Влечение.

К сожалению даже самая мягкая кровать и тяжелая дорога не помогли скорее уснуть. Положив руки под голову, Джонатан смотрел в потолок. Он не всматривался, скорее смотрел сквозь, прибывая в своих мыслях. Единственное, он изредка менял положение головы, иногда меняя одну согнутую ногу в колене на другую. За окном был слышен стрекот кузнечиков и еще какое то шипение неизвестного происхождения. Впрочем, это не мешало беспорядочному потоку мыслей. Густые брови иногда хмурились, а губы, плотно сжатые друг к другу иногда расслаблялись. Стоило подумать о блондине, как сердце кололо от двоякого чувства – было приятно даже думать о привычных чертах, но это так же приносило боль, постоянно обнажая свежую рану. Он знал что так будет, было глупо надеяться на чудо. Теперь уже казалось что молчать было бы лучше, как бы это не было сложно. Все пошло под откос. Вина перед собой становилась все сильнее. Возможно, это был урок. Не стоило так привязываться к тому, кто точно не сделает это в ответ. Но отчего то в душе всегда теплилась надежда на лучшее, которая уже почти иссякла. И все же часто в голове рисовалась другая картина: там не было боли и недопониманий, не нужно было притворяться, там взгляд был теплый, а не обжигающий. Теперь это было больше похоже на что то невозможное, вымысел. Интересно, что же сейчас тогда делал Дио? О чем он вообще думал после всего этого? Скучал ли он хоть немного, или уже завтра все забыл? Было ли в нем хоть немного искренности? Именно этот вопрос заставил сердце пропустить удар. Стало так больно, словно грудь сдавило. Ответ знать не хотелось. Ведь он может сделать еще больнее, что будет уже совершенно невыносимо.

