The ice that gave you to me//Лёд подаривший мне тебя

Тренировка «Тигров» шла своим чередом. Лязг клюшек, скрежет коньков по льду, редкие выкрики тренера Айзавы, который стоял у борта с вечно сонным выражением лица, но видел абсолютно всё. — Киришима, ближе к воротам! Тодороки, не спи! Минета, если ты ещё раз упадёшь на пустом месте, пойдёшь в запас! Но Кацуки Бакуго сегодня был не здесь. Он катался, бросал, отдавал пасы — на автомате. Тело делало то, чему учили годами, но голова отсутствовала. Перед глазами всё стояла одна картина: зелёные волосы, кровавая дорожка на льду, белое лицо и хромающая фигура, которая тащится к раздевалке с сумкой на плече. Почему ты не попросил помощи? — думал Бакуго в который раз. — Почему ты всегда один? — Капитан! — Киришима подъехал к нему, когда Бакуго в пятый раз подряд бросил шайбу мимо ворот. — Ты куда? Это уже пятый промах. — Я вижу, — рявкнул Бакуго, но как-то вяло. — Ты выпал, — констатировал Тодороки, скользя мимо. — Совсем. — Заткнись, Тодороки. — А сам-то, — хмыкнул Минета, подъезжая поближе. — Смотрит на этого фигуриста, как на покойника, а теперь ещё и бросаешь хуже меня. Это диагноз. — Я сказал — заткнись! — взревел Бакуго, и в его голосе наконец-то появились привычные нотки ярости. Минета испуганно отъехал под защиту Яойрозу. Но Киришима не отступил. Он был единственным, кто мог разговаривать с капитаном на равных — или хотя бы не боялся его кулаков. — Капитан, — тихо сказал он, подъезжая ближе. — Если ты хочешь проверить, как он там — иди. Мы сами потренируемся. Бакуго резко обернулся. — Я не хочу ничего проверять. — Конечно, — Киришима улыбнулся своей неизменной доброй улыбкой. — Ты просто стоишь уже пять минут и смотришь на дверь раздевалки. Бакуго проследил за его взглядом. И понял, что Киришима прав. Он действительно стоял лицом к выходу со льда — к той самой двери, за которой скрылся Деку. И смотрел на неё. Уже пять минут. — Это ничего не значит, — буркнул он. — Я и не говорю, что значит, — Киришима пожал плечами. — Просто иди. Мы прикроем. Тодороки, который всё это время делал вид, что отрабатывает броски, подъехал и бросил коротко: — Если тренер спросит, скажем, что у тебя живот прихватило. — У меня никогда не болит живот, — огрызнулся Бакуго. — Значит, голова, — невозмутимо ответил Тодороки. — Иди уже. Бакуго посмотрел на команду. Киришима — с ободряющей улыбкой. Тодороки — с вечным каменным лицом. Яойрозу, которая кивнула, как старший тактик. Даже Минета молчал, и это было самым верным признаком, что он действительно должен идти. — Если Айзава узнает... — начал он. — Не узнает, — перебил Киришима. — А если узнает — скажем, что ты пошёл в туалет. — На двадцать минут? — У тебя был сложный ужин, — вставил Тодороки. Бакуго хмыкнул — это было похоже на шутку, а от Тодороки шуток не добиться было даже клещами. Значит, они реально хотели, чтобы он пошёл. — Ладно, — сказал он, отдавая клюшку Киришиме. — Десять минут. И чтобы без меня никакой самодеятельности. — Есть, капитан! — Киришима козырнул. Бакуго съехал со льда, скинул коньки у скамейки, сунул ноги в обычные кроссовки и быстро зашагал к двери раздевалки. Сердце колотилось где-то в горле. Он злился на себя за это — за то, что идёт, за то, что волнуется, за то, что не может сосредоточиться на тренировке из-за какого-то фигуриста. — Придурок, — прошептал он себе под нос. — Сам ты придурок, Бакуго. Раздевалка встретила его тишиной и запахом хлорки. Тусклые лампы под потолком гудели едва слышно, бросая желтоватый свет на скамейки, шкафчики и разбросанные повсюду вещи. Где-то капала вода. Где-то тихо шумела вентиляция. Изуку Мидория сидел на скамейке у дальней стены, прислонившись спиной к холодному кафелю. Его сумка валялась рядом, раскрытая, из неё торчали запасные коньки и смятое полотенце. Левую ногу он вытянул вперёд — забинтованная голень покоилась на другой скамейке, подложенной для удобства. Повязка уже начала темнеть по краям, но кровь больше не проступала. Очако сделала свою работу хорошо. Он дрожал. Не от холода — хотя в раздевалке было не теплее, чем на льду. А от шока. Организм наконец-то понял, что случилось, и включил защитные механизмы: озноб, слабость, мутнеющее сознание. Изуку боролся с этим, как мог. Он сжимал и