Честь имею (тебя любить)

Утро еще никогда не было таким добрым. Несмотря на жесткую землю, которую даже мягкий матрас спального мешка никак не мог исправить, несмотря на холод, громкое чириканье птиц, гул и разговоры солдат — несмотря ни на что, это утро было самым добрым в жизни Джисона. Он спал в самых теплых, нежных объятиях, спал как младенец и даже выспался. Потягиваясь, он заметил, что Сынмина рядом уже нет: проснулся пораньше и освободил палатку, чтобы не вызывать вопросов у взрослых. Это Джисон ветреный, порой глупый, а друг головой думает, оберегает, от нападков защитить пытается. Негоже омеге ночь с альфой проводить. Пусть раньше они и спали очень часто вместе, но то в детстве было. Сейчас всё иначе. И между ними должно ведь что-то измениться после этой ночи. Лед должен растаять… Они так хорошо этой ночью подходили друг другу, словно место Хана всегда было в руках этого альфы. Как инь и янь. Как вода и тот, кто умирает от жажды. Как небо и земля, которые наконец сошлись на линии горизонта. Джисон перевернулся на спину, раскинув руки в стороны, и уставился в брезентовый потолок палатки. Улыбка сама собой расползалась по лицу, а в груди щемило от какого-то нового, щекочущего чувства. Он еще пару минут полежал, блаженно зажмурившись и вдыхая оставшийся на подушке запах Сынмина, прежде чем заставить себя выбраться наружу. Пора было возвращаться в реальность. Утреннее солнце вовсю слепило глаза, а у костра уже гремели посудой. Сынмин стоял спиной к палатке, держа в руках дымящуюся армейскую кружку и спокойно слушая, как генерал Хан что-то громко объясняет солдатам. Стоило Джисону сделать шаг, как сухая трава под его кроссовком тихо хрустнула. Сынмин обернулся на этот звук. Их взгляды встретились. На лице Джисона невольно расцвела улыбка, которую он решил не подавлять. Они ведь для всех друзья, что в этом такого? Для всех — да, но ведь не для них самих, правда? То, как Ким прижимал его к груди, отогревая в своих руках, было совсем не по-дружески. И это его… Его возбуждение. Всё говорило само за себя. Явный интерес, вспыхнувшие чувства. Больше Сынмин не сможет скрывать это, да и незачем. Джисон его с распростёртыми объятиями примет, сам свое сердце к ногам бросит. Пусть забирает, Хан его целиком и полностью. Вместо ответной улыбки альфа отвел глаза, а затем и вовсе отвернулся. Сделал вид, будто занят. Улыбка так и продолжала украшать лицо омеги, но губы нервно дернулись. Он носом втянул утренний воздух. «Так, возьми себя в руки. Сынмин перед генералом стесняется. Что ему, недвусмысленно пялиться на тебя прямо перед отцом? Он так не умеет, ему нужно наедине. Чтобы только вдвоем. Тогда и признается. Точно. Иначе и быть не может». Джисон совсем по-детски хихикнул в сжатый кулак. Кажется, это начало чего-то нового… Омега так долго ждал, лелеял эту надежду, бережно хранил в своем сердце. Ради Сынмина всё готов делать, только лишь бы заметил, приревновал, чувства свои принял. Открылся, позволил поселиться в себе, завладеть. Джисон не хочет больше ждать, он теперь уверен, что его друг к нему отнюдь не по-дружески относится. Будь внимательнее, Джисон. Присмотрись. Не надумывай. Не заблуждайся. Не отнекивайся от выводов разума. Не иди на поводу сердца, своих чувств. Но поздно, не так ли? Ты уже погряз, принял его заботу за что-то большее. А ведь он всегда заботился. Давно вы не спали вместе, лет примерно семь, а то и все десять. Но ты всё равно не заблуждайся, это ничего не значит. Зачем ты так мечешься, места себе не находишь? Подойти, хочешь? Подойди. А не боишься холода