The ice that gave you to me//Лёд подаривший мне тебя

В десять вечера Изуку Мидория стоял у входа в «Юэй» и сжимал в руке ключ. За спиной — рюкзак с коньками. На плечах — оранжевая толстовка с вышитой фамилией BAKUGO. Та самая, которую он обещал вернуть. Та самая, которую так и не вернул. Он надел её сегодня намеренно. Не потому, что забыл другую. Потому что хотел, чтобы Бакуго увидел. Потому что внутри неё было тепло — не только от ткани, но и от всего, что случилось за последние недели. Он открыл дверь. Арена тонула в полумраке — только аварийное освещение да тусклые лампы у входа. Лёд сиял белым призрачным светом, и посреди этого сияния стоял он. Кацуки Бакуго. В чёрной футболке, с закатанными рукавами, без толстовки. Он уже был на льду — наверное, пришёл пораньше. Смотрел на дверь, как будто ждал. — Ты пришёл, — сказал он. — Ты просил, — ответил Изуку, ступая на резиновый коврик. Он сел на скамейку, начал затягивать коньки. Бакуго подъехал к борту, опёрся на него локтями. — Сегодня четверной, — сказал он. — Сегодня четверной, — кивнул Изуку. — Не боишься? — Боюсь, — честно признался Деку. — Но ты здесь. Бакуго хмыкнул. И только потом заметил. Оранжевый цвет. Знакомую вышивку на спине. Ту самую толстовку, которую он отдал в тот день в раздевалке — грязную, мокрую от слёз и крови. — Ты в ней, — сказал он. Голос дрогнул. — Ты сказал, что я могу оставить её себе, — ответил Изуку, затягивая последний ремешок. — Но я подумал... может, она принесёт удачу. Бакуго отвернулся. Сделал вид, что проверяет лёд коньком. Но Изуку заметил, как дёрнулся его кадык. — Дурак, — сказал Бакуго. — Она же не счастливая. Она просто толстовка. — Для меня — счастливая, — тихо сказал Изуку, вставая. Он ступил на лёд. Оранжевая ткань мягко облегала плечи, фамилия на спине чувствовалась даже через слой одежды. B-A-K-U-G-O. Семь букв, которые сейчас были его бронёй. Бакуго стоял в двух метрах, не двигаясь. — Ты специально её надел? — спросил он. — Да, — не стал врать Изуку. — Зачем? — Чтобы ты знал, — Изуку поднял голову, посмотрел прямо в глаза. — Что я не забыл. Что я помню каждую твою помощь. И что я сделаю этот прыжок не только для себя. Бакуго сжал челюсть. Сказал глухо: — Тогда давай. Показывай. Изуку отъехал к дальнему борту. Сделал глубокий вдох. Закрыл глаза, представил прыжок — разгон, толчок, вращение, приземление. В голове заиграла музыка. Та самая, под которую он когда-то мечтал исполнить четверной на соревнованиях. — Разгон, — сказал он себе. Он оттолкнулся. Лёд летел под коньками. Изуку набирал скорость — не слишком быстро, но уверенно. Смотрел вперёд, на Бакуго, который стоял в центре, готовый поймать. Толчок — левой ногой, мощно, как учили. Тело в воздухе. Раз-два-три-четыре. И в этот момент он почувствовал: что-то не так. Ось ушла. Колено — то самое, травмированное — не выдержало напряжения. Он вращался уже не вокруг своей оси, а по неправильной траектории, и земля — нет, лёд — приближался слишком быстро. — Падаю, — успел подумать Изуку. Он упал. Но не на лёд. Потому что Бакуго рванул вперёд быстрее, чем Изуку успел моргнуть. Сильные руки обхватили его за талию, и они вместе рухнули на лёд — ворохом тел, коньков и оранжевой ткани. — Чёрт! — выдохнул Бакуго, оказавшись снизу. — Прости! — выдохнул