The ice that gave you to me//Лёд подаривший мне тебя

Прошла неделя. Изуку Мидория стоял на краю пустого катка и смотрел на свою тень, растянувшуюся по синему льду. Утро. Шесть тридцать. Холод такой, что пар изо рта валит клубами, как из старого паровоза. Арена «Юэй» ещё спала — только гулко гудели холодильные установки да редкие лампы горели над трибунами. Второй каток всё ещё чинили. Или уже не чинили — администрация кормила завтраками, обещая открыть «со дня на день». Поэтому все, от малышей-новичков до взрослых хоккейных команд, теперь ютились на одном льду. График превратился в адскую мешанину: фигуристы с пяти утра, потом хоккеисты с восьми, потом снова фигуристы, потом хоккейная школа, потом ночная заливка. Но сейчас было раннее утро. Час, когда Изуку мог побыть на льду один. Или почти один. С той стороны зала, за синей линией, уже слышались голоса. Хоккеисты «Тигров» пришли пораньше — у них завтра выездной матч, и тренер Айзава потребовал дополнительную отработку бросков. Сейчас они переодевались в раздевалке, но их присутствие чувствовалось: запах мятной жвачки, гулкий смех Киришимы, монотонное бубнение Минеты. Деку старался не обращать внимания. У него была своя цель. — Сегодня я сделаю этот каскад чисто, — прошептал он, затягивая коньки чуть туже обычного. — Три прыжка. Тройной лутц — двойной тулуп — тройной риттбергер. Я смогу. Он встал. Лёд привычно скрипнул под лезвиями. Изуку сделал круг почёта — просто чтобы разогреться, почувствовать поверхность. Лёд сегодня был жёсткий, быстрый. Хороший лёд. Опасный лёд. — Мидория! Он обернулся. На трибуне, в своей любимой позе «локти на коленях, термос в руках», сидела Очако. Сегодня она пришла с бинтами и пластырем в рюкзаке — готовилась к зачёту по спортивной медицине. — Будь осторожен, ладно? — крикнула она, жуя рисовый шарик. — У вас сегодня жёсткий лёд. Я слышала, как ледозаливочная машина шумела ночью — что-то с температурой. — Всё будет хорошо, — улыбнулся Изуку. — Я просто сделаю программу. Он отошёл к дальнему борту, закрыл глаза. В голове заиграла музыка — его произвольная программа этого сезона. Скрипка. Медленная, тягучая мелодия, которая внезапно взрывается барабанами и струнами. Он сам выбирал эту музыку. О падении и восстании. О том, как боль превращается в силу. Разгон. Первый элемент — вращение. Заклон, бильман, смена ноги. Изуку кружился так быстро, что мир превратился в размытое пятно. Очако на трибуне зааплодировала. С той стороны катка дверь раздевалки открылась, и хоккеисты начали выходить на лёд. Изуку не смотрел на них. Не сейчас. Второй элемент — дорожка шагов. Сложные выкрутасы, чоктау, рокеры. Он скользил, как нож по маслу, оставляя за собой изящные дуги. В какой-то момент он краем глаза заметил, что на синей линии остановился кто-то в ярко-оранжевом свитере. Бакуго. Стоял, скрестив руки на груди, и смотрел. — Не смотри на него, — прошептал Деку. — Делай своё дело. Третий элемент. Каскад. Тот самый, который не давался три месяца. Разгон. Левый зубцовый — толчок — тело в воздухе. Раз-два-три — приземление. Идеально. Тулуп — раз-два — выезд. Ещё толчок — риттбергер. Раз-два-три — приземление. Он сделал это. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие горели, но он сделал это. Чисто. Без помарок. — ДА! — заорала Очако, подпрыгнув на трибуне так, что термос покатился по полу. Даже Киришима, который уже выкатился на лёд с клюшкой, замер и присвистнул: — Ничего себе. А этот фигурист умеет, оказывается. — Заткнись, — буркнул Бакуго, не отрывая взгляда от зелёной фигуры на другой половине. — Он ещё ни черта не умеет. Один удачный прыжок — не сезон. — Но ты же смотрел, — тихо заметил подошедший Тодороки. — Я смотрел, потому что он мешается под ногами. Всё. Изуку не слышал этого разговора. Он был слишком счастлив. Слишком окрылён. Ему хотелось повторить. Сразу. Не отходя от кассы. — Ещё раз, — сказал он себе. — Один раз для закрепления. Он оттолкнулся. Разогнался быстрее, чем обычно. Может быть, слишком быстро. Лёд был жёстким, скользким, быстрым — но ещё и неровным. Где-то у левого борта осталась глубокая борозда от вчерашней хоккейной тренировки. Изуку знал об этой борозде. Он объезжал её уже три раза сегодня. Но в четвёртый раз — в этом, решающем — он забыл. Прыжок. Лутц. Толчок — и в момент вращения лезвие правого конька попало в борозду. Не на приземлении — в воздухе. Это хуже. Это ломает ось вращения. Изуку почувствовал, как тело перекручивается. Внутри что-то хрустнуло — нет, не хрустнуло, щёлкнуло. Колено. Левое. Он приземлился на него всем весом — не на зубец, не на ребро, а прямо на коленную чашечку, под неестественным углом. Боль пришла не сразу. Сначала была пустота. Звенящая, белая пустота в глазах. А потом — огонь. Изуку рухнул на лёд, скрючившись. Он не сразу понял, что порезался. Только когда попробовал встать — и лезвие правого конька, залитое чем-то скользким, не удержало вес. Он посмотрел вниз и увидел. Лёд под ним был красным. Порез оказался глубоким. Лезвие пропороло штанину и кожу на голени — длинный, ровный разрез, из которого толчками выливалась кровь. Тёплая на морозе, она парила, смешиваясь с ледяной крошкой. — Мидория! — крик Очако разорвал тишину. Она уже бежала по трибунам. Но Изуку уже принял решение. Он не будет лежать. Он не будет ждать. Он доедет до выхода сам. На ногах. На коньках. Сцепив зубы так, что хрустнула челюсть, он поднялся на здоровое колено. Раненая нога висела плетью, касаясь льда только носком конька — наступать на неё было невозможно. Изуку опёрся на бортик левой рукой, выпрямился. Мир качнулся, но он устоял. — Что он делает? — услышал он чей-то голос. Киришима. — Встаёт, — ответил Тодороки. — Он не может на неё наступать! — Он и не наступает. Изуку оттолкнулся здоровой ногой. Конёк врезался в лёд, и тело скользнуло вперёд. Раненая нога волочилась сзади, лезвие царапало поверхность, оставляя тонкую белую полосу — и красные капли, которые падали с разорванной штанины. Кап. Кап. Кап. Каждый толчок здоровой ногой отдавался в позвоночнике. Каждое движение заставляло кровь вытекать быстрее. Но Изуку ехал. Медленно, неуклюже, как раненый зверь, но ехал. — Он едет на одной ноге, — выдохнул Киришима. — Чёрт возьми, он реально едет. Бакуго смотрел, не моргая. Зелёная фигура двигалась к выходу, оставляя за собой багровый след. Не пунктир — сплошную линию, потому что рана не закрывалась. Кровь капала с каждым толчком, с каждым скольжением, заливая лёд. Десять метров. Изуку оттолкнулся снова — левая нога, сильный толчок, дуга. Раненая нога дёрнулась, и из пореза выплеснулась новая порция крови. Белая поверхность под ним стала розовой, потом красной. — ДЕКУ! — заорал Бакуго. — ОСТАНОВИСЬ! ТЫ КРОВЬЮ ИСТЕКАЕШЬ! Изуку не остановился. Он не мог остановиться. Если он остановится, он упадёт. А если упадёт — не встанет. Он ехал. Отталкиваясь только левой ногой, балансируя руками, как канатоходец. Лёд под ним был скользким от собственной крови, но каким-то чудом конёк здоровой ноги находил сцепление. Пять метров. Четыре. Три. Кровь текла уже не каплями — струйкой. Штанина промокла насквозь, и красное стекало по лезвию конька, оставляя на льду широкие мазки, похожие на удары кисти. — Он доедет, — тихо сказал Тодороки. — Чёрт, он правда доедет. Бакуго рванул вперёд. Не за тем, чтобы остановить — он уже понял, что это бесполезно. А за тем, чтобы быть рядом. Он поравнялся с Изуку за секунду до того, как тот добрался до выхода. Деку оттолкнулся в последний раз — и конёк здоровой ноги врезался в резиновый коврик у борта. Он не упал. Он устоял. Изуку Мидория, весь в крови, бледный как смерть, стоял на одной ноге у выхода со льда и смотрел на Бакуго сверху вниз. — Я доехал, — сказал он, и губы его были синими. — Я сам. Бакуго ничего не сказал. Он просто протянул руку — и Изуку взял её. Они вместе перешагнули через борт. Очако уже стояла на коленях с бинтами в руках, и её лицо было мокрым от слёз. — Садись, — приказала она дрожащим голосом. — Быстро. Изуку сел на скамейку. Только тогда он позволил себе закрыть глаза. Голова кружилась, в ушах шумело. Потеря крови была серьёзной — он это понимал. Но он был на месте. Он доехал. Очако разорвала штанину до колена и ахнула. Порез шёл от середины голени почти до коленной чашечки — длинный, глубокий, с неровными краями. Кровь вытекала ровно, без пульсации — артерия не задета, но мышца была рассечена почти до половины. — Держи, — Очако сунула ему в руку стерильную салфетку. — Дави. Изо всех сил. Изуку прижал салфетку к ране и зашипел. Боль была адской, но он держал. Пальцы быстро намокли, но он не убирал руку. Очако работала как автомат: антисептик, ножницы, бинт. Слой за слоем, туго, аккуратно. Кровь пропитывала марлю почти