в свой адрес? Ничего ведь не произошло, глупый. Не питай надежд. Не будь дураком. Голос разума внутри кричал, умолял остановиться и трезво посмотреть на вещи, но Джисон упрямо затыкал уши. Потому что по уши. Потому что окрылен этим чувством. Потому что весь... в нем. Никакой тебе усталости, никакой лихорадки, даже на неприятный запах, исходящий от волос, помытых в озере, плевать. Всё без разницы. Он до сердца своего полковника добрался! Он его в руках всю ночь держал! Он его не отпустит. Переполненный счастьем, Джисон не мог усидеть на месте. Он умылся, позавтракал, поотвечал на сухие вопросы генерала и пошел обратно в свою палатку, чтобы переодеться. Решил, что тянуть с разговором не хочет. Не может. Сердце беспокойно. Сынмина нашел лишь после обеда: тот куда-то запропастился. Как выяснилось позже, с солдатами всё же ходил охотиться, ведь вчерашнюю его добычу спугнул омега. Вернулся еще более раздраженный, хоть и с дичью. В сторону Джисона — ни взгляда. Да что же это?! Не выдержав, Хан сам к нему подошел, пока Сынмин смывал с рук кровь. Вода из пластикового бачка тонкими струйками стекала по его длинным пальцам, смывая бурые разводы. Джисон подошел почти вплотную, нарушая все допустимые границы приличия. Он так отчаянно хотел вернуть то ночное тепло, что даже не заметил, как опасно потемнели глаза Сынмина при его приближении. — Сынмин, — негромко позвал Хан, и его голос, вопреки внутреннему ликованию, прозвучал немного жалобно. — Ты весь день меня избегаешь. Что случилось? Я сделал что-то не так? Ким даже не вздрогнул. Он закрыл кран умывальника, сорвал с ветки сухое полотенце и принялся медленно, тщательно вытирать руки, словно Джисона здесь не было. И только когда пальцы стали абсолютно сухими, альфа наконец соизволил поднять на него тяжелый взгляд. В нем не было и капли того смущения, на которое так надеялся омега. Ну вот, о чем я тебе говорил? Ты дурак. — Ничего не случилось, Джисон, — ответил Сынмин. — Ты замерз, я помог тебе согреться. На этом всё, не забивай голову лишним. — Разве я что-то сказал тебе? — ощетинился Джисон. Его сердце болезненно сжалось, но омега упрямо пытался держать лицо. — Я вижу, я не слепой, Джи, — устало вздохнув, произнес Ким. Так, будто Хан какая-то надоедливая букашка, прилипшая к нему. Как будто он ребенок, которому всё нужно объяснять на пальцах. — Не знаю, что ты там себе придумал, Сынмин… — Как ты себя чувствуешь? — Он просто взял и перевел тему. Джисона аж в жар бросило, руки затряслись. Как и, черт возьми, нижняя губа. — Какая тебе разница? Избегал меня с утра, а теперь про здоровье, — выпалил Хан и отвернул голову вбок, чтобы скрыть слезы в глазах. — Я счастливый был просто потому, что у меня сегодня свидание запланировано. Джисон мысленно взмолился: «Спроси. Пожалуйста, просто спроси с кем. Разозлись, потребуй имя, сделай хоть что-нибудь! Не отпускай меня так просто…» У Джисона и вправду было запланировано на сегодня свидание. Его пригласил Бомгю, попросил провести это воскресенье с ним. Но из-за сложившейся ситуации, из-за того, что его сердце так отчаянно, до боли просилось к Сынмину, Хан изначально решил, что никуда не поедет. Он собирался вежливо отказать, придумать сотню причин, потому что все его мысли, весь он сам до последней клеточки принадлежал только одному альфе. Но то, как сейчас поступал с ним Сынмин… Хан ведь бросил эти слова про свидание не просто так. Это была его последняя, самая отчаянная надежда. Безумный, эгоистичный расчет на то, что Ким не выдержит. Джисон до последнего верил, что стоит ему произнести это