The ice that gave you to me//Лёд подаривший мне тебя

Лед под коньками Изуку Мидории был скользким, холодным и абсолютно безразличным к его чувствам. Как и трибуны, как и судьи, которые уже год ставили ему «восьмерки» за технику, но никогда не поднимали выше из-за «недостатка артистизма». Как и весь мир, который верил в звёзд, а не в тех, кто падает каждую тренировку, но поднимается до седьмого пота. — Соберись, Деку, — прошептал он себе под нос, разгоняясь к центру арены. Арена «Юэй» гудела привычным холодом. Температура воздуха минус пять, льда — минус три. Запах озона от ледозаливочной машины, смешанный с дешёвым кофе из автомата в коридоре. Изуку знал здесь каждую трещинку на бортах, каждое пятно на трибунах. Он провёл на этом льду четыре года. И, возможно, проведёт ещё четыре, если не сломается. Он не был высоким, не был мускулистым, как его кумир. Тошинори Яги — или Всемогущий, как его до сих пор называли в спортивных журналах — в свои пятьдесят с хвостиком оставался живой легендой. Олимпийский чемпион в одиночном катании, четырёхкратный чемпион мира, человек, который первым в истории сделал четверной аксель на соревнованиях. Сейчас он тренировал детей в «Юэй» и, по слухам, лечил больную спину, напоминая себе, что бессмертие — это не про спорт. Изуку был просто зелёным вихрем: жилистым, натренированным до скрипа в суставах, с вечно покрасневшими от холода щеками и шрамом на левой брови, оставшимся после неудачного выезда с тройного акселя в пятнадцать. Он не брал медали на крупных стартах. Он даже не всегда попадал в призы на региональных турнирах. Но он горел. Каждый день, каждый прыжок, каждое вращение. — Мидория! — Голос Всемогущего разнёсся по пустому катку, ударившись о пластиковые кресла трибун. — Твой лутц снова идёт вправо! Ты падаешь на рёбра, а не на зубец! Давай ещё раз, и на этот раз — с чувством! Изуку кивнул, вытирая перчаткой пот со лба. Сегодня у них была индивидуальная тренировка. С утра пораньше, когда второй каток закрыли на внеплановый ремонт — где-то прорвало трубу с охлаждением, и лёд превратился в кашу. Поэтому все, кто должен был заниматься на соседней арене, экстренно перебрасывались сюда. Но пока — тишина. Пока они были вдвоём. — Хорошо, тренер Яги! — крикнул Деку и оттолкнулся для разгона. Он любил эти моменты. Когда на льду только он и Всемогущий. Старый чемпион стоял у борта с планшетом в руках, хмурил густые брови и что-то бормотал себе под нос — вероятно, вспоминал, каково это, когда колени не болят после тройного риттбергера. Иногда он выходил на лёд сам, показывал элемент — и на секунду Изуку казалось, что перед ним всё ещё тот самый Всемогущий, который заставлял зал плакать своей произвольной программой. Сегодня они отрабатывали каскад. Тройной лутц — двойной тулуп. Для кого-то — база. Для Изуку — гора, которую он штурмовал уже три месяца. Проблема была не в технике. Техника у него была почти идеальная — Всемогущий сам говорил, что «Мидория шлифует элементы лучше любого робота». Проблема была в голове. — Я вижу твой страх, — сказал как-то Яги, глядя на запись падения. — Ты боишься не упасть. Ты боишься, что даже идеальный прыжок ничего не изменит. Изуку тогда не ответил. Потому что это была правда. Сейчас он разогнался, набрал скорость, выдохнул. Левый зубцовый — толчок — тело в воздухе. Раз, два, три — приземление на правую ногу. Идеально. Тулуп — двойной — выезд. Сердце колотилось где-то в горле. — Хорошо! — крикнул Всемогущий, и его голос дрогнул от искренней радости. — Почти идеально! Но твоя спина жёсткая! Ты танцуешь, а не живёшь на льду! Изуку выдохнул облачко