Где мои крылья?

А что... Если это Армин меня и заподозрил? Или Эрен после всего, что с ним произошло? Или Хистория? Я все думала, как же так вышло. Три года в академии, полтора года на службе, и вот оно, разоблачение. Дни в темнице тянулись долго, отчаянно долго, и смотреть в пустоту, не думая ни о чем, не удавалось. Я не знала, сколько прошло дней, ведь дневного света тут не было. Окна не нашлось ни в самой камере, ни там, неподалеку от тяжёлой двери. Стоило петлям лишь чуть скрипнуть, тело мое тут же покрывалось мурашками, словно по ему одному ясной команде. Я уже все рассказала, все. О том, с какой целью пришла сюда, о том, что никоим образом не была связана с подосланными в Элдию титанами, о том, что не желала зла никому из местных жителей. Большую часть допроса вела Ханджи... Наверное, потому меня никто не пытал. Я слышала, как ребята переговаривались совсем недавно: – Да уж. Капитан Леви ему все ногти вырвал! И до зубов добрался, – нагонял страху Конни. – И старый дурак все же развязал язык. Бедолага, конечно, но ведь мы на войне против чудовищ. – Бедолага? Ха! Ну надо было начинать трепаться пораньше, – кивала в ответ Саша. – Ногти-то жалко, – она демонстративно сжала и разжала пальцы. Вот и я опасалась, что лишусь своих ногтей. Не то, чтобы они казались мне невероятно привлекательными, просто... Хотелось, чтобы все части тела остались со мной. Я рассказала Ханджи о Марли, о людях за стеной, о том, что элдийцев обманывали все это время. Подобное сложно принять обычному человеку, но не ей, нет. Не Ханджи. Я рассказала ей о том, что пришла с добрыми намерениями, и что знаю, для чего чужакам нужен Эрен. Скорее всего знаю. Я прикусила губу, вспомнив, как горели ее глаза. Эта искра прорезала тьму, вернула мне надежду на будущее. Мой дневник конфисковали, и руководство должно было прочитать все и понять: я не такая уж лгунья. Только меня все не выпускали из камеры. Однажды я слышала, как возле двери Эрвин и Ханджи спорили о том, вру ли я им о Марли. Командор не поверил в существование машин, летающих по небу, Ханджи же не ставила под сомнение мои слова. В глубине души оба давно знали, что за стенами ещё есть разумная жизнь, что кто-то там жаждет их смерти. Оба ведь были мечтателями такими же, как и я. Эрвин, кажется, раньше не питал к моей истории никакого интереса. Даже не смотрел в мою сторону, не запомнил ни имени, ни фамилии, ни лица. Может, однажды... Однажды он удивился тому, что мне вообще удалось выжить. Солдаты куда более умелые и проворные умирали на его глазах толпами, мне же одним только чудом удалось спастись, вылезти из мясорубки. Справедливо ли это? Неважно. Справедливости не существует. «Интересно, что теперь обо мне думают ребята?», – спрашивала я саму себя. Не ясно, рассказывают ли новобранцам всю правду, говорят ли о том, что меня уличили в шпионаже в пользу вражеской страны или врут, что меня отослали на новое задание. От мысли об этом становилось стыдно. Мы ведь сражались бок о бок, вместе прошли через столько ужасов войны... А на их несчастные головы ведь и без того свалилось слишком много предательств. Я на секунду попыталась поставить себя на их место. Несчастные ребята жили себе, не тужили, и вдруг столкнулись с подобным. Сначала они поняли, что Энни – обманщица и убийца, после – что Бертольд и Райнер им враги. А теперь и я. Я. Как после такого вообще верить людям? «Неважно, все стало неважным, понимаешь? Тебя все равно теперь казнят», – пронеслось в мой голове. Эта мысль не давала покоя. Мне не верили до конца, потому большую часть времени оставляли обездвиженной. Боялись, что я превращусь в титана. Я сидела в глубоком старом кресле, руки и ноги мои были привязаны к его подлокотникам и ножкам. На ночь меня перекладывали в кровать, большая милость. Первое время мне завязывали рот кляпом, сейчас перестали... Почему? Если перестали считать меня титаном, почему не дали возможность передвижения? Ради психологического давления? Ответов не находилось. Как я и говорила ранее: я даже не знала, сколько прошло дней. По ощущениям – целая вечность, не меньше полугода. В реальности, пожалуй, дня три-четыре. Меня начинало тошнить