вслух, и Сынмин сломается, передумает, отбросит свою дурацкую гордость и контроль. Что он сделает шаг навстречу, поймает за руку, заставит остаться. Примет наконец свои чувства, которые так явно душили его прошлой ночью. Джисон продолжал изо всех сил питать себя этими ложными, глупыми иллюзиями. Неужели ошибся? Отпустил. Обычно нотации читал, называл Бомгю придурком, говорил про предостережения, злился, кричал. Обычно интересовался, куда и зачем. Сейчас же… Одним кивком головы крылья Джисона срезал. На месте их остались кровоточащие, глубокие раны. На месте их — ожоги. На месте их — выжженное, черное пепелище, на котором больше ничего и никогда не вырастет. ••• Хрустальный бокал в пальцах Джисона казался приятно прохладным. Омега сделал медленный глоток, позволяя терпкому, глубокому вкусу раскрыться на языке. Это было Château Margaux — роскошное французское вино с едва уловимыми нотками черной смородины и фиалки. Джисон безумно любил его, хотя пить такое дорогое вино изысканных винтажей ему доводилось нечасто, обычно только по особым семейным праздникам. Бомгю, очевидно, решил сегодня поразить его с порога: шикарный столик в глубине полутемного зала, приглушенный джаз, безупречный сервис и бутылка, стоимость которой заставила бы обычного человека округлить глаза. Джисон слегка улыбнулся, глядя на увлеченно говорящего Бомгю. А ведь еще несколько часов назад его едва не трясло. Чтобы вырваться из лагеря, пришлось разыграть перед генералом целое представление. Просить Сынмина довезти его до города после того разговора Джисон не стал бы даже под дулом пистолета — слишком много чести. Гордость и так была растоптана. Поэтому омега просто включил всё свое актерское мастерство, прикинулся смертельно больным, напустил на себя жалобный вид и в итоге разжалобил суровое сердце отца. Хан Сухо лично распорядился, чтобы один из верных солдат выделил машину и отвез парня домой. Сынмина Джисон перед отъездом демонстративно игнорировал, даже не посмотрев в его сторону. Дома он первым же делом залез в душ. Джисон стоял под водой час, яростно смывая с кожи запах костра, грязь и, въевшийся в кожу аромат альфы. Вместе с этой грязью уходила и душная, липкая обида. Потом была уютная болтовня с мамой на кухне за чашкой чая. Джисон окончательно пришел в себя. Он аккуратно уложил волосы, выбрал стильный, подчеркивающий фигуру костюм, нанес на запястья любимый парфюм с ароматом ванили и цитруса и уверенно шагнул за порог, навстречу Бомгю. — …и представляешь, он мне говорит, что эта выставка — лучшее, что случилось с городом за год! — Бомгю весело рассмеялся, жестикулируя аккуратной ладонью. Он выглядел потрясающе: шелковая рубашка, идеальная укладка и этот внимательный, искрящийся взгляд, направленный только на Джисона. — Бельчонок, ты меня вообще слышишь? Или вино настолько хорошее, что я проигрываю этот бой? Джисон тихо хихикнул, отставляя бокал в сторону, и поправил воротник рубашки. Напряжение, державшее его весь день, окончательно отпустило. — Слышу, конечно, — мягко ответил омега, чуть подаваясь вперед и подпирая подбородок ладонью. — Вино отличное, Бомгю, спасибо. Ты угадал на все сто. И история забавная. Расскажи, что там было дальше с этим критиком? Французское вино пилось на удивление легко. Джисон и сам не заметил, как за непринужденной беседой один бокал сменился вторым, а там официант незаметно обновил и третий. На голодный желудок дорогой алкоголь подействовал быстро. Уже к концу ужина Джисон почувствовал, как по телу разлилась расслабляющая тяжесть. В голове приятно шумело, а мир