Хана, сбивала с толку. Джисон тяжело дышал, его щёки опалил лихорадочный румянец. Он упрямо вскинул подбородок, тыльной стороной ладони с силой вытирая губы, словно пытаясь избавиться от фантомного ощущения чужого прикосновения. — Ты страх потерял? — процедил Хан, и в его кошачьих глазах вспыхнули опасные искры. — Руки свои при себе держи. — Я лучшее ружье для тебя выбрал, а ты даже защититься не смог? — Минхо усмехнулся, медленно опуская руки в карманы брюк. Его ни капли не задевали эти колючие слова. Наоборот, «дружок» в штанах чертовски не вовремя подал признаки жизни, практически вставая по стойке смирно. Пока Джисон злился и выпускал иголки, он оставался для Минхо самым желанным омегой на свете. — Из него по животным стреляют, вообще-то, — буркнул Джисон, нервно облизав пересохшие губы. — Тот, кто сотворил это с тобой, — и есть настоящее животное, — взгляд Минхо мгновенно потяжелел. — Пуля для него слишком легкий исход. Я бы ему лично руки поотрывал. — Кхм, — Хан натужно откашлялся и неловко покосился на Чонгука, который во все глаза пялился на развернувшуюся сцену. — Я упал просто. И вообще, это не твое дело. Джисон демонстративно отвернулся, надеясь, что пылающие уши не выдадут его с головой. Минхо лишь глубже засунул руки в карманы, чтобы скрыть вполне конкретное, уже тяжело скрываемое «напряжение». И он не собирался позволять лисичке съезжать с темы. Изнутри его сжирала самая настоящая, душная ревность. Кто-то посмел осквернить эту красоту, а омега отмалчивался. Врал в глаза. Защитить его, что ли, пытается? Неужели этот сынок полковника так постарался? От одной только мысли у Минхо до хруста свело челюсть. Он же, вроде как, благородным защитничком его прикидывался. Неужели этот полоумный во время очередной накаленной ссоры посмел поднять на него руку? — Это твой ненаглядный друг постарался? — спросил Минхо обманчиво тихим, елейным голосом. — Сын Ким Намджуна приложил руку? Джисон переменился в лице в ту же секунду. Глаза опасно сузились, а изнутри полыхнуло такой бешеной, ядовитой яростью, что он сделал резкий шаг навстречу альфе, едва не врезаясь грудью в его грудь. — Да как у тебя вообще рот открывается такое говорить? — выплюнул Джисон. — Какое ты право имеешь совать свой нос в мою жизнь и вешать клеймо на моего друга?! Закрой пасть и никогда, слышишь, никогда не смей приплетать сюда Сынмина! Минхо на секунду опешил. Он явно не ожидал такого мощного, ядовитого отпора, и эта заминка на мгновение лишила его слов. Но следом внутри бахнуло нестерпимым гневом. Его до бешенства задело то, с каким остервенением Джисон бросился защищать этого своего Сынмина — с побелевшими костяшками, тяжело дыша, с таким лицом, будто действительно готов был прямо сейчас вцепиться Минхо в глотку или вырвать глаза за одно только упоминание чужого имени. — Эй, хён, полегче на поворотах, — в тишину бесцеремонно вклинился Чонгук. Он примирительно поднял ладони, переводя взгляд с одного на другого, — тебе мало проблем, что ли? Не лезь к нему. ••• Незажившую рану, которую Джисон так тщательно заклеил пластырем, чтобы она наконец перестала кровоточить и ныть, снова безжалостно сдернули, обнажили и вывернули наружу. Подбородок омеги предательски задрожал; он попытался незаметно сглотнуть подступающий всхлип, отчаянно надеясь, что эту дрожь примут за чистую злость. Гнев и вправду затапливал изнутри: Хан сам не ожидал, что при упоминании Ким Сынмина из груди вырвется настолько мощное возмущение. Он ведь наивно полагал, что теперь его сердце закрылось, покрылось толстой коркой льда, сквозь которую ни одна живая эмоция больше не пробьется. Кем возомнил