разжимал кулаки, глубоко дышал, считал про себя до десяти и обратно. Но дрожь не проходила. Нужно встать, — подумал он. — Нужно переодеться и поехать в травмпункт. Нельзя здесь сидеть. Он попробовал подняться — и не смог. Ноги не слушались. Точнее, одна нога не слушалась, а вторая отказывалась держать вес. Изуку бессильно откинулся назад, ударившись затылком о стену. — Чёрт, — прошептал он. — Чёрт, чёрт, чёрт. Дрожь усилилась. Он обхватил себя руками, пытаясь согреться, но пальцы были ледяными, как и всё тело. Тонкий тренировочный свитер почти не грел — промокший от пота и крови, он только добавлял холода. Где-то внутри нарастала паника — тихая, липкая, как та кровь на льду. А что, если я не смогу встать? Что, если я здесь останусь? Что, если никто не придёт? Он заставил себя выдохнуть. Придут. Очако придёт. Или тренер Яги. Они просто заняты. Они же не бросят. В этот момент дверь раздевалки открылась. Бакуго вошёл быстро, бесшумно — как хищник, который не хочет, чтобы его услышали. Но Изуку услышал. Поднял голову, мутными глазами посмотрел на высокую фигуру в хоккейной форме. — Ты... — голос его сел, сорвался на хрип. — Ты зачем? — Заткнись, — сказал Бакуго, подходя ближе. И только сейчас заметил, как сильно Деку трясёт. — Ты весь дрожишь. — Нормально, — соврал Изуку, и его зубы застучали в доказательство обратного. Бакуго остановился в шаге от него. Сверху вниз смотрел на бледное лицо, на трясущиеся плечи, на забинтованную ногу, которая лежала на скамейке как чужая. На тонкий, промокший свитер, который не спасал от холода. — Ты не нормально, — сказал он. — Ты синий. — Просто холодно, — выдавил Изуку. — Здесь пятнадцать градусов. Не холодно. — Мне холодно. Бакуго скривился. Он хотел сказать что-то резкое — привычное, защитное. Что-то вроде «сам виноват, надо было не геройствовать» или «я же говорил, что ты стеклянный». Но слова застряли в горле. Потому что Деку был не просто бледным. Он был разбитым. Не физически — хотя и физически тоже. А как-то глубже. В нём не было той дурацкой упрямой искры, которая горела в его глазах на льду. Была только пустота и дрожь. Бакуго выругался про себя. Потом стянул через голову свою толстовку. Это была не просто толстовка. Это был именной свитшот «Тигров» — дорогой, сделанный на заказ под каждого игрока. Тёмно-оранжевая ткань, плотная, мягкая, с вышитой эмблемой команды на груди — тигр, прыгающий сквозь пламя. На спине, крупными белыми буквами, была вышита фамилия: BAKUGO. Каждый игрок получал такую в начале сезона. Это был знак принадлежности, символ команды, предмет гордости. Бакуго не расставался со своей даже в раздевалке — слишком привык, слишком любил. Сейчас он стянул её и замер на секунду, держа в руках. Оранжевая ткань ещё хранила тепло его тела. — На, — сказал он, протягивая толстовку. Изуку посмотрел на неё. Увидел эмблему. Увидел фамилию. Увидел, как дрожат руки самого Бакуго — едва заметно, но дрожат. — Это твоя... командная, — тихо сказал он. — Дорогая. С именем. — Я вижу, что с именем, — рявкнул Бакуго. — Бери, я сказал. — Но ты замёрзнешь. — Я не мёрзну, — отрезал Бакуго. — Я хоккеист. Мы в футболках при минусовой температуре тренируемся. А ты — фигурист. Вы мёрзнете всегда. И потом... — он запнулся, подыскивая слова. — Ты в крови. В моём свитере. Я его не буду надевать обратно, пока он не пропахнет больницей. А эта — пусть будет твоей. Временной. Изуку хотел возразить, но в этот момент его снова затрясло — сильнее, чем раньше. Зубы застучали с такой силой, что он не смог выдавить ни слова. Бакуго, не дожидаясь больше ни секунды, шагнул вперёд и сам накинул толстовку на плечи Деку. Грубо, неловко, дёргано — как будто делал что-то, к чему совершенно не привык. Потом взял его за запястья — ледяные, тонкие — и просунул их в рукава. — Подними руки, — скомандовал он. Изуку послушался. Толстовка налезла почти как плащ — Бакуго был шире в плечах, выше, и вещь висела на Деку мешком. Но она была тёплой. Она пахла мятой, потом и ещё чем-то — чем-то, что Изуку не умел назвать. Может быть, самим Бакуго. А главное — на спине, между лопаток, он чувствовал тяжесть вышитых букв. B-A-K-U-G-O. Чужая фамилия, которая сейчас согревала его лучше любого одеяла. — Застегнись, — сказал капитан, отступая на