The ice that gave you to me//Лёд подаривший мне тебя

Прошёл месяц. Месяц реабилитации, месяц боли, месяц ночных встреч на пустом катке. Изуку и Бакуго теперь знали расписание друг друга лучше, чем своё собственное. Если Деку не спалось — он писал одно слово: «Лёд?». Бакуго отвечал всегда. Даже в три ночи. Даже если сам только что вернулся с выездного матча. Они катались в тишине. Иногда разговаривали. Чаще — нет. Изуку делал простые элементы, Бакуго — свои хоккейные круги. Но между ними было то, что не требовало слов. Врач наконец разрешил прыжки. — Четверные? — спросил Изуку, затаив дыхание. — Начинайте с двойных, — строго сказал врач. — Через неделю — тройные. Четверные — если колено не будет болеть. И никаких падений на больную ногу. — Понял, — кивнул Деку. Но Всемогущий заметил, как загорелись его глаза. Четверной лутц — его коронный прыжок, тот самый, который не давался до травмы — теперь маячил на горизонте, как обещание. Первые тренировки были мучительными. Изуку падал. Снова и снова. Двойной аксель — чисто. Тройной сальхов — с помаркой. Тройной лутц — падение, падение, падение. Нога подгибалась в воздухе, тело не слушалось, страх сковывал мышцы. — Ты боишься, — сказал Всемогущий после десятого падения. — Боишься приземлиться на правую ногу. — Не боюсь, — соврал Изуку, поднимаясь со льда. — Боишься, — повторил старый тренер. — И это нормально. После такой травмы — нормально. Но если ты не перестанешь бояться, ты никогда не вернёшь свой прыжок. Изуку знал это. Но знание не помогало. В ту ночь он снова не спал. Написал Бакуго: «Лёд?». Ответ пришёл через минуту: «Через 20 минут». Когда Изуку приехал в «Юэй», Бакуго уже был там. Сидел на скамейке, затянутые коньки, термос с кофе — уже традиция. — Слышал, ты сегодня падал, — сказал он вместо приветствия. — Откуда? — удивился Изуку. — Киришима видел. Он приходит пораньше, чтобы поболтать с твоей Ураракой. Изуку покраснел. Очако и Киришима действительно начали общаться в последнее время — но это было не его тайной. — Падал, — признался Деку. — Десять раз. Не могу приземлиться. Нога не слушается. Бакуго кивнул. Никаких «я же говорил» или «сам виноват». Просто кивнул и подвинулся, освобождая место на скамейке. — Садись. Рассказывай. Изуку сел. И рассказал всё — про страх, про колено, про то, что он чувствует себя сломанным не только физически, но и внутри. — Я боюсь, — сказал он, глядя в пол. — Боюсь, что никогда не верну свой четверной. Что травма сломала меня навсегда. Бакуго молчал. Пил кофе. Смотрел на лёд. — Знаешь, что мне сказал тренер, когда я порвал связки в прошлом сезоне? — спросил он наконец. — Что? — «Ты слабак, Бакуго. Если боишься — убирайся с моего льда». Изуку поднял голову. — И что ты сделал? — Взбесился, — усмехнулся Бакуго. — И пошёл тренироваться. Падал, вставал, падал снова. Через две недели я забил победный гол в финале. — Ты не боялся? — спросил Изуку. — Боялся, — тихо сказал Бакуго. — До усрачки. Но я не мог позволить страху выиграть. Он поставил термос, встал. Протянул руку Изуку. — Давай. Покажешь свой лутц. — Сейчас? — Изуку округлил глаза. — Но врач сказал... — Врач не здесь, — перебил Бакуго. — И я не прошу тебя прыгать на полную силу. Я прошу показать мне, как ты это делаешь. До прыжка. Разгон, толчок, вращение. А приземляться будем на две ноги. Изуку посмотрел на его руку. Потом в глаза. В них не было насмешки. Было что-то другое — требовательное, жёсткое, но тёплое. Он взял руку. Они вышли на лёд. Бакуго отошёл к борту, скрестил руки на груди. — Давай. Разгон. Изуку оттолкнулся. Лёд привычно скрипнул под коньками. Он разогнался до середины катка — там, где обычно начинал прыжок. — Тормози, — сказал Бакуго. Изуку замер. — Твой разгон, — Бакуго подъехал к нему. — Ты слишком напряжён. Плечи зажаты, голова опущена. Ты не едешь — ты бежишь от страха. — Я не... — Не ври, — отрезал Бакуго. — Я вижу. Сделай ещё раз. Но на этот раз — смотри вперёд. Не на лёд. На меня. Изуку кивнул. Отошёл к борту. Разогнался. Смотрел прямо на Бакуго — на его оранжевую толстовку (свою собственную, не ту, что он отдал), на его спокойное лицо, на руки, скрещённые на груди. — Лучше, — сказал Бакуго, когда он остановился. — Но всё ещё не идеально. Теперь толчок. Без прыжка. Просто покажи, как ты отталкиваешься. Изуку сделал толчок — левой ногой, зубцовый. Получилось слабо, неуверенно. — Слабо, — констатировал Бакуго. — Ты боишься перенести вес на правую ногу. А без этого толчок не будет мощным. — Я знаю, — тихо сказал Изуку. — Но не могу. — Можешь, — сказал Бакуго. — Я тебя поймаю. — Что? — Если упадёшь — я поймаю. Давай. Ещё раз. Изуку посмотрел