***

Несколько дней с отъезда Джонатана прошли словно в заточении. В клетке из своих чувств, загоняющей из угла в угол. С утра до глубокой ночи Брандо терзали собственные же образы, делая похожим его на умалишенного. Дио пытался вырвать, вытравить это гнусное чувство, словно то мешало ему жить, хотя несмотря на это оно цвело и росло, на зло всему, что ему показала жизнь. Мысли о нем приходили не с нежностью, а ударом. Вспышкой. Он видел его везде – в повороте коридоров, в случайном прохожем и в каждом портрете. Тогда же все внутри сжималось, ныло, сгорало так, словно в груди был испепеляющий нутро огонь. Он знал: это обременительно, это будет больно. Но все равно слабо сопротивлялся, иногда и вовсе соглашаясь на это с большой охотой. Каждый такой миг с Джонатаном был чем то неповторимым, будоражащим, словно шаги вдоль пропасти – головокружительные, пьянящие, но неизбежно ведущие к падению. Все это время он взвешивал свое решение так, словно мог его поменять. Разум кричал: «Беги, забудь», хотя бы потому, что это могло принести опустошение и полнейшее разочарование в жизни. Снова проходить это все совершенно не было желания. Но сейчас, под покровом ночи, когда никто не видел Брандо, он позволил себе думать иначе. Что было бы, если б он не оттолкнул его? Что, если сейчас ДжоДжо не уезжал, а лежал рядом, касаясь его? Тело хорошо помнило. Помнило назло: жар чужой кожи, хриплые стоны и нежные поцелуи. Помнило , как сладко было гореть – пусть даже до тла. И в минуту слабости он признался, что хочет снова сгореть, окунуться туда, ведь это было лучше, чем существовать далее, не помня этого чувства. Сердце предательски заводилось с новой силой от этой мысли. Лицо начало пылать, а ладони нервно потеть. В темной комнате раздалось тихое и досадное: «черт…». Зря он это вспомнил, а тем более представил. Но уже совершенно не слушая голос разума, в голове рисовался образ: широкая спина, нависающая сверху, кожа, пышущая огнем, и при всем при этом невиннейшие глаза, похожие на бездонный океан ночью, которые просто не способны смотреть с грязью: взгляд всегда был кристально чистым, как отражение души. И как он раньше не заметил в этом отражении бушующий шторм? Как мог упустить такую борьбу в этих глазах? Теперь память рисовала их по новому: влажные, блестящие и необычайно нежные. Казалось все нутро выворачивалось, волновалось. Появилось какое то необъяснимое чувство вины и смущения перед своим неведением. Это было очень ново и непривычно. Все тело словно трепетало, пока воспоминания перестаивались: Теперь, вспомнив теплые поцелуи тело пробирало дрожью. Эти бездонные глаза и аккуратные руки заставляли кожу лица гореть. Мокрые дорожки на оливковой коже, всплывшие в сознании делали жарче, оседая напряжением ниже живота. Постепенное чувство давления внизу не предвещало ничего хорошего. Сейчас это было совершенно не уместно. Было легче игнорировать это чувство и заснуть, забывшись. Но мысли подкидывали новые воспоминания, еще хлеще действующие на него: чужая твердая плоть внутри, заполняющая так, что все перед глазами расплывалось, накрывающее словно волна удовольствие, спертый воздух и жаркое дыхание у лица. Он нервно покрутился, словно это могло помочь отогнать наваждение. Натяжение в брюках становилось только сильнее. Мысли все больше забивались непотребствами. Внутренне выругавшись, Дио бессильно выдохнул, непроизвольно вздрогнув от сильного возбуждения. Чем дольше ткань давила на орган, тем больше хотелось сделать что то непристойное и нелепое. Странно так сопротивляться желанию, когда недавно, в этой же комнате его взяли без единых сопротивлений. И все же, тогда было легче принимать это без обязательств, чьих то чувств и слов… Теперь это все казалось чем то постыдным и далеким. Хотелось завыть от вечных дум. И от проклятых штанов, нещадно давящих в паху. Это было уже невыносимо. Руки робко потянулись к пуговицам брюк, начиная нарочито медленно их расстегивать. Собственное же решение казалось неправильным. Коснувшись свей плоти, Дио задумался: а ведь он никогда не делал этого и в целом, не хотел. Это оказалось странно: ни привычного контраста с чужим телом, ни удовольствия. И все же он начал двигать рукой, закрыв глаза. — Господи, что я делаю… — одними губами проговорил он, накрывая нахмуренные брови тыльной стороной руки. Наперекор мыслям, движения становились все увереннее и интенсивнее. Постепенно воздух словно накалялся, а туман в голове все больше сгущался. Стоило векам прикрыться – как в голове тут же появилась четкая картина: Джонатан, совсем рядом, касающийся его тела своим. Несвойственная крепким рукам нежность, неловкость. Движения почти такие же, как его, но не лишенные старания. Стоило вспомнить один взгляд, полный желания, обожания и восхищения, как напряжение усилилось. Рука стала стремительно быстрее двигаться, вызывая тихий стон у блондина. Тому стало так неловко от себя же, что он глупо зажмурился, словно музыкант, сфальшививший ноту. Было стыдно, волнительно и очень жарко. Пылало уже не только лицо, но и вся грудь и шея, перед глазами все поплыло. Черные, чуть отливающие синевой в ночном свете волосы, крепкие плечи. Кажется, ему уже чудиться даже чужое напряженное дыхание, которое он хорошо помнил. Думать что это не жалкие попытки забыться, а чужое желание удовлетворить его было так приятно. Если бы сейчас его любили, как совсем недавно, все было бы гораздо лучше. Вокруг горячей плоти бы сомкнулись мягкие губы, по телу посыпались влажные поцелуи, а от знакомого тела бы исходило такое тепло, что можно было и вовсе забыть о ночной прохладе поместья. С губ невольно слетал несвязный, тихий бред. Словно он читал выученную наизусть молитву, являющуюся чужим именем. Возможно, именем ангела, чье внимание и присутствие казалось уже чем то эфемерным. Бедра непроизвольно сокращались от одной мысли произнести чужое имя вслух, будто его обладатель мог это услышать. В этом было что то такое интимное, что почти бесстыдное. Но разве бесстыдство – равно слабость и привязанность? Скорее нет, чем да. И это успокаивало. Поэтому, почти без угрызения совести, слегка отрывисто, от того что его пробивало легкой дрожью, Брандо прошептал чужое имя на выдохе. – Джонатан…