вокруг приобрел яркие оттенки. Хан чувствовал себя легко, весело и… пьяно. Его смех становился громче, движения раскованнее, а на щеках проступил яркий румянец. — Джи, да ты у меня уже совсем хорошенький, — Бомгю тепло улыбнулся, придвигая к нему стакан с чистой водой, но Джисон лишь легко отмахнулся, забавно сморщив нос. — Я не хорошенький, я отличный! Мне так хорошо. Давно не было так легко, честное слово, — Хан приложил прохладные ладони к горящим щекам и весело хихикнул. С координацией уже были лёгкие проблемы, но это его только забавляло. Бомгю, глядя на такого расслабленного, улыбающегося омегу, довольно прищурился. Ему явно нравился этот настрой. Он расплатился по счету, поднялся из-за стола и подошел к Джисону, аккуратно придерживая его за локоть, когда тот слегка покачнулся на месте. — Знаешь что? Веселье только начинается, и ехать домой в таком шикарном настроении — это преступление, — Бомгю заговорщически подмигнул ему, помогая накинуть куртку. — Как насчет того, чтобы продолжить? Я знаю один закрытый клуб неподалеку. Там отличная музыка, шумно, и мы сможем потанцевать. Едем? — В клуб? — Джисон на секунду задумался, его пьяный мозг попытался выдать какое-то предупреждение, но весёлый шум в голове мгновенно его заглушил. Ему хотелось двигаться, хотелось громкой музыки и чтобы этот идеальный, беззаботный вечер не заканчивался. — А поехали! — Вот это мой настрой, — рассмеялся Бомгю, увлекая захмелевшего, весёлого Хана за собой к выходу из ресторана, навстречу ночным огням города. В машине Бомгю Джисона развезло еще сильнее. Он полулежал на пассажирском сиденье, прикрыв глаза и тихонько напевал в такт игравшему в салоне треку, пока за окном мелькали неоновые вывески ночного города. Клуб, куда они приехали, оказался элитным заведением «для своих». Уже на входе Джисона оглушило плотной, вибрирующей волной качественного баса. Приглушенный фиолетово-синий свет, вспышки лазеров, стильно одетая толпа и бьющий в голову запах дорогого алкоголя и дыма от сигарет — всё это закружило Хана в безумном водовороте. Бомгю уверенно вел его за собой сквозь танцпол, придерживая за талию, чтобы захмелевшего омегу не задели чужие локти. — Нам нужно выпить еще по одному коктейлю для разгона! — крикнул Бомгю прямо на ухо Джисону, и усадил его за барную стойку. Джисон лишь весело и согласно закивал, глупо улыбаясь. Ему было чертовски хорошо. Алкоголь полностью отключил тормоза и заблокировал те участки мозга, которые могли бы напомнить ему о холодном полковнике Киме. Бармен быстро соорудил для них два ярких коктейля. Джисон сделал глоток через трубочку. Сладко, вкусно, я вылечу свое разбитое сердце, залив его алкоголем. — Джи, пойдем танцевать! — Бомгю потянул его за руку, как только бокалы опустели. Хан не стал сопротивляться. Они вышли в самую гущу двигающихся в едином ритме тел. Музыка вибрировала прямо в грудной клетке, выбивая из головы последние связные мысли. Джисон двигался плавно, полностью отдаваясь ритму, его каштановые волосы растрепались, а на губах блуждала пьяная, невероятно притягательная улыбка. Бомгю танцевал совсем близко. В какой-то момент, поддавшись общему ритму и атмосфере, он сократил расстояние между ними до минимума. Его ладони уверенно легли на бедра Джисона, притягивая омегу ближе к себе. Чужие ладони на бёдрах ощущались… неправильно. Джисон рванулся назад, судорожно перехватывая запястья Бомгю и практически силой снимая его руки со своего тела. Неприятно. Так не должно быть. — Джи? Что-то не так? — Бомгю удивлённо моргнул, его улыбка слегка увяла, а в глазах