себя этот альфа? Чего прицепился? Уж очень много внимания он уделяет Джисону. Такой явный интерес сложно не заметить, но омегу совершенно не волновали новые знакомства. Это ему было просто-напросто не нужно, а потому чужое влечение следовало срубить на корню, не оставляя ни единого шанса. — Хён, — Хан повернулся к Хосоку, — если ты не хочешь бить тату Чонгуку, то мы поехали. Найдем другого мастера, это не проблема. Он красноречиво указал Чону-младшему на выход. — Стоять, — скомандовал Хосок. — Наглеете, малышня. Я не разрешаю этому малолетнему дебилу забиваться. И пусть только попробует ослушаться меня — неделю будет харкаться кровью. Джисон от такого заявления аж поперхнулся. Что за черти эти альфы? Хосок казался таким добродушным в начале знакомства, а тут, оказывается, такие угрозы в ходу. Хан тут же заслонил собой Чонгука, в любую секунду готовый защищать его от бешенства собственного брата. — Либо ты бьешь татуировку сам, либо мы уходим, — уверенно произнес он, решив проигнорировать тихий смешок со стороны Ли Минхо. Джисон даже не взглянул в его сторону. — Нет, ангел, ты что-то путаешь, если думаешь, что вы двое можете выдвигать мне условия, — Хосок неверяще покачал головой. — Ты-то домой уедешь, а вот мой братишка со мной останется. Представляешь, что его ждет? — Нет, ты нормально объясни: почему на мне тату — это охренеть как красиво, а Чонгуку нельзя? — Мелкий еще. Подрастет, пусть делает что хочет. — А я, значит, не мелкий? — Постарше этого оболтуса будешь. — Ненамного! — Всё, закрыли тему, — грубо отрезал Хосок. — Не делайте мне мозги. — Мы уезжаем, — заявил Хан, хватая Чонгука за руку. — Сами со всем разберемся. — Я вам сейчас уеду! — Соглашайся! — Нет! — Уходим, Чонгук! — Стоять, я сказал! — рыкнул Хосок, но парни его уже не слушали. Джисон на удивление крепко вцепился в пальцы Чонгука и буквально потащил его за собой к дверям. Младший Чон даже не думал сопротивляться, он послушно переставлял ноги, пряча победную, абсолютно наглую усмешку за плечом своего внезапного спасителя. Ситуация абсурдным образом переросла в настоящий побег. — Ты посмотри на них, а? — донесся до них возмущенный, но уже скорее пораженный голос Хосока где-то позади. — Минхо, ты видел? Они реально сваливают! ••• В итоге они победили. Визгливое жужжание тату-машинки эхом разносилось по салону, подтверждая их безоговорочную капитуляцию Хосока. Чонгук уже вовсю восседал на кушетке, подставив мастеру кожу под понравившийся эскиз. Младший буквально светился от счастья: довольный, гордый собой, добившийся своего наперекор всем запретам. Правда, этот фонтан радости приходилось усердно сдерживать, чтобы не звать бурю лишний раз: Чонгук старательно сжимал губы и пытался сохранить независимый вид, но прыгающие в глазах чертики выдавали его с головой. Хосок же работал с таким хмурым и злобным лицом, будто набивал не татуировку родному брату, а смертный приговор заклятому врагу. Он делал это максимально нехотя, показательно швырял расходники и громко выдыхал сквозь зубы, всем своим видом демонстрируя, какое одолжение делает этой «малышне». Джисон сидел чуть поодаль, молча наблюдая за процессом. На его лице читалось явное удовлетворение от выигранной битвы. Минхо был пиздец как восхищен. Его до глубины души поразило, как Джисон взял и на ровном месте прогнул Хосока: упрямого альфу, который вообще никогда ни под кого не подстраивался. Этот колючий омега просто пришел и заставил его капитулировать на своих условиях. Минхо смотрел на то, с каким независимым видом Джисон наблюдает за процессом, и внутри всё жгло от бешеного восторга. Не просто омега. Мечта.