Время и Ветер

Последние ночи над Кастерли стояли такие прозрачные, словно кто-то вымыл небо до самого дна.       Тяжёлая, полная луна висела над Закатным морем — серебряная, немая. Прекрасная.       Отражение её лениво колыхалось на волнах, рассыпаясь на тысячи осколков, разбиваясь о скалы и берега. С высоты вид был умиротворяющим.       Высоты Тайвин никогда не боялся. Высоту Тайвин любил, обожал. С неё удобно впиваться требовательным взглядом зелёных глаз, главное — держаться крепко и помнить, что падать вниз долго и больно.       Помнил Тайвин хорошо, и воспоминание навеяло само собой. Должно быть, он, задумавшись, вышел к этому балкону. Когда-то он любил лежать тут вечерами на ещё не выстывшем камне и смотреть, как чайки с криком пикируют вниз. Стоило уронить что-то, и какое-то время можно наблюдать, как вещь исчезает из виду, превращаясь в крохотную песчинку.       Мальчишкой он едва не свалился с карниза, соединяющего этот балкон с соседним, из-за спора с Киваном.       Тайвин всегда учил брата, что нужно быть гордым, как лев, а для этого нужно быть смелым, как лев.       «Настоящий Ланнистер ничего не боится».       «Бояться такой высоты не зазорно, а разумно! И если ты такой бесстрашный, проберись по карнизу в покои Тина и стащи его лук! Он все равно не умеет с ним обращаться, едва ли может попасть по мишени, кажется, вчера он чуть не угодил бедной Дели в ухо, ему нельзя давать в руки что-то опаснее пера и с большей дальнобойностью, чем пирожное…»       До второго балкона он дошёл, сам не ведая, как скоро. Ему казалось, что он провёл над пропастью вечность, покачиваясь тогда от мощи Западных ветров. На самой середине он вдохнул как можно глубже солёный воздух и продолжил, казалось бы, бесконечный путь.       Дойдя, он обернулся на Кивана. Тот с восторгом смотрел на старшего брата, не смея вымолвить и слова, широко раскрытые глаза поблёскивали от слёз.       Когда Тайвин взобрался наверх, Киван, вероятно, осознал опасность затеи и то, чем может обернуться смерть наследника Лорда Титоса. Принялся отговаривать брата, а потом и вовсе расплакался от страха за него.       Слуги из года в год, из уст в уста несли, что если свалиться вниз, то человек умрёт лишь через минуту падения и за эту минуту осознает все свои грехи — и если повезёт, успеет покаяться, прежде чем его тело разобьётся о водную толщу.       Раньше Тайвин иногда представлял, каково это — в свободном падении стремиться к убийственной воде, но никогда не представлял, в каких грехах бы покаялся. Тогда у него их было не так много, и мальчишку они совсем не волновали.       А теперь грехов столько, что человеку его возраста и волноваться уж о них глупо. Не хватит и десятка минут, чтобы объять их, о покаянии и речь уже не идёт.       Скалы внизу дышали.       Они дышали вопреки, могучие ветры наполняли лёгкие твердыни, и каменный гигант мерно выдыхал тёплый воздух с запахом соли. Но днём этот ритм терялся за криками чаек, лязгом оружия, сотнями голосов слуг и мерным скрипом телег торговцев. Гулом жизни.       Ночью же сам Утёс вспоминал, что живой. Тёплый воздух, поднимающийся от нагретых за день камней, смешивался с прохладой, идущей от воды, и лёгкая зыбь, протянувшись по длинным коридорам, просачиваясь в покои, казалось, заставляла шевелиться занавески даже при полном штиле.       Сейчас, в ночной тиши, кажется, можно раствориться. Разум Тайвина полнился приятным теплом от воспоминаний о семье в прошлом, о детстве. Тогда всё было хорошо. Потом жизнь его быстро научила, что любое счастье взято у неё взаймы, и она требует платы.       А Ланнистеры, как известно, — всегда платят свои долги.       Ему казалось, после смерти Джоанны счастье и покой навсегда покинули бесконечные залы и покои Утёса Кастерли. Потом боль стала утихать. Медленно, неохотно. Время и заботы Королевской гавани залатали раны, остались только шрамы и воспоминания. Ему было жаль, что он запомнил её такой, угасающей.       Запах крови и постепенно уходящее тепло её ладони навсегда въелись в его память.        Её забрали у него, так скоро…       Время в Кастерли всегда текло, как ему вздумается, то ускоряясь и забирая самое дорогое слишком рано, то растягиваясь и сворачиваясь само в себя, застывало в причудливый момент… Как этот.       Тайвин осел на некогда любимом месте.       Спина слегка ныла после долгого дня, колени тянуло.       Он долго смотрел на луну. Луна, казалось, смотрела на него в ответ и чего-то ждала.       Все чего-то от него ждали.       Время вновь сыграло с ним и тянулось медленно, словно смола, или снова быстро мчалось вскачь.       Он не уследил, который час настал и сколько он просидел на порядком остывшем камне.       Когда луна сместилась к зубцам западной стены, Тайвин наконец поднялся, опираясь на перила. Движения были неторопливыми, на мгновения дольше, чем следовало бы.       Взглянув на раскинувшийся пейзаж, он ещё раз развернулся и пошёл прочь.       Нужно отдохнуть.       Тяжёлым шагом дойдя до своих покоев, не потревоженный стражей, он вошёл тихо.       Внутри комнаты всё осталось по-прежнему: свечи почти догорели, в комнате полумрак, бумаги оставлены на столе, кровать застелена. Слугу звать не стал.       Стянул камзол, сложив на спинку кресла. Сапоги с глухим стуком упали на пол один за другим. Поправлять их не хотелось, но оставить разбросанными нельзя.       Поравнял.       Лёг на спину, глядя в тёмный полог балдахина.       С его протяжным выдохом, ближе к утру, заканчивался этот сложный день. Тайвин прикрыл глаза, казалось, совсем ненадолго.       Уже через пару минут дыхание его выровнялось, грудь перестала так сильно вздыматься, а усталость взяла верх.       Он уснул без снов, как человек, который прожил долгий день и более не намерен тратить силы на то, что исправить уже невозможно.