Этюды

Москва осенью пахла дождём, кофе навынос и мокрым асфальтом. Студия Данила Лазарева пряталась под самой крышей старого дома на Пречистенке — мансарда с кривыми окнами и узкой лестницей, которая скрипела так громко, будто жаловалась на каждого, кто поднимался наверх. Внутри всегда стоял запах масляной краски, растворителя и яблок. Яблок в студии никогда не было — запах остался от прежнего хозяина, и Данил почему-то не хотел от него избавляться. Ему казалось, что без этого запаха помещение станет чужим. Свет здесь был особенный. Днём солнце било в огромные окна так ярко, что белые стены становились золотистыми и тёплыми. На полу валялись листы с набросками, у стены теснились холсты, банки с кистями и кружки с давно остывшим кофе. Всё выглядело как беспорядок, но Данил ориентировался в нём безошибочно. Он работал почти без остановки. Иногда до пяти утра — в полной тишине, когда за окном редкие машины шуршали по мокрой дороге. Иногда с самого рассвета, в растянутой футболке, босиком, с сигаретой между пальцев. Он редко её зажигал — просто крутил в руках, пока думал. Его называли перспективным художником, новым лицом современного импрессионизма. Данил от этих слов только морщился. Он не хотел быть «новым лицом» чего-то. Он просто рисовал то, что цепляло его сильнее всего. Последние полгода его цеплял один человек. Парень по имени Ань. Имя Данил узнал случайно — от баристы в маленькой пекарне возле бульвара. — Ань, твой латте готов! — крикнули тогда из-за стойки. И всё. Этого оказалось достаточно. Теперь у незнакомца появилось имя, которое Данил слишком часто перекатывал в голове. Он впервые увидел его в начале сентября. Зашёл за круассаном — хотя сладкое почти не ел — и сразу заметил парня у окна. Тёмные волосы падали на глаза. На переносице блестели капли дождя — видимо, только что вошёл с улицы. В руках чашка, в ушах розовые наушники. Яркие, почти нелепые, но ему почему-то невероятно шли. Ань улыбался телефону. И Данил тогда буквально завис. Не как в дешёвых романах — без молний, без внезапной музыки в голове и «мира, остановившегося вокруг». Просто вдруг стало очень тихо. Будто все звуки пекарни отдалились и ушли куда-то назад. Он стоял с этим несчастным круассаном в руках и смотрел дольше, чем было нормально. А потом вышел на улицу, сел на холодную мокрую лавку и достал блокнот. Первый набросок появился за пятнадцать минут. Неровные линии. Уголь размазался по пальцам. Но взгляд получился точным — слегка усталым, рассеянным и удивительно живым. Позже Данил подписал рисунок коротко: «Утро». После этого всё стало каким-то болезненно постоянным. Он начал замечать Аня везде. В парке — сидящего с книгой и поджатыми ногами на лавке. В метро — сонного, в большом худи с натянутым на голову капюшоном. На набережной — курящего под ветром и щурящегося от холода. Каждая случайная встреча превращалась в новый этюд. Данил рисовал быстро, почти жадно. Профиль. Руки. Волосы, падающие на лицо. Брекеты, которые Ань совершенно не стеснялся показывать, когда смеялся. Особенно Данила почему-то цепляли именно брекеты. Они делали улыбку неидеальной — а значит, настоящей. Иногда ему казалось, что всё это уже ненормально. Он даже пытался перестать ходить в ту пекарню. Хватило на три дня. На четвёртый Данил снова сидел у окна, пил отвратительно горький американо и делал вид, что листает новости в телефоне, хотя на самом деле просто ждал. И Ань пришёл. В мокрой чёрной худи, с покрасневшими от холода руками и всё теми же розовыми наушниками. Данил почувствовал себя идиотом из артхаусного фильма. Они стояли в очереди рядом. Настолько близко, что Данил заметил маленькую родинку у него на скуле. Надо было что-то сказать. Что угодно. «Привет». «Извини, тут свободно?» «У тебя шнурок развязался». Но вместо этого Данил молча забрал свой кофе и почти сбежал. Дома он нарисовал чужую спину по памяти. Подписал: «Трусость». — Ты либо познакомишься с ним, либо однажды тебя закроют, — сказал Ярик, рассматривая развешанные по стенам этюды. Ярик приходил почти каждый вечер. Ел еду Данила, пил его кофе и вёл себя так, будто владел половиной студии. — Это не сталкерство, — буркнул Данил, не отрываясь от холста. — Даня, у тебя сорок рисунков одного и того же парня. — Сорок три. Ярик молча уставился на него. — Господи, ты безнадёжен. Данил только усмехнулся, но внутри неприятно кольнуло. Потому что Ярик был прав. Это давно перестало быть обычным вдохновением. Ань стал частью его жизни, даже не подозревая об этом. Данил просыпался и первым делом смотрел на последний набросок. Перед сном — тоже. Иногда среди ночи вставал и шёл рисовать, потому что внезапно вспоминал изгиб чужих пальцев или выражение лица в метро. Он не мог это отпустить. И, если честно, уже не хотел. Однажды Данил написал большую картину — почти метр в ширину. Ань сидел на скамейке в парке, читал книгу, а вокруг медленно падали жёлтые листья. Свет был тёплым, осенним, почти медовым. Картина получилась слишком личной. Настолько, что Данил несколько дней не мог смотреть на неё спокойно. — И как называется? — спросил Ярик. Данил долго молчал, разглядывая подсохшие мазки краски. — «Ожидание». — Он кого-то ждёт? Данил посмотрел на картину чуть дольше, чем нужно. Потом тихо усмехнулся, опустив взгляд. — Меня, наверное. Это была ложь. Красивая, тихая и очень одинокая.