шаг. Изуку дрожащими пальцами потянул молнию. С первой попытки не получилось — пальцы не слушались. Со второй — тоже. Бакуго вздохнул, наклонился и застегнул толстовку сам. Молния поползла вверх, закрывая грудь, живот, шею. Оранжевая ткань согрела почти сразу. — Спасибо, — прошептал Изуку. Голос его дрожал, но в глазах снова появилась искра. — Это очень дорогая вещь. Я... я верну. — Вернёшь, — буркнул Бакуго, отворачиваясь. — Когда вылечишь ногу и перестанешь выглядеть как привидение. А пока носи. И не смей её испортить. Он прошёлся по раздевалке, пиная невидимый мусор. Остановился у окна, глядя на залитый солнцем парковочный асфальт. В одной футболке, на холоде, он чувствовал себя странно — не физически, морально. Он только что отдал одному фигуристу то, что не дал бы никому из своей команды. Даже Киришиме. Даже себе. Что ты со мной делаешь, Деку? — снова подумал он. — Бакуго, — тихо сказал Изуку за спиной. — Что? — Почему ты помогаешь мне? Ты же меня терпеть не можешь. Бакуго замер. Этот вопрос ударил больнее, чем любой силовой приём на льду. — Я не... — начал он и замолчал. Не нашёл слов. Потому что сам не знал ответа. Почему он помогал? Почему отдал свитер? Почему пошёл в раздевалку, бросив тренировку? Почему сейчас стоит в одной футболке в холодной комнате и смотрит на парня в своей собственной именной толстовке, и внутри у него всё переворачивается? — Не знаю, — сказал он наконец. Честно. Впервые за долгое время — абсолютно честно. — Может, потому что ты не ноешь. Упал — встал. Порезался — доехал. Другие бы на твоём месте орали так, что скорая приехала бы через минуту. А ты просто... делаешь. И молчишь. Он помолчал. Добавил тише: — И ещё. Твой каскад сегодня. Тот, перед падением. Он был хорош. Реально хорош. Изуку распахнул глаза. Бакуго — тот самый Бакуго, который никогда никого не хвалил — только что сказал ему комплимент. Дважды. — Спасибо, — выдохнул Деку. Тепло разлилось по груди — не от толстовки, от слов. — Не благодари, — Бакуго отвернулся к окну, чтобы не видеть этого благодарного взгляда. — Просто не облажайся в следующий раз. И смотри под ноги. За дверью послышались шаги. Голос Всемогущего, зовущий Мидорию. Очако что-то взволнованно объясняла про такси. — Твои идут, — сказал Бакуго. — Я поймут. Команду оставил. Он направился к выходу, но на пороге остановился. Обернулся. — Деку. — Да? — Та толстовка. Которая в крови. Ты сказал, выстирал. — Да. Она в сумке. — Принеси в следующий раз. И эту тоже... потом вернёшь. Когда... Он не договорил. Вышел, хлопнув дверью. Изуку остался сидеть на скамейке в оранжевой толстовке с фамилией Бакуго на спине. Тёплой, мягкой, пахнущей мятой и чем-то ещё. Чем-то, чему он не знал названия. Он провёл пальцами по вышитым буквам. B-A-K-U-G-O. Семь букв, которые сейчас значили больше, чем просто фамилия на спине. — В следующий раз, — повторил он шёпотом. — Будет следующий раз. И улыбнулся. Впервые за этот долгий, кровавый день — улыбнулся по-настоящему. --- Тем временем на льду Киришима отбивал атаку Тодороки, когда дверь раздевалки открылась и на лёд вышел Бакуго. В одной футболке. На морозе. Без толстовки. — Капитан, — удивился Киришима. — А где твой свитшот? — Оставил, — буркнул Бакуго, забирая клюшку. — Оставил? Где? — В раздевалке. — В смысле — в раздевалке? — не понял Киришима. — Ты что, забыл его? — Не забыл, — рявкнул Бакуго, отталкиваясь ко льду. — Оставил. Он теперь не мой. Киришима переглянулся с Тодороки. Тот пожал плечами — его лицо ничего не выражало, но в глазах мелькнуло понимание. — Ты отдал его фигуристу? — тихо спросил Киришима, подъезжая к капитану. — Я сказал — оставил, — прорычал Бакуго. — Всё. Тренируемся дальше. Он разогнался и врезал по шайбе так, что та влетела в ворота с сухим треском. И ещё раз. И ещё. Броски были идеальными — злыми, точными, неотразимыми. — Капитан вернулся, — усмехнулся Киришима. — Заткнись, — ответил Бакуго. Но в его голосе не было огня. Потому что мысли его были не здесь. Они были в серой раздевалке, где на скамейке сидел зелёный фигурист в его толстовке — в его именной толстовке, которую он никому и никогда не давал — и улыбался. Что ты со мной делаешь, Деку? — подумал Бакуго. Ответа не было. И это пугало больше, чем любой соперник на льду.