мгновенно, но она накладывала новую, и новую, и новую, пока красное не перестало проступать наружу. — Готово, — выдохнула она, вытирая лоб. — Кровь остановила. Она посмотрела на Изуку. Тот сидел с закрытыми глазами, тяжело дыша. Лицо его было серым, под глазами залегли тени. Но он был жив. Он был в сознании. — Тебе нужно в больницу, — сказала Очако. — Сейчас же. Я вызову скорую. — Не надо, — тихо сказал Изуку. — Что?! — Не надо скорую. Я сам. Он открыл глаза. Посмотрел на свою забинтованную ногу. Потом — на скамейку, где лежала его спортивная сумка. Метрах в пятнадцати. У входа в раздевалку. — Мидория, ты не сможешь идти, — сказал Всемогущий, который всё это время стоял за спиной. — У тебя глубокая рана и, возможно, разрыв связок. — Я доехал по льду на одной ноге, — ответил Изуку. — Пятнадцать метров до раздевалки я как-нибудь пройду. Он встал. Нога подогнулась, и он чуть не упал, но ухватился за спинку скамейки. Боль была адской — колено пульсировало, голень горела под повязкой. Но он стоял. — Дай мне сумку, — попросил он. Очако хотела возразить, но Всемогущий остановил её жестом. Он подошёл к скамейке, взял сумку Изуку и протянул ему. — Держи. — Спасибо, тренер Яги. Изуку перекинул лямку сумки через плечо. Глубоко вздохнул. И сделал шаг. Левой ногой — здоровой. Правую волочил, стараясь не наступать на неё. Каждый шаг отдавался в позвоночнике, в шее, в висках. Но он шёл. Очако двинулась было за ним, чтобы поддержать, но Изуку покачал головой. — Не надо, — сказал он. — Я сам. Она замерла на месте. Всемогущий тоже не двигался. Только смотрел, как его ученик, бледный как полотно, хромает к двери раздевалки. Первый шаг. Второй. Третий. С каждым шагом лицо Изуку становилось всё белее. Губы сжались в тонкую линию, на лбу выступила испарина — не от температуры, от боли. Но он не останавливался. На пятом шаге нога подкосилась, и он чуть не упал, но удержал равновесие, оперевшись о стену. Постоял секунду, переводя дыхание. И пошёл дальше. Хоккеисты на льду замерли. Даже Минета перестал жевать жвачку. Все смотрели на зелёного фигуриста, который, сильно хромая, тащился к раздевалке с сумкой на плече. За ним тянулась кровавая дорожка — не такая яркая, как на льду, но всё равно страшная. — Он реально идёт, — прошептал Киришима. — Сам. Хромает, но идёт. Бакуго ничего не сказал. Он стоял у борта, сжимая клюшку так, что побелели костяшки. Смотрел на Деку — на то, как тот переставляет ноги, как сжимает зубы, как не просит помощи. Почему ты не просишь помощи? — подумал Бакуго. — Почему ты всегда один? Десятый шаг. Одиннадцатый. Двенадцатый. Изуку добрался до двери. Положил руку на холодную металлическую ручку, нажал. Дверь со скрипом открылась. За ней был коридор, ведущий в раздевалку. Ещё метров десять. Он обернулся. Посмотрел на Очако — та стояла с мокрыми щеками. На Всемогущего — старый тренер прижимал кулак ко рту. На хоккеистов — они смотрели на него так, будто видели впервые. И на Бакуго. Тот не отводил взгляд. — Всё в порядке, — сказал Изуку, ни к кому конкретно не обращаясь. — Я дойду. Он шагнул в коридор. Дверь за ним закрылась. В тишине арены было слышно, как хлюпают его шаги по кафельному полу. Медленные, тяжёлые, хромающие. Шаг. Пауза. Шаг. Пауза. Потом где-то вдалеке хлопнула ещё одна дверь — дверь раздевалки. Он дошёл. Очако закрыла лицо руками и разрыдалась. Всемогущий опустился на скамейку, вытирая глаза. На льду Кацуки Бакуго стоял неподвижно, как вкопанный. В его голове не укладывалось: этот хрупкий, вечно падающий фигурист только что проехал на одной ноге через весь каток, истекая кровью, а потом, получив перевязку, взял сумку и сам, хромая, ушёл в раздевалку. Не попросил помощи. Не пожаловался. Просто взял и сделал. — Капитан, — тихо сказал Киришима, подходя к нему. — Тренировка? — Да, — ответил Бакуго, не двигаясь. — Тренировка. Но он не мог заставить себя оторвать взгляд от кровавой дорожки на льду и от двери, за которой скрылся Деку. — Как его зовут? — спросил кто-то из младших хоккеистов. — Мидория, — ответил Тодороки. — Изуку Мидория. — Запомните это имя, — добавил Киришима. Бакуго ничего не добавил. Он просто развернулся и поехал к своим воротам. Но в его груди что-то сжалось — туго, больно, незнакомо. Придурок, — подумал он. — Какой же ты придурок, Деку. И впервые в жизни Кацуки Бакуго захотел узнать о ком-то больше, чем просто имя.