The ice that gave you to me//Лёд подаривший мне тебя

После той ночи всё изменилось. Не сразу — не как по щелчку пальцев. Но что-то сдвинулось, как лёд весной: сначала незаметно, а потом уже не остановить. На утренней тренировке Изуку поймал себя на том, что улыбается. Просто так, без повода. Всемогущий заметил, но ничего не сказал — только хмыкнул и отвернулся, пряча улыбку в воротнике. — Ты сегодня другой, — сказала Очако, когда они пили чай в буфете после тренировки. — Какой? — спросил Изуку. — Счастливый, — ответила она. — Как будто случилось что-то, о чём ты не можешь рассказать. Изуку покраснел. Отхлебнул чай, делая вид, что не услышал. Но Очако была не глупой. Она видела, как изменился её друг за последние недели. Как он стал чаще смотреть на половину хоккеистов. Как на его лице появлялась странная полуулыбка, когда на лёд выходил капитан «Тигров». Как в его сумке теперь всегда лежала оранжевая толстовка с чужой фамилией. — Мидория, — тихо сказала она. — Ты только будь осторожен. — В смысле? — не понял он. — В смысле — не разбей себе сердце. Как ногу. Изуку поперхнулся чаем. --- На половине хоккеистов тоже не всё было спокойно. — Капитан, — сказал Киришима, когда они разминались на льду. — Ты сегодня улыбался. Дважды. Я считал. — Заткнись, Киришима, — огрызнулся Бакуго, но без обычной злости. — И твоя толстовка, — продолжил Киришима, не обращая внимания на угрозу. — Та, фирменная. Ты её не надеваешь уже месяц. — Она в стирке. — Месяц? — У меня много толстовок. — Нет, — покачал головой Киришима. — Та была твоя любимая. Ты в ней даже спал. А теперь она у фигуриста. Бакуго резко затормозил, развернулся и вцепился взглядом в Киришиму. — Ты откуда знаешь? — Я видел, — спокойно ответил Киришима. — В ту ночь. Когда искал тебя. Он был в ней. А ты лежал на льду и смеялся. Бакуго побелел. Потом покраснел. Потом сжал клюшку так, что она жалобно скрипнула. — Ты никому не расскажешь, — сказал он. Это был не вопрос. Это был приказ. — Конечно, капитан, — Киришима улыбнулся своей доброй улыбкой. — Это не моя тайна. Бакуго отвернулся. Въехал клюшкой в лёд, оставив глубокую борозду. — Он делает четверной, — сказал он вдруг. — После травмы. Я помогаю ему по ночам. — Я знаю, — сказал Киришима. — Откуда? — Ты всегда уходишь после тренировок. И возвращаешься под утро с красными глазами. Ты не плачешь, капитан. Ты не спишь. Ты помогаешь ему. Бакуго промолчал. Но не опроверг. — Ты влюбился, капитан? — тихо спросил Киришима. Бакуго резко обернулся. В его глазах полыхнуло — ярость, отрицание, страх. — Я не... — начал он. И замолчал. Потому что понял: он не может закончить эту фразу. Не может сказать «я не влюбился», потому что это будет ложь. — Я не знаю, что это, — сказал он наконец. — Я просто... хочу, чтобы он не падал. Хочу, чтобы он улыбался. Хочу, чтобы он сделал этот чёртов прыжок. — Это оно, — кивнул Киришима. — Это и есть. Бакуго ничего не ответил. Развернулся и уехал к воротам, оставляя за собой шлейф ледяной крошки. Киришима смотрел ему вслед и улыбался. Потому что никогда не видел своего капитана таким. Живым. --- В ту ночь Изуку снова не спалось. Но теперь это было не от страха. От предвкушения. Он написал Бакуго: «Лёд?». Ответ пришёл через минуту: «Через 10 минут. Не опаздывай». Изуку оделся быстрее обычного. Толстовка — та самая, оранжевая — уже висела на стуле, выстиранная и отутюженная. Он надел её, вдохнул запах — теперь это был запах его собственного кондиционера, но если прищуриться, можно было представить, что это всё ещё мята и лёд. Он приехал первым. Затянул коньки, вышел на лёд, сделал несколько кругов. Колено почти не болело. Врач сказал, что через месяц можно будет выступать на соревнованиях. — Ты рано, — раздался голос за спиной. Изуку обернулся. Бакуго стоял на пороге, в чёрной футболке и тренировочных штанах. Волосы мокрые — наверное, только из душа. — Ты тоже, — ответил Деку. Бакуго прошёл на скамейку, начал затягивать коньки. Молча. Но не напряжённо. Изуку заметил, что его плечи расслаблены, а пальцы не дрожат. — Что-то случилось? — спросил Деку. — Почему ты спрашиваешь? — Ты какой-то... спокойный. Это не похоже на тебя. Бакуго поднял голову. Посмотрел на Изуку долгим взглядом. — Киришима знает, — сказал он. — О чём? — О нас. О ночных тренировках. О том, что ты носишь мою толстовку. Изуку замер. Сердце пропустило удар. — И что он сказал? — тихо спросил он. — Сказал, что я влюбился, — Бакуго произнёс это так, будто пробовал слово на вкус. — Но я не знаю. Я никогда не... у меня не было... — он запнулся, подбирая слова. — У меня тоже, — сказал Изуку. Бакуго посмотрел на него. В глазах — удивление, надежда, страх. — Ты тоже не знаешь? — спросил он. — Я знаю только одно, — ответил Деку, подъезжая ближе. — Что когда ты рядом, я перестаю бояться. Что когда ты смотришь на меня, я чувствую себя... сильным. Что твоя толстовка — самая тёплая вещь в моей жизни. Он остановился в шаге от Бакуго. — Я не знаю, как это называется. Но я хочу, чтобы это продолжалось. Бакуго встал. Сделал шаг навстречу. Теперь они стояли вплотную. — Я тоже, — сказал он. — Хочу. Они смотрели друг на друга. В полумраке арены, на белом льду, в оранжевой толстовке и чёрной футболке. Двое, которые ещё месяц назад были врагами. — Деку, — сказал Бакуго. — Мм? — Твой четверной. Покажи его мне. Ещё раз. — Сейчас? — Сейчас. А потом... потом поговорим. О том, как это называется. Изуку улыбнулся. Отошёл к борту. Разогнался. Прыжок был чистым. Идеальным. Таким, о котором он мечтал годами. Бакуго стоял в центре, смотрел и улыбался. Не прячась. Не отворачиваясь. — Хорошо, — сказал он, когда Изуку подъехал. — Очень хорошо. — А теперь поговорим? — спросил Деку, тяжело дыша. — А теперь поговорим, — кивнул Бакуго. Они сели на скамейку. Пили кофе из одной крышки — уже традиция. Смотрели на лёд, который стал для них чем-то большим, чем просто место для тренировок. — Я не умею в это, — сказал Бакуго первым. — В чувства. В разговоры. Я умею только бить клюшкой и орать. — Я заметил, — усмехнулся Изуку. — Но с тобой... — Бакуго помолчал. — С тобой я не хочу орать. Я хочу... чтобы ты был рядом. Даже когда молчишь. Даже когда падаешь. — Я не буду больше падать, — сказал Изуку. — Будешь, — возразил Бакуго. — Все падают. Но я буду рядом. Чтобы поймать. Изуку почувствовал, как сердце сжалось. Не от боли — от счастья. — Бакуго, — сказал он. — Что? — Ты знаешь, что я... — он запнулся. Слова застревали в горле. — Знаю, — перебил Бакуго. — Я тоже. Они не поцеловались. Не обнялись. Просто сидели рядом, плечо к плечу, смотрели на лёд и молчали. И этого было достаточно. Потому что между ними больше не было льда. Только то, что настоящее. --- На следующее утро Киришима подошёл к Бакуго перед тренировкой. — Капитан, — сказал он. — Ты сегодня выглядишь выспавшимся. — Я спал, — ответил Бакуго. — Впервые за месяц? — Заткнись, Киришима. — Не могу, — улыбнулся Киришима. — Я слишком счастлив за тебя. Бакуго хотел огрызнуться, но не смог. Потому что внутри было тепло. Тепло, которое он не хотел прятать. — Он сделал четверной, — сказал Бакуго. — Вчера. Идеально. — Ты гордишься им? — спросил Киришима. — Да, — сказал Бакуго. — Горжусь. И это было первое признание, которое он сделал вслух. Не последнее. А на другой половине катка Изуку Мидория стоял на льду, смотрел на оранжевую фигуру вдалеке и улыбался. Потому что знал: сегодня ночью они снова встретятся. На том же льду. Под теми же лампами. И никто им не помешает. — Ты сегодня сияешь, — сказал Всемогущий, подходя к нему. — Знаю, — ответил Изуку. — Наверное, это лёд. — Не лёд, — покачал головой старый тренер. — Это любовь. Изуку покраснел. Но не стал отрицать. Потому что это была правда.