The ice that gave you to me//Лёд подаривший мне тебя

Неделя прошла как во сне. Изуку больше не писал «Лёд?» перед каждой встречей. Они просто знали — вечером, после тренировок, они оба будут там. В «Юэй». На пустом катке. Вдвоём. Иногда катались. Иногда сидели на скамейке. Иногда просто молчали. Бакуго пил кофе, Изуку смотрел на него и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад этот парень кричал на него с другой половины катка. А теперь сидел рядом и поправлял сползающую с плеча оранжевую толстовку — ту самую, которую так и не вернул. — Ты снова в ней, — сказал Бакуго в один из вечеров. — Я всегда в ней, когда мы встречаемся, — ответил Изуку. — Почему? — Потому что это моя счастливая. Бакуго хмыкнул. Отхлебнул кофе, протянул крышку Изуку. — У тебя завтра выходной? — спросил он. — Да, — удивился Деку. — А у тебя? — Тоже. Айзава дал отдохнуть перед выездной серией. Наступила тишина. Изуку знал, что Бакуго хочет что-то сказать — но не решается. Это было заметно по тому, как он сжимал термос, как напряжённо молчал. — Бакуго, — позвал Изуку. — Что? — Ты хочешь меня о чём-то спросить. Не вопрос — утверждение. Бакуго посмотрел на него, прищурился. — Ты читаешь мысли? — Нет, — улыбнулся Изуку. — Просто у тебя всё на лице написано. — У меня ничего не написано, — огрызнулся Бакуго. Но потом вздохнул и добавил: — Завтра... Ты занят? — Нет. — Я хотел... — Бакуго запнулся, отвернулся, сделал вид, что разглядывает трещину во льду. — Может, сходим куда-нибудь? Не на лёд. Изуку замер. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. — Ты приглашаешь меня на свидание? — спросил он прямо. — Я не... — начал Бакуго и замолчал. Покраснел. Сжал челюсть. — Да, — сказал наконец. — Приглашаю. На свидание. Не хочешь — забудь. — Хочу, — быстро сказал Изуку. — Очень хочу. Бакуго повернулся к нему. В глазах — недоверие, надежда, страх. — Правда? — спросил он. — Правда. — Ты не шутишь? — Никогда, — сказал Изуку. Они смотрели друг на друга. В полумраке арены, при тусклом свете ламп, на холодной скамейке. И оба улыбались — глупо, растерянно, счастливо. — Завтра в два, — сказал Бакуго. — Я заеду за тобой. — Ты знаешь, где я живу? — удивился Изуку. — Я знаю о тебе всё, — ответил Бакуго. Встал, поправил рюкзак. — Спокойной ночи, Деку. — Спокойной ночи, Бакуго. Он ушёл. А Изуку остался сидеть на скамейке, сжимая в руках пустую крышку от термоса, и чувствовал, как внутри взрывается что-то огромное, яркое, невероятное. --- На следующий день в два часа дня Изуку стоял у окна и смотрел на улицу. Он переоделся три раза. Сначала хотел надеть обычные джинсы и свитер — потом показалось, что слишком просто. Потом надел рубашку — показалось, что слишком официально. Потом вернулся к джинсам и свитеру, но другому, тёмно-синему, который, как говорила мама, идёт к его глазам. Волосы он пригладил — они тут же встали дыбом, как всегда. Плюнул, оставил как есть. Когда за окном раздался тихий шум мотора, Изуку выглянул. На улице, у самого подъезда, стоял чёрный автомобиль. Новый. С иголочки. Блестящий на солнце, как только что из салона. Ни царапины, ни пятнышка пыли. Тонированные стёкла, стильные диски, низкая посадка. Из машины вышел Бакуго. Не в хоккейной форме, не в тренировочных штанах — в обычных чёрных джинсах, тёмной футболке и кожаной куртке. Волосы зачёсаны назад, но одна прядь всё равно выбилась. Он выглядел... как модель из журнала. И машина подходила ему идеально — такая же резкая, дорогая, внушительная. Изуку выскочил из дома быстрее, чем думал. — Это твоя? — выдохнул он, глядя на автомобиль. — А чья же ещё? — Бакуго пожал плечами, но в его голосе слышалась гордость. — Купил в прошлом месяце. На премию за сезон. Изуку обошёл машину вокруг, разглядывая каждую деталь. Он ничего не понимал в автомобилях, но даже ему было ясно — эта штука стоит огромных денег. Чёрный металлик, кожаный салон, большие колёса. Внутри пахло новым — тем особенным запахом, который бывает только у вещей, которые ещё никто не успел испортить. — Ты будешь её рассматривать или садиться? — спросил Бакуго, открывая пассажирскую дверь. Изуку сел. Кожаное кресло обняло его мягко, как в самолёте. На приборной панели горели аккуратные огоньки, руль был обтянут чёрной кожей с красной строчкой. — Ты в ней даже не пахнешь хоккеем, — сказал Изуку. — Потому что я в ней не был в форме, — ответил Бакуго, садясь за руль. — Эта машина — для нормальной жизни. Не для спорта. Он завёл мотор. Двигатель заурчал тихо, мощно, уверенно. Бакуго положил руку на рычаг переключения передач, взглянул на Изуку. — Пристегнись. Изуку послушался. Они поехали. Город проплывал за окном — серые здания, жёлтые листья, редкие прохожие. В машине было тихо и тепло. Бакуго вёл сосредоточенно, покусывая губу на поворотах, одной рукой держась за руль, второй — лежа на рычаге. Изуку смотрел на его профиль. На то, как солнечный свет падает на лицо, как напрягаются мышцы на шее, как пальцы сжимают кожу руля. — Куда мы едем? — спросил он. — Увидишь, — ответил Бакуго. Они приехали на набережную. Место было пустым — будний день, холодно, людей почти нет. Река застыла, но не везде — кое-где тёмная вода пробивалась сквозь лёд. Бакуго припарковал машину идеально — ровно, без единого лишнего движения. Выключил мотор, повернулся к Изуку. — Нравится? — спросил он. — Машина? — уточнил Деку. — Место. Хотя машина — тоже. — И то, и другое, — улыбнулся Изуку. — Очень. Они вышли. С реки тянуло холодом, но небо было ясным, и солнце отражалось в чёрном лаке автомобиля, стоящего на обочине. — Красивая у тебя машина, — сказал Изуку, когда они пошли вдоль парапета. — Купил, потому что надоело ездить на старой, — буркнул Бакуго. — Та вечно ломалась. А эта... нравится. — Как ты её назвал? — Что? — Бакуго посмотрел на него как на умалишённого. — Машины называют, — сказал Изуку. — У каждого своё имя. — Никак я её не назвал. Это просто машина. — Тогда я назову, — сказал Деку. — «Тигрица». Чёрная, быстрая, красивая. Как ты. Бакуго покраснел. Отвернулся, но уши выдавали его с головой. — Заткнись, Деку, — сказал он. — Не называй мою машину. — Слишком поздно, — улыбнулся Изуку. — Теперь она Тигрица. Бакуго хмыкнул, но спорить не стал. Они остановились у парапета. Посмотрели на реку. На чаек, которые кружили над водой. На серое небо, которое вот-вот грозило снегом. — Деку, — сказал Бакуго. — Мм? — Я не умею говорить красиво. Не умею говорить вообще. Я умею только играть в хоккей и орать на людей. — Я заметил, — улыбнулся Изуку. — Но с тобой... — Бакуго помолчал. — С тобой я хочу научиться. Говорить. Чувствовать. Не орать. Он повернулся к Изуку. Взял его за руку — нерешительно, осторожно, как будто боялся сломать. — Ты мне нравишься, — сказал Бакуго. — Не как фигурист. Не как соперник. Как... ты. Со своими прыжками, падениями, этой дурацкой толстовкой, которую ты не возвращаешь. — Ты подарил её мне, — напомнил