от густеющей темноты, от липкого ощущения страха на коже, от корки кислого пота, осевшего на лице. Меня не пускали в душ, только в туалет. Предателям не положен комфорт. – Капитан! – стражник поприветствовал кого-то, и я невольно заерзала на месте. Это Ханджи? – Кто-нибудь уже заходил сегодня? – Леви снова говорил этим скучающим тоном, точно кто-то заставил его сюда прийти, оторвал от куда более важного дела. – Нет, капитан, сегодня никого! Ее только что покормили, вот и все посетители, – с ложечки, если говорить точно. – Чудесно, – ответил Леви, и дверь отворилась. Сердобольная стражница действительно кормила меня лично. Уж не знаю, что пробудило в ее сердце жалость к врагу, но женщина отчего-то не испытывала ко мне лютой злобы. Попади эта несчастная элдийка в тюрьму Марли... Уж не знаю, получила бы она свою дозу заботы или нет. Мои соотечественники не могли похвастаться подобным. Годы, века пропаганды делали свое дело. Марлийцы ненавидели элдийцев всей душой, многие не считали их людьми в полной мере этого слова. Стражник находился наверху, нас разделял целый лестничный пролет, две тонкие двери. Одна сверху, другая – здесь, снизу. Эхо доносило до меня каждое слово, и, возможно, сделано это было специально.  Психологическая атака, вроде того. – Капитан, – произнесла я хрипло, едва на пороге возникла тень, загораживающая скудный свет из коридора. – Хрипишь, – заметил Леви. – Я немного простыла. Тут сыро. – Жаль, – но жалости в его тоне я не услышала. – Ты не спишь, это очень здорово, – Леви остановился напротив меня, и выглядел он по-настоящему уставшим. – Мне доложили, что тебе нездоровится. – Вы пришли убедиться лично? – спросила я также тихо. Он меня ненавидит. Это чувствовалось в тяжёлом взгляде, в сморщенным носу, точно от меня исходил тошнотворный запах. Впрочем, это могло бы быть правдой, ведь мыться мне не позволяли. Я отвела взгляд, не захотела играть в гляделки. Я ведь тоже не питала к капитану Леви особенно нежных чувств. Где-то позади послышалось шуршание. Возможно, вернулась крыса, которую я видела еще вчера днем. Я истошно завопила, и охранник спустился, чтобы спасти меня. Он где-то раздобыл швабру и пытался прибить серую тварь, но та скрылась в какой-то норке. Леви сделал шаг вперёд, навстречу ко мне, и мурашки забегали по моим плечам. Он никогда не приходил сюда один, был только в паре с Эрвином Смитом, отвечал на его вопросы, стоя чуть поодаль. Что ему нужно теперь? – Я уже все рассказала, – произнесла я обречённо. – Зачем меня тут держат, капитан? – Командир Эрвин решает твою судьбу, – хмуро ответил Леви. – Тебе стоит рассыпаться в благодарностях, а не обвинять нас в том, что тебе не развязали руки. – Я... – я пыталась оправдаться, даже зная, что не смогу ему противостоять. – Да, я знаю, можешь не продолжать. Просто лгунья, Сейдж, – он по-птичьи склонил голову на бок, будто проверяя расстояние между нами. – Я почувствовал это сразу же, как только нас осталось чуть меньше. Было в тебе что-то особенное, – он замолчал на секунду. – Нехорошее. Что-то гнилое. – Во мне нет никакой гнили, – ответила я не слишком решительно, заключение поубавило спеси. – Нет? – тон его сделался притворно ласковым, будто Леви вдруг заворковал над ребенком. – Ох, прости... Ты ведь не пришла из страны, что мечтает уничтожить нас, правда? – Я просто хотела найти лекарство... – Нет. Ты просто лгунья. Как мы можем верить твоим словам? Ты делила с нами кров, обед, ты прикрывала наши спины в бою, – он не отводил взгляда. – Как мы можем тебе верить? Он говорил спокойно, но... Лучше бы закричал. Лёд в его словах казался острее мечей, что выдавало нам начальство. Капитан смотрел на меня в упор, у него никогда не было проблем со зрительным контактом. Я же все хотела отвести глаза, но не могла. Помогал полумрак помещения, можно были притвориться, будто человек напротив меня – вовсе не Леви, кто-то другой. Видимо, он пришел сюда отвести душу, высказать все, что лежало на его черной душе. На пару секунд я задержала дыхание. Я все рассказала. Все. О своей учебе в институте отца, о том, как преодолела расстояние от моря до стены, как убила двух человек, пытаясь