проскочило непонимание. Из-за грохочущих басов ему пришлось наклониться ближе, чтобы Хан его услышал. — Я… мне нужно отойти. В туалет, — хрипло крикнул Джисон, едва справляясь с заплетающимся языком. Развернувшись, он даже не стал ждать ответа. Омега пошёл напролом сквозь танцующую толпу, грубо задевая плечами чужие тела. Ему срочно нужен был воздух. Ощущение чужих ладоней на коже будто оставило невидимые ожоги, и Джисону отчаянно хотелось их содрать. Каким бы элитным ни был этот клуб, каким бы дорогим ни было вино и как бы сильно Хан ни пытался доказать самому себе, что он свободен, может проводить время с другим альфой, забыться, вырвать свои чувства — обмануть собственное тело не получилось. Оно намертво, до последней клетки помнило совсем другие, грубые и надёжные руки. Его невзаимная любовь. Его боль. Друг детства, защитник, вечный слушатель, самый близкий человек. Его сердце. Его душа. Как же сильно… Он… Как же ему больно. В кармане брюк настойчиво зажужжал телефон. Джисон вздрогнул, отрывая взгляд от зеркала, и трясущимися пальцами выудил мобильный. На экране, ломая всю реальность напополам, светилось любимое: «Полковник Ким» Сердце сделало сумасшедший кульбит и, кажется, застряло где-то в горле. Джисон судорожно сглотнул, прижал трубку к уху и постарался, чтобы голос прозвучал как можно равнодушнее: — Да? — Джисон, — раздался в трубке низкий голос Ким Сынмина. На заднем плане у него было непривычно тихо — ни шума леса, ни голосов солдат. — Где ты? Нам нужно поговорить. В груди у Хана взорвался настоящий фейерверк, ослепил своей мощностью. Даже уши начали гореть. «Он приехал. Он вернулся ради меня. Одумался», — безумной, ликующей набатом мыслью застучало в висках. Джисон едва сдерживал дурацкую, счастливую улыбку. Ну конечно! Сынмин просто не выдержал. Он промучился, понял, какую глупость совершил утром, испугался, что действительно потеряет Джисона, что тот сейчас на свидании с другим, бросил всё и примчался в город. Чтобы извиниться. Чтобы наконец-то во всем признаться и забрать свои жестокие слова назад. Он осознал свою ошибку! Ты уверен? Прямо таки осознал? Кто из вас двоих ошибался? Ты уж определись. — Да, я… — выдохнул Хан, едва справляясь с дрожью в голосе. — Я в клубе. Знает, что разозлится. И пусть, он заставил сегодня Джисона пострадать… — Скинь геолокацию, я буду через пятнадцать минут, — коротко бросил Сынмин и отключился. Джисон за секунду отправил ему адрес в мессенджере. Пальцы прыгали по экрану от бьющего через край адреналина. Крылья, которые Ким днем так безжалостно срезал, прямо сейчас отрастали заново. Джисон снова был окрылен, снова летел на полной скорости в этот ослепительный, слепой восторг. Он быстро привел в порядок волосы перед зеркалом, расправил плечи и вышел из туалета. Ему было плевать на Бомгю, плевать на всё на свете — его альфа едет к нему. Джисон кое-как объяснился со своим парнем: наплел что-то про срочный приезд отца, про то, что ему нужно немедленно уехать. Альфа расстроился, пытался проводить его до такси, но Хан решительно отмахнулся. Бомгю редко спорит с Джисоном, учитывая своевольный нрав омеги, поэтому и сейчас возникать не стал. Тянулся за поцелуем, но также остался без него. Все не то! Он — не то, что нужно Джисону. Знакомый черный Брабус Ким Сынмина мягко притормозил прямо у входа, мигнув фарами. Джисон, не помня себя от вспыхнувшего внутри счастья, сбежал по ступенькам. Он рванул на себя пассажирскую дверь и запрыгнул в салон, окунаясь в такую родную, привычную атмосферу: тепло, дичайший гул мотора и этот сводящий с