пара. «Живу», — хотел сказать он. «Я каждую секунду здесь живу. Просто ты не видишь». На трибуне, в третьем ряду, сидела Очако Урарака. Она не была фигуристкой — она училась на спортивного массажиста и подрабатывала в «Юэй» помощницей тренеров. Но каждое утро, если удавалось, приходила пораньше, чтобы посмотреть на тренировки. Особенно на тренировки Изуку. — Давай, Мидория! — крикнула она, когда увидела, что он готовится к повторению. — У тебя получится! Деку бросил на неё короткий благодарный взгляд. Очако была одной из немногих, кто верил в него без условий. Она не разбиралась в тонкостях лутцев и тулупов, но каждый раз, когда он падал, она морщилась так, будто больно ей. И каждый раз, когда он вставал, она хлопала. — Ещё раз! — скомандовал Всемогущий. — И представь, что за тобой кто-то гонится. Добавь скорости! Изуку кивнул. Разгон. Прыжок. Он уже почти выехал, когда лезвие наткнулось на борозду. Глубокую, старую борозду — возможно, от вчерашних хоккеистов. А может, от кого-то ещё. Лёд жил своей жизнью, и сегодня он решил напомнить Изуку, кто здесь главный. Потеря равновесия. Левое плечо ушло вниз, правая нога подкосилась, и он рухнул на лёд — всем весом, всей своей хрупкой конструкцией из костей и надежд. Голова мотнулась, едва не врезавшись в борт. Ледяная крошка залетела под свитер, обожгла кожу. Боль прострелила от локтя до лопатки. Синяк будет огромный. — Мидория! — Всемогущий уже перелезал через борт. — Ты как? Головой ударился? Очако вскочила с места, чуть не уронив термос. — Я в порядке! — крикнул Изуку, поднимаясь на колени. — Всё нормально. Просто борозда. Не рассчитал. Он отряхнулся, сделал глубокий вдох. В груди саднило. Но не физически — морально. Третий раз за неделю. Я не имею права так часто падать. В этот момент за его спиной с лязгом открылась дверь раздевалки хоккеистов. Изуку не придал этому значения — мало ли, уборщик или администратор. Но звук, раздавшийся следом, заставил его замереть. Лязг коньков о бетонный пол. Гул голосов. И запах — резкий, мужской, смешанный с мятной жвачкой и холодом. — Всё, мужики, лёд наш, — сказал кто-то лениво. — Второй каток закрыли до вечера, так что теперь мы здесь. Доброе утро, фигуристы. Изуку обернулся. Из раздевалки выходили хоккеисты. Много хоккеистов. Целая команда — «Тигры», юниорский состав до восемнадцати. Они тянулись вереницей, похожие на стаю хищников, выпущенных на волю: кто-то зевал, кто-то уже надевал шлем, кто-то стучал клюшкой об пол в нетерпении. Впереди всех шёл высокий парень с доброй улыбкой и красными волосами, собранными в хвост — Эйджиро Киришима, защитник, известный своей надёжностью. Следом — угрюмый Шото Тодороки, который, казалось, никогда не просыпается до конца. Дальше — вечно ноющий Минета, спокойная Момо Яойрозу с планшетом тактика и остальные. Но главным был не они. Главный вышел последним. Кацуки Бакуго. Капитан «Тигров», лучший бомбардир юниорской лиги. Семнадцать лет. Рост — сто семьдесят семь сантиметров. Волосы — песочные, торчащие в разные стороны, как будто он только что снял шлем. Глаза — красновато-карие, с постоянным выражением «я сейчас кого-то убью». Он вышел на лёд, даже не посмотрев по сторонам. Просто шагнул на сияющую белую поверхность, вонзил коньки в лёд и остановился в центре своей половины. И только потом поднял взгляд. И увидел фигуриста. Того самого. Зелёного, с вечно покрасневшими щеками и шрамом на брови. Который вечно путался под ногами по вечерам. Который падал на ровном месте и смотрел на лёд так, будто тот ему что-то должен. Бакуго скривился. — Администрация совсем охренела? — громко сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — У нас аренда с девяти. А тут какой-то фигуришка расселся. Всемогущий шагнул вперёд, закрывая собой Изуку. — Молодые люди, — сказал он твёрдо, но без агрессии. — Мы здесь занимаемся с восьми. О сбое расписания нас не предупреждали. Дайте нам закончить элемент. — А нас не предупредили, что второй каток потоп, — парировал Киришима, но мягко, почти извиняясь. — Извините, тренер. Но нам готовиться к игре через три дня. — Это не наша проблема, — отрезал Всемогущий. Тодороки, стоявший чуть поодаль, тихо сказал: — Бакуго, давай просто подождём десять минут. Лёд большой. — Заткнись, Тодороки, — огрызнулся капитан. — Не тебе решать. Он перевёл взгляд на Изуку. Тот стоял, сжав кулаки. Коньки дрожали от напряжения. Очако на трибуне замерла, боясь дышать. — Эй, ты, — сказал Бакуго. — Деку. Ты закончил? Изуку поднял голову. Глаза в глаза. — Нет, — сказал он. — Не закончил. В тишине арены этот «нет» прозвучал как выстрел. Бакуго прищурился. Кровь бросилась ему в лицо — не от стыда, от злости. Никто ему так просто не перечил. Никто. — Смотри, — тихо сказал он. — Я сейчас выйду на твою половину. И тогда ты сам захочешь уйти. — Бакуго, — предостерегающе сказал Киришима. — Молчи. Изуку перевёл взгляд на Всемогущего. Тот смотрел на него — и в этом взгляде читалось: «Ты сам решаешь. Твоя тренировка. Твой лёд». Деку глубоко вдохнул. — Тренер Яги, — сказал он, не отводя глаз от Бакуго. — Я сделаю ещё один каскад. Последний. Всемогущий кивнул. Отошёл к борту. Изуку встал в стартовую позу. Левую руку вверх, правую — в сторону. Взгляд — прямо на Бакуго. Тот не отводил глаз. Стоял, скрестив руки на груди, с выражением «ну давай, развлеки меня. А потом я выгоню тебя с моего льда». Разгон. Лёд под коньками гудит. Сейчас. Сейчас он сделает это. Прыжок. В воздухе — тишина. Ни земли, ни шума, ни Бакуго с его ненавистью. Только пустота и четыре оборота — раз-два-три-четыре. Приземление на правую ногу — мягко, как кот, — и тулуп. Он выехал идеально. — Да! — крикнула Очако, подпрыгивая на месте. Всемогущий улыбнулся. Даже Киришима одобрительно свистнул. Тодороки поднял бровь — это у него был высший знак признания. Но Бакуго не похлопал. Он наклонил голову, прищурился. Что-то мелькнуло в его глазах — может, уважение, может, раздражение, может, что-то третье, чего он сам не умел называть. — Неплохо, — сказал он наконец. Голос звучал ровно, без обычной ярости. — Для фигуриста. Но в следующий раз я не буду стоять и смотреть. Он развернулся и уехал к своим воротам, бросив через плечо: — Убирайся с моего льда, Деку. Твоё время вышло. Изуку стоял, тяжело дыша. Плечо болело. В груди горело. — Идём, — тихо сказал Всемогущий, положив руку ему на плечо. — Ты сделал больше, чем должен был. Горжусь тобой. — Он назвал лёд своим, — выдохнул Деку. — Лёд ничей. Запомни это. Изуку посмотрел на удаляющуюся спину Бакуго. На то, как тот мощно оттолкнулся, набирая скорость. Как Киришима едва поспевал за ним. Как вся команда расступалась перед капитаном, как перед стихией. Кто ты, Кацуки Бакуго? — подумал Изуку. — Почему ты смотрел на мой прыжок так, будто от него зависело что-то важное? Он не знал ответа. Но чувствовал, что сегодняшнее падение — не просто падение. Это было начало чего-то. Чего-то, что изменит всё. — Увидимся завтра, — сказал Изуку, снимая коньки. — Увидимся, — ответил Всемогущий. На трибуне Очако улыбнулась и помахала ему рукой. А на льду Кацуки Бакуго вонзил клюшку в лёд и прорычал себе под нос: — Какого хрена я на него смотрел? Прыжок как прыжок. Ерунда. Но внутри у него что-то ёкнуло. То, чему он не знал названия.