Изуку, оказавшись сверху. Несколько секунд они лежали неподвижно. Изуку — на груди у Бакуго, уткнувшись лицом в его шею. Бакуго — на спине, глядя в потолок, одной рукой прижимая к себе фигуриста, второй упираясь в лёд. — Ты... — начал Бакуго. — Я знаю, — перебил Изуку. — Я дурак. — Я хотел сказать — ты лёгкий, — закончил Бакуго. Изуку поднял голову. Посмотрел на него сверху вниз. Бакуго был красным — не от злости, от смущения. Волосы растрепались, на щеке алела царапина от льда. — Ты меня поймал, — сказал Изуку. — Потому что ты летел прямо в борт, — проворчал Бакуго. — Пришлось. — Ты меня поймал, — повторил Деку. И улыбнулся. Улыбка была глупой, растерянной, счастливой. И Бакуго не выдержал. Он засмеялся. Сначала тихо, потом громче. Изуку смотрел на него, раскрыв рот — он никогда не слышал, чтобы Бакуго смеялся. Его смех был резким, рваным, совсем не похожим на тот образ «взрывного капитана», который все знали. Он был настоящим. — Ты смеёшься, — сказал Изуку. — А ты нет? — спросил Бакуго. И Изуку понял, что тоже смеётся. Они лежали на холодном льду, переплетённые, как после драки, и смеялись. Над чем? Над падением? Над тем, что четвёртый прыжок снова не удался? Над тем, что Бакуго только что сыграл роль живой подушки? Наверное, над всем сразу. Над тем, как глупо, страшно и прекрасно всё это было. — Ещё раз, — сказал Бакуго, когда смех утих. — Что? — Прыжок. Сделаем ещё раз. — Сейчас? — Изуку не двигался с места. Ему было тепло. Уютно. Не хотелось вставать. — Нет, через год, — саркастично ответил Бакуго. — Конечно, сейчас. Вставай, Деку. Ты тяжёлый. — Ты сказал, что я лёгкий. — Я соврал. Изуку рассмеялся снова, оттолкнулся от груди Бакуго и встал. Протянул руку. Бакуго посмотрел на неё, хмыкнул и позволил себя поднять. — Твоя толстовка промокла, — сказал он, отряхиваясь. — Твоя толстовка, — поправил Изуку. — Я в ней только катаюсь. — Теперь моя, — Бакуго дёрнул за край оранжевой ткани. — Я её уже подарил. Забудь. Они стояли в центре катка, тяжело дыша, глядя друг на друга. Между ними было расстояние в полшага, и каждый мог сделать этот шаг, но никто не решался. — Четверной, — напомнил Бакуго. — Четверной, — кивнул Изуку. Он отошёл к борту. Собрался. Разогнался. --- Киришима искал Бакуго уже полчаса. После вечерней тренировки капитан исчез, не сказав ни слова. Обычно он уходил последним, но сегодня просто выскочил из раздевалки, даже коньки не снял. Киришима подождал десять минут. Потом двадцать. Потом забеспокоился. — Тодороки, ты не видел Бакуго? — Он пошёл на основной каток, — ответил тот, не отрываясь от телефона. — Зачем? — Не спрашивай. Киришима надел куртку и пошёл к арене. Дверь в основной зал была приоткрыта — странно, обычно её закрывали на ночь. Он заглянул внутрь. Свет был выключен. Только лёд сиял в темноте, подсвеченный уличными фонарями через окна под крышей. И на этом льду, в центре, лежали две фигуры. Одна — в чёрной футболке. Вторая — в оранжевой толстовке, которую Киришима узнал бы из тысячи. Та самая, пропавшая три недели назад. С фамилией Бакуго на спине. Они лежали, переплетясь, и смеялись. Киришима замер. Он не мог поверить своим глазам. Бакуго — тот самый Бакуго, который никогда не улыбался, который рычал на всех, кто приближался, — лежал на льду и смеялся. А сверху на нём