ума запах самого хозяина этого авто. — Сынмин! — выдохнул Хан, поворачиваясь к нему всем телом. Ложная утренняя гордость, обиды — всё это было забыто. В его глазах горел тот самый слепой, фанатичный восторг. Его сущность затопила нежность, и не только алкогольное опьянение кружило голову. Сынмин здесь. Он приехал и забрал его из чужих, цепких лап. Джисон прошёлся по его профилю взглядом, заскользил по лицу, остановился на губах и медленно облизался. Джисон знал, чего хочет сам. И знал, на что этот альфа никогда, ни за что не решится первым. Сынмин по умолчанию был таким: немного грубым, капельку отталкивающим, дольку нервным, нерешительным, иногда злым и жестоким. Но он был заботливым. Хоть и как-то… по-своему. Хан потянулся к нему. Ближе. Уткнулся носом в шею. Джисон втянул в себя его терпкий запах. Хочется навсегда его на себе запечатлеть. Чтобы въелся под самую кожу. Мазнул языком, пока его руки начали жить собственной жизнью. Замкнулись на шее Сынмина, потянули его навстречу. Джисон вслепую, как котёнок, клюнул Кима в губы. Хотя внутри разбушевалась самая настоящая буря, снося все рамки дозволенного и недозволенного. Джисон перебрался на колени так и застывшего Сынмина. Сильнее обнял, крепче прижался. Губами снова нашел губы альфы, влажно поцеловал, мокро, абсолютно развязно, почти сразу же вталкивая в его рот свой язык. Ким издал какой-то утробный, животный рык. Его руки сомкнулись на пояснице Джисона, вдавливая его в себя. Поцелуй был отчаянный. Джисон рвался из кожи, его кости дробились внутри. Он весь разрушался и рождался заново. Как птица Феникс. Он горел, а затем восставал из пепла. Когда из горла прямо в рот Сынмина вырвался неконтролируемый стон, а омега весь извёлся, выгибаясь в спине, вжимаясь всё сильнее и сильнее, уже по-настоящему, по-взрослому проезжаясь пахом по возбуждению альфы, его аккуратно попытались остановить. Ким отвернул голову чуть в сторону, сбегая от мокрых поцелуев и опухших губ Джисона. Сынмин тяжело и часто-часто дышал. Жадно. Грудная клетка альфы ходила ходуном, а пальцы, всё ещё крепко сжимающие поясницу Джисона, заметно подрагивали. Хан, оставшись без любимых губ, заторможенно моргнул. Пьяный туман, смешавшийся с чистой эйфорией, не позволял ему отступить. Вместо этого он упрямо подался вперёд, утыкаясь горячим лбом в чужую шею, и прерывисто вздохнул, чувствуя, как под кожей Сынмина бешено бьётся пульс. — Пожалуйста, хватит, — прохрипел Сынмин, убирая свои горячие ладони от тела омеги. — Джи, что ты… творишь? — Сынмин, хватит не мне, — Джисон чуть отстранился, чтобы заглянуть в глаза альфе, которые горели настоящим огнём, — хватит тебе. Сколько можно тянуть, молчать, откладывать. Зачем ходить вокруг да около? Всё ведь и так понятно, как на ладони. Твои чувства прозрачны, я ощутил это ещё вчера, — омега рвано вздохнул, и его пальцы переместились на лицо Кима, ласково очерчивая линию его напряжённой челюсти. — Всё это неправильно, — прошептал Сынмин, — ты всё неправильно понял. Сейчас ты захмелевший, поэтому такой смелый, но на следующий день тебе будет стыдно. Стыдно, потому что всё не так. Я позволил себе лишнего, я не должен был. Я хотел… Вернее, я хочу извиниться перед тобой, — альфа помог Джисону переместиться на соседнее сиденье. — Порой такое случается, Джи, это просто реакция тела. Если бы я смог это проконтролировать, то, наверное, всего этого бы не случилось. Прости меня. Что… Что? Он жалеет? Нет, он в открытую говорит тебе, что не хотел этого. Что ты напридумывал слишком много, лишнее, ненужное. Сам напросился. Сам залез к