добыть эту чертову сыворотку. Я все им рассказала, все... Что ему нужно? – А я вот не верю вам, – ответила я неожиданно холодно. – Что? – спросил Леви, сощурив глаза. – Вы ведь не оглохли, капитан. Меня уже допросили Ханджи и капитан Эрвин, – только бы не отвернуться, не начать хныкать, как потерявшийся малыш. – По нескольку раз. Они задавали одни и те же вопросы, и я давала одни и те же ответы, потому что не врала им. Меня не пытали, ко мне не применяли силы... Значит, мне верят. Значит... – я замолчала на секунду. – Вы говорите только за себя, и пришли сюда самовольно, верно? Казалось, что я наконец-то застала его врасплох. Ну неужели настала моя очередь? Леви молчал. Не знаю, сколько прошло секунд, но сердце мое стучало так быстро, что голова закружилась. Глаза мои давно привыкли к темноте, и я могла видеть его плотно сжатые губы. «Лгунья», – пронеслось в моей голове, точно эхо недавнего разговора. Он не совсем ошибся, и все же... Слова эти приносили мне боль. Капитан чуть наклонился вперёд, но между нами все ещё оставалось несколько шагов. Ремни кресла заскрипели: я не сдержалась и попыталась податься назад, спрятаться от него. Жалкое свидетельство страха. На долю мгновения мне показалось, что на губах моего спутника появилась хищная усмешка. Не в его духе. – Вы пришли меня помучить, – я начала первой, заговорила, едва Леви открыл рот. – Я – что? – спросил он тихо. – Кто, – поправила я. – Садист, вот и все. Вам просто нравится издеваться над людьми, правда? И вы выбрали меня своей жертвой. – Нет. Ты понятия не имеешь, Сейдж, что мне нравится, – ответил мне Леви. В голосе его зазвучали стальные нотки, и мне на секунду показалось, что я зашла слишком далеко. Леви приблизился. Быстро, точно змея, что жаждет наживы. Я затаила дыхание, понимая, что он копается в кармане своих штанов. Испарина выступила над моей верхней губой, и Леви все смотрел мне в глаза, не разрывал зрительного контакта. Он улыбнулся. На этот раз я видела четко: губы капитана оказались растянуты, и улыбка выходила странной, неправильной. Точно Леви давно забыл, как это делать. Он достал из кармана что-то, я не могла различить... Мысли сбились в кучу, и вытянуть хоть одну связную фразу казалось непосильной задачей. – Знаешь, я и правда пришел сюда по своей воле, – заговорил он вдруг. – Никто не давал мне приказа. – И с чего бы... С чего бы вдруг вы пришли сюда? – спросила я сбивчиво. – Все очень просто, ты могла бы догадаться, раз такая умная, а? Я вдруг понял, Сейдж, что это несправедливо, – Леви взмахнул рукой, и я поняла, что именно он достал из кармана. Нож. – Ты ведь видела меня голым, помнишь? – Я... – Помнишь, – перебил он меня, и выдержать его взгляд стало невозможно, я отвернулась. – Я вижу: ты все хорошо помнишь, Сейдж. Если, конечно, это – твое настоящее имя. Сейдж. Мудрая... Мои родители не могли придумать ничего иного. Мой папа – учёный, моя мама всю жизнь проработала на кафедре, мечтая о большой научной работе. Мой дед, его отец, отец его отца, все они – люди науки. Сейдж, Рамона, София и Севастьян. Все эти имена имеют одно значение: мудрый, свет знаний, исследователь. Я знала, что в псевдониме нет никакого смысла, меня ведь здесь никто не знает, не мог знать. Отбывая из Марли, я опасалась, что не смогу выкинуть родину из своей головы, забыть о прошлом. Боялась, что новое имя не отложится в голове, и однажды я просто забуду о том, как теперь называюсь в кругу «врагов». В итоге и это не помогло мне скрыть правду. Можно было воспользоваться ситуацией и выбрать имя посимпатичнее. Что-то звучное, нежное, вроде Вивиан или Лилианна. – Чего вы хотите от меня, капитан? – спросила я, в глубине души понимая, к чему именно он клонит. Лезвие ножа блеснуло в полумраке. Я бы все равно не успела среагировать, даже имей возможность поднять вверх руку или отодвинуться в сторону. Леви подцепил лямку моей майки, майки, пропитавшейся потом насквозь за эти долгие-долгие дни. Ткань поддалась быстро, но тело мое не пострадало. Бретелька лопнула, разорвавшись на две равные части, топ опустился ниже, но не оголил сосок. Сердце мое пропустило удар. Грудь не обнажилась, лишь полоска