сидел зелёный фигурист, который ещё месяц назад истекал кровью на этом же самом месте. — Ого, — тихо сказал Киришима сам себе. Он хотел окликнуть капитана. Хотел войти и спросить, что здесь происходит. Но что-то остановило его. Может быть, взгляд Бакуго. Мягкий, непривычный, такой, каким Киришима никогда его не видел. Может быть, то, как фигурист поправил выбившуюся прядь зелёных волос. Может быть, то, как они оба забыли обо всём на свете — о тренировках, о травмах, о завтрашних матчах. О том, что кто-то может их увидеть. Киришима улыбнулся. Тихо, одними губами. Потому что понял: он только что увидел то, что не предназначалось ни для чьих глаз. Что-то личное. Что-то настоящее. — Удачи тебе, капитан, — прошептал он. И, не издав ни звука, закрыл дверь. В коридоре он прислонился к стене, чувствуя, как внутри разливается тепло. Не от отопления. От чего-то другого. — Ты его нашёл? — спросил Тодороки, выходя из раздевалки. — Нашёл, — кивнул Киришима. — И что он там делает? — Смеётся, — сказал Киришима. — Впервые в жизни — смеётся. Тодороки поднял бровь. Хотел спросить подробности, но посмотрел на лицо Киришимы и передумал. — Пойдём, — сказал он. — Оставим их. — Оставим, — согласился Киришима. Они ушли. А за дверью, на льду, двое всё ещё лежали и смеялись, и никто не мешал им быть собой. — Четверной, — сказал наконец Бакуго, вытирая слёзы — от смеха. — Четверной, — вздохнул Изуку, но не двинулся с места. — Деку. — Мм? — Ты всё ещё сидишь на мне. — Знаю. — Это неудобно. — А мне удобно, — улыбнулся Изуку. Бакуго посмотрел на него долгим взглядом. Потом обхватил руками за талию и перекатился, меняясь местами. Теперь он был сверху. — А так? — спросил он, глядя сверху вниз. Изуку покраснел. Сердце колотилось где-то в горле. — Тоже удобно, — прошептал он. Они лежали в тишине. Лёд холодил спину, но внутри было горячо — от дыхания, от близости, от того, что никто из них не знал, как назвать то, что между ними происходит. — Деку, — сказал Бакуго. — Да? — В следующий раз, когда упадёшь — я снова поймаю. Но ты должен прыгать чисто. Чтобы я не боялся. — Ты боишься? — удивился Изуку. — Каждый раз, — тихо сказал Бакуго. — Когда ты взлетаешь, я боюсь, что ты не приземлишься. Он перекатился на спину, убрал руки. Лег рядом, глядя в потолок. — Поэтому давай. Сделаем этот прыжок. Чтобы я перестал бояться. Изуку повернул голову. Посмотрел на профиль Бакуго — резкий, красивый, напряжённый. — Хорошо, — сказал он. — Сделаем. Он встал. Отряхнулся. Протянул руку. Бакуго взял её. Они сделали этот прыжок. Не с первого раза, не со второго. Но в ту ночь, когда луна светила сквозь окна арены, а за дверью никто не подглядывал, Изуку Мидория приземлил свой первый четверной лутц после травмы. Бакуго не аплодировал. Не кричал. Просто стоял в двух метрах, смотрел и улыбался. Той самой улыбкой, которую никто никогда не видел. Кроме Деку. — Получилось, — выдохнул Изуку. — Получилось, — кивнул Бакуго. — Ты видел? — Видел. — И как? Бакуго подошёл. Поправил сползшую с плеча оранжевую толстовку. — Ты был прекрасен, — сказал он. — Как в первый раз. Изуку не знал, что ответить. Поэтому просто улыбнулся. А на трибунах, в темноте, уже никого не было. Киришима ушёл. Тодороки ушёл. Только лёд, луна и двое, которые наконец-то перестали бояться.