нему на колени, сам бесстыдно целовал, сам придумал эту великую историю про безумную ревность и тайную любовь. А Ким просто приехал извиниться. Как правильный, благородный полковник, который совершил досадную оплошность ночью в палатке и решил закрыть этот гештальт, чтобы спать спокойно. Жалкий. Жалкий Хан Джисон. — Нет, это ты не понял, — унижаясь до конца, шёпотом, — я давно уже влюблён в тебя. Признание вырывается само, хоть и звучит ещё более жалко, чем сам Джисон. Ненужный со своими идиотскими чувствами. — Ты просто пьян. — Зачем ты повторяешь это? Ты думаешь, я только сегодня осознал свои чувства? Сынмин, я давно, очень давно! Не год назад, не два… Ты настолько слеп? Разуй глаза, очнись уже наконец. — Джисон… Это испортит всё, что между нами есть. Потому что ты мой самый близкий друг, ты мне роднее всех родных, ты мне дорог, я люблю тебя, но не той любовью, которой альфа любит омегу. Другой, более сильной и глубокой. Ты — моя семья. Я не хочу терять тебя. Каждое слово как пощечина. Ким Сынмин только что загнал его в глухую, пожизненную френдзону, запечатал её своей этой правильной «чистой» любовью и свято верил, что спасает их дружбу. Он любил его как брата. Как преданного пса. Как ценную семейную реликвию, которую нужно оберегать от бурь. Но не как омегу. Ему не хотелось сходить с ума от его запаха, не хотелось до хрипа обладать им. — Сынмин, — по щекам скатываются слёзы, собираются на подбородке, и Джисон зло их смахивает пальцами, — мне вот здесь, — он указывает на середину своей груди, где отчаянно бьётся неугомонное сердце, — больно. Так больно, что дышать не могу, — захлёбываясь слезами. — Как я могу быть тебе другом, скажи мне? Мне дыхание спирает рядом с тобой, сердце вскачь пускается, щёки горят, голова не варит. Неужели ты не видишь? Или не хочет видеть. — Ты пьян, — повторяет снова, но в глаза больше не смотрит. Отвечать на чувства не хочет. Не может, ведь у него их нет. — Зачем ты столько пил, Джисон? Генерал вернулся домой, он увидит тебя в таком состоянии и очень сильно разозлится. Представляешь, как тебе влетит? В ушах белый шум. Перед глазами только пелена. Он не слышит Сынмина. Пусть альфа замолчит. Закроет свой рот. Невыносимо. Больно. Больнобольнобольно. — Тебе так удобно… Сваливать всё на моё состояние… Думаешь, я проснусь завтра, и этот разговор выветрится из меня как алкоголь? Ты думаешь, я такой ветреный? Словами, думаешь, разбрасываюсь, да? — И смех, надломленный и горький. — Джи, не ненавидь меня, прошу тебя. Пойми, что я не могу прикасаться к тебе, разрушать нашу многолетнюю дружбу только из-за вспыхнувшей похоти. Это то, что нам нужно? Поддаться соблазну, а потом бояться даже глазами встретиться? Разрушить всё, что было? — Мои чувства для тебя… только секс? Ты думаешь, я говорю тебе о любви, только чтобы мы… — Нет, всё не так, — Сынмин взъерошил свои волосы, устало откинулся на спинку сиденья, — не твои чувства. Я о себе говорю. Как это будет выглядеть со стороны? Ты ластишься, просишь, а я возьму и поддамся. Возьму всё, что ты готов мне отдать. Но это по большей части лишь инстинкт. Я не головой в такие моменты думаю. — Инстинкт… — глухо отозвался Джисон, и изломанная усмешка исказила его припухшие губы. — То есть всё, на что я могу рассчитывать с твоей стороны — это похоть? Чистая физиология? Ты боишься поддаться, потому что для тебя это будет просто трах, после которого тебе станет тошно? Джисон предлагал ему свою душу, свою бесконечную выстраданную любовь, готов был сгореть дотла и отдать себя всего, без остатка. А Сынмин видел в этом