кожи, малый ее кусок. Пальцы задрожали, я задергала руками в неуемном порыве, словно попыталась вырваться на свободу. На лице капитана все ещё красовалась эта странная усмешка. Блефует? Блефует, ведь так? Мысли снова сбились в кучу, волнение нарастало. Жаль, что я не из тех, кто в самую тяжкую минуту умеет принять верное решение. – Что такое? – в голосе его слышалась издёвка. – Сейдж, ты, что, плачешь? И верно. Я сама не успела заметить, не успела понять, как слезы подступили к глазам. Крупными градинами они собрались у внешних уголков, покатились по щекам, собирая пыль, осевшую на моей коже. Нос заложило, и я уже не могла спокойно дышать. Нет. Этого не может произойти со мной, верно? Меня не могут... Меня не могут изнасиловать. Здесь. Я моргнула, и слякоть заполнила глаза, размыла картинку. Леви превратился в пятно света, и я уже не могла понять, улыбается он или нет. Он блефует? Паника накатывала волнами, хотелось кричать, плакать, выть... Только тело не слушалось. Окаменело от ужаса. Пожалуй, эта участь пугала меня куда больше, чем вырванные из пальцев ногти. – Не надо, капитан, – только и выдавила я. – Пожалуйста. – Не надо что, Сейдж? Не хочешь оказать мне ответное доверие? Просто раздеться, – скучающе произнес он. – Не бойся, тебе не придется ничего делать, я не буду избавлять тебя от оков. Только от одежды, – хмыкнул Леви. – Капитан, – голос точно принадлежал кому-то другому. – Потом я разрежу вторую лямку, разорву топ снизу, если понадобится. Я только посмотрю... Сначала я только посмотрю на тебя. Он не останавливался. Все говорил, описывал, что собирается сделать, и слова путались в мой голове. Послышался писк, писк, которого в реальности не могло существовать. Мне словно перестало хватать кислорода. Голова закружилась. Вспомнилась Марли, вспомнился тот молодой профессор, что проследовал за мной в закрывающийся кабинет. Его короткие черные волосы, запах одеколона… Я помнила ту темноту. Не такую густую, как здесь, в этой темнице, и все же плотную, точно штора. Я помнила, как он шепнул мне на ухо, что я – дрань и воровка, и что с гадкими девками следует поступать именно так. Пряжка его ремня звенела, меня вжали в стол, впечатали в него. Я вспомнила, как это больно, как унизительно, и тошнота подкатила к горлу. Как его звали, того парня? – Я все рассказала, – произнесла я севшим от страха голосом, слезы так и катились по щекам, а я не могла стереть их с лица. – Я рассказала все, что знаю, пожалуйста. – Пожалуйста, что, Сейдж? – он вновь говорил со мной так, будто и не желал находиться рядом. – Не надо, – проскулила я, точно собака под ботинком хозяина. Нож Леви уже поддел вторую лямку, и я понимала, что совсем скоро могу остаться перед ним голой. Сердце билось у самого горла, пот выступил на лбу, и голову разрывало от стучащего в ушах пульса. Я уже не смотрела в глаза своему посетителю, жмурилась, чувствуя, как рыдания превращаются в громкие-громкие всхлипы. Леви ждал. Не знаю, как долго он держал нож у второй лямки, как долго разглядывал мое лицо в темноте, наслаждался жалким видом человеческого страха. Он – лишь чудовище, питающееся чужим горем, не иначе. Дьявол за стеной... Но капитан отступил, сделал шаг назад. Лямка осталась целой, и грудь мою оставили в покое. Сегодня меня никто не раздевал. Я не успела сориентироваться так быстро, даже не успела открыть глаза, понять, чего избежала. Послышались шаги: Леви ушел, не сказав больше и слова. Он никак не объяснил свои действия, и собирался делать вид, что подобного и не происходило между нами. Слезы смешались с соплями, текшими из моего носа. Такой Ханджи и нашла меня там, в темноте. Она пришла почти сразу же после того, как за капитаном Садистом закрылась дверца. Ханджи подготовила салфетку, словно знала, чем кончится этот «допрос». Как оказалось, финальный. Леви пришел, чтобы надавить на мои больные точки и в последний раз проверить, есть ли правда в моих словах. – Идём, Сейдж. Тебе не повредит горячая ванна, – произнесла она, расстегивая заклёпки на кресле. – Честно сказать, запашок тут отвратный. Не то, чтобы мне сейчас нужна была ее честность... Но я радовалась и тому, что все прошло.