Изуку. — Я знаю, — кивнул Бакуго. — И не пожалел ни разу. Он сжал его руку чуть сильнее. — Я не знаю, что будет дальше. Сезон, травмы, соревнования. Но я хочу, чтобы ты был рядом. Не только на льду. Изуку смотрел на него. На этого парня, который ещё месяц назад казался ему злым, грубым, недосягаемым. А теперь стоял перед ним, краснел, сжимал его руку и говорил такие слова, от которых у Деку внутри всё переворачивалось. — Я тоже хочу, — сказал Изуку. — Чтобы ты был рядом. Они стояли на набережной, держась за руки, и улыбались. Мимо прошла женщина с коляской, улыбнулась им. Где-то вдалеке сигналила машина. С неба начал падать снег — первый в этом сезоне. — Похоже, начинается, — сказал Бакуго, поднимая лицо к небу. — Зима, — кивнул Изуку. — Нет, — покачал головой Бакуго. — Что-то новое. Он не отпустил его руку. И Изуку не хотел отпускать. Они гуляли ещё час. Говорили о всякой ерунде — о фильмах, о музыке, о том, что Бакуго в детстве боялся клоунов, а Изуку до сих пор не умеет плавать. Смеялись. Молчали. Смотрели на снег, который укрывал набережную белым одеялом. — Нам пора, — сказал наконец Бакуго. — У тебя завтра тренировка. — У тебя тоже, — напомнил Изуку. — Значит, встретимся на льду, — Бакуго посмотрел на него. — Но сегодня... сегодня был хороший день. — Очень хороший, — согласился Изуку. Они вернулись к машине. Бакуго открыл дверь, Изуку сел на пассажирское кресло — такое же тёплое, кожаное, пахнущее новизной. Бакуго сел за руль, завёл мотор. Тигрица заурчала довольно. По пути они почти не говорили. Но это было не неловкое молчание, а то, которое бывает, когда слова не нужны. Бакуго держал руку на рычаге, Изуку смотрел на его пальцы. Один раз Бакуго сжал его колено — на секунду, просто чтобы убедиться, что он здесь. Остановились у подъезда. Бакуго заглушил мотор. Повернулся к Изуку. — Деку. — Да? — Можно я... — он запнулся. — Можно я тебя поцелую? Изуку почувствовал, как сердце ухнуло в пятки. Он кивнул. Бакуго наклонился. Осторожно, медленно, как будто боялся спугнуть. Поцелуй был лёгким, коротким — всего секунда. Но для Изуку она длилась вечность. — Спасибо, — прошептал Бакуго, отстраняясь. — За что? — не понял Изуку. — За то, что не боишься меня. За то, что не убегаешь. За то, что ты есть. Изуку улыбнулся. Ещё раз. Потому что сегодня улыбался чаще, чем за всю жизнь. — До завтра, Бакуго. — До завтра, Деку. Изуку вышел из машины. Обернулся. Посмотрел на чёрную Тигрицу, на Бакуго за рулём — свет приборной панели подсвечивал его лицо мягким голубым светом. — Тигрица, — сказал Изуку, похлопав по капоту. — Вези его домой аккуратно. Бакуго закатил глаза, но не сдержал улыбки. Изуку зашёл в подъезд. Остановился у двери, прислонился к стене, прижал пальцы к губам. Он только что поцеловался с Кацуки Бакуго. В новой чёрной машине. Которая отныне навсегда останется в его памяти как «Тигрица». Это было странно. Это было нелепо. Это было самое правильное, что случалось с ним за долгое время. --- А на улице Бакуго сидел в машине и смотрел на подъезд, за которым скрылся Деку. Он не заводил мотор. Не двигался. Просто сидел и улыбался — той улыбкой, которую никто никогда не видел. Потом погладил руль. — Тигрица, — сказал он вслух и усмехнулся. — Придурок. Назвал мою машину. Он покачал головой, завёл мотор и поехал домой. И всю дорогу улыбался. Потому что у него теперь была новая машина. И новый человек, ради которого хотелось просыпаться по утрам.