лишь грязный соблазн, животную реакцию тела. Сам виноват. — Думаю, на этом всё, Сынмин, — Джисон развёл руками, — я не смогу дружить с тобой. Я не хочу. И притворяться больше не стану. — Омега опустил глаза на свои подрагивающие колени. — Ты не подумай, ты ничего мне не обязан. Насильно мил не будешь. Отвези меня домой, я сегодня очень устал. Джисон отвернул голову к окну, проглотив тяжёлый ком, застрявший у него в горле. — Хочешь, чтобы мы перестали общаться? Даже от слов этих больно. Непрошеные слёзы снова украшают лицо. — Отвези меня домой, — хрипло, с надрывом. Тяжело говорить, когда рыдание рвётся наружу. Тяжело говорить, когда сердце разбивается на миллион осколков, впиваясь изнутри в рёбра. — Тебе нужно немного протрезветь, — Сынмин заводит машину, Брабус оглушительно рычит. — Поехали, немного посидишь у меня, отцу твоему я сам позвоню. — Отвези, — ломано, — меня, — ещё пауза, — домой. — Джисон, — строго произносит альфа, выруливая на оживлённую дорогу, — генерал Хан тебе этого с рук не спустит. — Отвези, блять! Просто отвези меня домой! Какая тебе нахуй разница, что, кто, как со мной поступит? Оставь меня в покое! ••• Тяжёлая дубовая дверь особняка закрылась за спиной Джисона. В холле горело только одно тусклое бра. У него внутри не было света вовсе. Лишь мрак. — И как это понимать, Джисон? — низкий голос генерала заставил омегу вздрогнуть. Хан Сухо стоял у подножия лестницы. На нём были форменные брюки и белая рубашка с расстёгнутым воротом, рукава закатаны до локтей. Он медленно двинулся вперёд. — Отец… — Ты устроил цирк в лагере. Сказал, что плохо себя чувствуешь, заставил моего солдата везти тебя в город, — Сухо остановился в двух шагах от сына, тяжело глядя на него сверху вниз. — Я возвращаюсь домой, рассчитывая, что ты лежишь в постели, а тебя нет. Охрана говорит, что ты уехал почти сразу же. Почему ты мне солгал? Куда ты попёрся? Джисон промолчал, упрямо уставившись в пол. Генерал сделал ещё один шаг и резко повёл носом. Его брови сошлись на переносице, а взгляд стал леденящим. В воздухе прихожей отчётливо пахло алкоголем. — Да от тебя разит за версту, — процедил Сухо. Он протянул руку и грубо, за подбородок, вздёрнул лицо Джисона вверх. — Ты пьян. Обманул меня, чтобы нажраться? Ты хоть понимаешь, как ты меня позоришь?! — Отпусти! — Джисон дернулся, пытаясь вырваться из железной хватки. — Тебя вообще волнуют только твои дела! Вам всем на меня плевать! Сухо резко разжал пальцы на его подбородке и в ту же долю секунды с размаху нанёс сокрушительную пощёчину тяжелой ладонью. Звук удара получился хлёстким и громким. Голову Джисона резко повело в сторону, он не удержался на ногах и отлетел спиной в стену, сползая по ней на паркет. В глазах на мгновение потемнело, а щёку и губу обожгло пульсирующим жаром. Омега заторможенно поднял дрожащую руку, касаясь пальцами уголка рта. Кожа на нижней губе лопнула — на подушечках пальцев осталась горячая, тёмная кровь, которая быстро потекла по подбородку. — Милый, что у вас там… — Мама быстро, насколько могла, сбежала по лестнице вниз и встала перед сыном, огораживая его. — Не надо… Не трогай его. Он же ребёнок, зачем ты его ударил? Боже, Сухо… — Твой сын почувствовал себя взрослым. Посмотри на него, он же пьян! — Генерал сделал шаг назад. — А ты знала, где он? Он рассказывает тебе? Или обманывает так же, как и меня? Я недостаточно строго его воспитывал. Вместо слов, которые он всегда пропускал мимо ушей, нужно было пару раз ударить. Тогда бы стал более покладистым. Всё моя вина, я был слишком мягок. Ничего, перевоспитаю.