на него. Бакуго стоял в двух метрах, руки вытянуты вперёд — не для объятий, для страховки. Как тренер. Как... друг. Он оттолкнулся. Сильнее, чем в прошлый раз. Тело вспомнило — мышцы, суставы, даже колено, которое уже не болело. Толчок получился чистым, мощным. — Хорошо, — сказал Бакуго. — Теперь вращение. В воздухе. Тоже без приземления. Просто войди в прыжок и выйди на две ноги. Изуку разогнался. Прыжок — раз, два, три, четыре. В воздухе он почувствовал страх — тот самый, липкий, который сковывал ноги. Приземление — на две ноги, коряво, но без падения. — Почти, — сказал Бакуго. — Но ты скручиваешь корпус. Из-за этого уходишь в сторону. — Откуда ты знаешь? — выдохнул Изуку. — Я тебя смотрел. На видео. Сотню раз. Твоя ошибка всегда в одном и том же. Бакуго подошёл к нему вплотную. Взял за плечи — грубо, но не больно. Развернул. — Смотри, как надо. И он начал показывать. Не на словах — на деле. Хоккеист, который никогда не учился фигурному катанию, объяснял фигуристу, как прыгать. Потому что он смотрел. Потому что он запомнил каждое движение. Потому что ему было не всё равно. — Ты должен чувствовать ось, — сказал Бакуго, крутанувшись на месте. — Как волчок. Если ось уходит — прыжок рассыпается. Изуку смотрел на него, раскрыв рот. — Откуда ты... — начал он. — Я же сказал: я смотрел твои видео, — перебил Бакуго. — Все. Медленно, с паузами, с повторениями. Я знаю твою технику лучше, чем ты сам. Он помолчал. Добавил тише: — Потому что я хочу, чтобы ты сделал этот прыжок. Не для меня. Для себя. Чтобы ты перестал бояться. Изуку почувствовал, как к горлу подступил ком. Он сглотнул. — Хорошо, — сказал он. — Ещё раз. — Ещё раз, — кивнул Бакуго. — Я здесь. Изуку разогнался. Смотрел вперёд — на Бакуго, на его напряжённое лицо, на готовые поймать руки. Толчок. Вращение. Раз-два-три-четыре. Приземление — на правую ногу. Чисто. Он устоял. — Да! — вырвалось у Изуку. Бакуго не улыбнулся. Но его плечи опустились — как будто он выдохнул то, что держал внутри. — Ещё раз, — сказал он. — Ещё раз, — согласился Изуку. Они повторили это десять раз. Двадцать. Изуку падал, вставал, падал снова. Бакуго ловил, поправлял, заставлял делать заново. Ни одного лишнего слова. Ни одного упрёка. К четырём утра Изуку мог приземлять тройной лутц с закрытыми глазами. — Четверной, — сказал он, тяжело дыша. — Я хочу попробовать четверной. — Нет, — отрезал Бакуго. — Почему? — Потому что ты устал. И потому что я не хочу, чтобы ты снова упал. Изуку хотел возразить, но Бакуго подошёл и положил руку ему на плечо. — Завтра, — сказал он. — Приходи завтра. Я буду здесь. Изуку посмотрел на его руку. Тёплую, несмотря на холод. Сильную, но осторожную. — Ты придёшь? — спросил он. — Я всегда прихожу, когда ты пишешь, — ответил Бакуго. Они сидели на скамейке, пили остывший кофе, смотрели, как за окном светает. Изуку чувствовал, как ноет колено, как дрожат мышцы, как болит каждый сантиметр тела. Но внутри было тепло. — Бакуго, — сказал он. — Мм? — Ты знаешь, что делаешь это не только для меня? Бакуго повернул голову. — Что ты имеешь в виду? — Ты сам боишься, — тихо сказал Изуку. — Не за меня. За себя. Потому что если я смогу вернуться после травмы — значит, и ты сможешь, если что-то случится. Бакуго замер. Открыл рот, чтобы возразить — и закрыл. Потому что Изуку попал в точку. — Ты слишком умный для фигуриста, — буркнул он наконец. — А ты слишком добрый для хоккеиста, — улыбнулся Деку. — Я не добрый, — рявкнул Бакуго. — Ты пришёл в четыре утра ловить меня, чтобы я не упал, — сказал Изуку. — Если это не доброта — то что? Бакуго отвернулся. Но его уши снова покраснели. — Заткнись, Деку, — сказал он. — И пей кофе. Они пили кофе молча. А когда солнце поднялось над крышей арены, Бакуго встал. — Завтра, — сказал он. — В десять вечера. — А тренировка? — удивился Изуку. — У тебя же матч завтра. — Матч в шесть. К десяти я освобожусь. Изуку хотел сказать, что это слишком поздно, что Бакуго будет уставшим, что не надо жертвовать сном ради него. Но вместо этого сказал: — Я буду ждать. Бакуго кивнул. Надел рюкзак, направился к выходу. На пороге остановился. — Деку. — Да? — Твой лутц. Тот, что сегодня. Он был хорош. Изуку улыбнулся. — Спасибо. — Не благодари. Просто... сделай завтра четверной. Он вышел. Дверь закрылась. Изуку остался сидеть на скамейке, сжимая в руках пустую крышку от термоса. На коленях лежала чужая толстовка — та самая, с фамилией Бакуго. Он надел её сегодня случайно. Или не случайно. Он посмотрел на вышитые буквы. B-A-K-U-G-O. Семь букв, которые теперь значили для него больше, чем просто фамилия. — Завтра, — прошептал он. — Я сделаю это для нас обоих.